Coffee, Denver and Jazz

@Chaos_s твик, ты серьёзно?! "влюблён в крейга такера?"

@tweeek_TWeak

Да. Я изучил этот вопрос

      Что можно назвать любовью? Ранее я никогда не задавался этим вопросом всерьёз. Свои рассуждения я вывел к острой дилемме: я тревожный или я инфантильный?       В возрастной психологии есть любопытные понятия: «социальная ситуация развития», «ведущая деятельность» и «центральное новообразование». Первый термин обозначает специфичную для определённого возраста систему взаимоотношений индивида и окружающего его социального и природного мира; второй характеризует такой вид уникальной деятельности, которая на определённом возрастном этапе наиболее эффективно стимулирует изменение в психологических процессах и способствует становлению личности; третье понятие собирает в себе два предыдущих и описывается как новый тип строения личности и деятельности, влияющий как на внутреннюю, так и на внешнюю жизнь. Так, подростковому возрасту присуще чувство взрослости — новообразование, проявляющееся в процессе активного формирования самосознания на фоне социальной ситуации в лице школы и ведущей деятельности в форме общения. Оно может быть как субъективным, так и объективным: при первом варианте подросток лишь симулирует «взрослость»: позволяет себе выпивать и курить, находится на улице по ночам, не советоваться ни с кем; при втором варианте подросток берёт на себя реальную ответственность за совершаемые им поступки. Любовь для данного этапа — это фикция, новая возможность общаться, границы проницаемы; «мы — одно целое, и если мы не будем вместе хоть минуту — мы умрём».       Я всё чаще ловлю себя на мысли, что я остался где-то там, пару лет назад. Я субъективен и безответственен.       Подобные инфантильные мысли в отношении любви могут посетить и взрослого человека. Название этому — тревожный тип привязанности. Из тревожно-избегающего и тревожно-озабоченного я предпочитаю относить себя ко вторым. Для параноиков — для меня — любовь является угрозой, а не укрытием. Глубинная установка заключается в мыслях о том, что любовь надо заслужить: быть красивым, быть умным, быть начитанным, уметь хорошо выступать на сцене. А ещё лучше — быть не просто хорошим в этих делах, а быть лучшим. Отцовские наставления говорят во мне сквозь годы: «Мы вложили в тебя столько знаний и возможностей». Он не злился, он не возлагал надежды, он не ронял комментариев. Попытался предоставить мне возможность проявить себя, когда после моего возращения приказал описать кофе — я разочаровал.       Это напоминает игру на фортепиано. Если преподаватель делает тебе замечания, то он видит потенциал. Если он молча слушает, то надежд на тебя уже нет.       Тревожникам характерна руминация. Я часто задумываюсь о всех событиях, которые мне приходилось пережить. В колледже я попал в день сурка, воспроизводя в голове все те образы, что были передо мной в ту ночь.       Как ответить на придуманный мной же вопрос? Какое описание больше характеризуем меня: подросток или тревожник? Вероятнее всего, оба варианта, ведь и тем, и другим чуждо взрослое восприятие любви. Что такое любовь? Любовь — это сложный комплекс чувств. Любовь проявляется и психически, и физически.       «Физически» — это слово заставляет меня зациклится на своих мыслях. Однажды, ещё на прошлой неделе, я ловил себя на рассуждении о том, что и я, и Крейг отличаемся «приставучестью»: я — ментальной, он — физической. Касания — это так… Интимно? Даже касание родственников — это табу. Тогда почему его хочется обнять ещё раз? Это попытка познать его способ любить или моё личное желание?       Что значит любить для Крейга Такера?       Что значит любить и что значит позволять любить себя?       Где эта тонкая грань между тем, чтобы позволять любить себя и любить в ответ? Если я позволяю себя касаться, то я позволяю себя любить или я настолько сам полюбил человека, что перестаю чувствовать к тактильности презрение?       Господи, какой стресс!       Но я должен попытаться и что-то предпринять. Иными словами, я счёл, что любовь — это язык тела, и моя главная страсть — касаться рук Такера. И я придумал гениальный способ добиваться этого без подозрений.

***

      Крейг Такер всегда внимал моим рассказам о кофе. Должно быть, его интересовала эта тема также сильно, как и меня; я же нашёл в этом хорошую возможность коснуться его. Ещё с утра я невзначай спросил его о желании потренироваться в приготовлении кофе — и получил горячий одобрительный ответ.       Заняться этим решено было в «#two-six-three». Я был готов отдать все заработанные деньги на впустую сваренные напитки — настолько сильно меня съедало изнутри желание.       — Начнём с самого начала?       Крейг кивнул. Хлопнув в ладоши, я преступил к своему рассказу.       Самое базовое знание, которое должен зарубить себе на носу каждый бариста, заключается в понимании типологии кофе. С биологической точки зрения, кофе представляет из себя род, к которому относится почти сотня видов растений. Самыми масштабными по производству являются арабика и робуста. Арабика представляет из себя наиболее распространённый вид кофе. Привередливый к условиям для выращивания, он обладает повышенным кофейным ароматом и вкусом. Робуста считается менее изысканным сортом за счёт не такого ярко выраженного привкуса, при этом содержание кофеина в нём гораздо выше, чем в арабике. Деревья этого вида более устойчивы к перепадам температуры и неблагоприятным погодным условиям. Зачастую для идеального соотношения аромата и кофеина в составе, зёрна двух этих сортов перемешиваются.       Для приготовления мы выбрали десять напитков. Я пояснил Крейгу, как нужно оценивать и наслаждаться кофе. В первую очередь нужно обратить внимание на аромат — он может быть сладкий, насыщенный, пряный, освежающий. Далее идёт вкус — такое комбинированное восприятие ощущений от аромата до послевкусия, оцениваемое при разных температурах. Следующим критерием выступает послевкусие — «продолжение» вкуса, которое ощущается на нёбе после глотка; оно описывается характером и продолжительностью: сладкое, непродолжительное, насыщенное. В описании кислотности акцент делается на интенсивность (ниже среднего, средняя, выше среднего), качество (сладкая, сочная, яркая) и тип (яблочный, лимонный, винный, молочный). Тактильные ощущения напитка во рту складываются в понятие тело кофе; оно может быть гладким обволакивающим, шелковистым и бархатистым. Конечное описание напитка называется балансом — в нём описывается синтез всех выше указанных критериев.       Начали мы с эспрессо. Напиток, изобретённый в первой половине прошлого века, является основой каждого вида кофе, который можно встретить в «#two-six-three». Приготовление эспрессо представляет из себя процесс, при котором бариста под высоким давлением проливает горячую воду через спрессованный молотый кофе. Напиток, состоящий из двух чистых шотов эспрессо называется доппио, из трёх — триппло. В зависимости от количества проливаемой воды выделяется ристретто и лунго: первый готовится на меньшем, чем в классическом варианте, количестве жидкости, второй — на большем. Если описать эспрессо по всем критериям, то можно сказать, что кофе обладает интенсивным ароматом зёрен, долгое послевкусие оставляет сладковатые оттенки, баланс характеризуется гармонией горечи и кислотности, а текстура обволакивает нёбо. Ристретто отличается от классического эспрессо большей кислотностью и плотностью, лунго — водянистостью и горечью.       Следующим на очереди было капучино. Данный вид кофе обрёл свою нынешнюю форму к тридцатым годам прошлого века, когда широкое распространение получило приготовление эспрессо через специальные машины. Золотой состав капучино можно описать по формуле 1:1:1, где первая треть — шот классического эспрессо, вторая — горячее молоко, третья — взбитая молочная пена. Аромат — насыщенный и многослойный, ощущается яркое сплетение ноток тёмного шоколада и орехов; молоко придёт напитку сладковато-сливочный запах. Послевкусие выражается мягкой горчинкой и молочной сладостью, напоминающей тягучий ирис. Баланс кофе достигается уравновешенностью элементов в составе; в напитке не чувствуется яркая горечь, жирность или кислотность — все ингредиенты выстраиваются в идеальную вкусовую линию, и ни один из них не перетягивает внимание. Текстура капучино бархатистая и плотная; отличительную черту — слой молочной пены — можно описать как упругий и невесомый шлейф.        Следующий вариант — макиато. Существует два основных варианта: итальянский и американский — эспрессо микиато и латте макиато соответственно. Для простого клиента их различие можно описать забавной и бытовой аналогией: чай с сахаром или сахар с чаем. Так, эспрессо макиато представляет из себя напиток, при котором кофе «отмечается» молочной пенкой: на один шот кофейной основы добавляется чайная ложка взбитого молока, создавая на нём своеобразную шапочку; при данном варианте сохраняется концентрированный крепкий горький вкус. Латте макиато же является зеркальным отражением европейского напитка: на большое — около двухсот миллилитров — количество горячего не взбитого молока приходится одна порция эспрессо; такое «отмеченное» молоко наделяет кофе мягким и немного воздушным вкусом. Широкое распространение в Колорадо, как можно догадаться, получил второй вариант — и даже в «У Твиков» в меню отсутствует европейская позиция.       Латте часто путают с капучино. Главным различием между этими напитками является соотношение молока к эспрессо. Если капучино придерживается чёткой формулировки 1:1:1, то латте можно описать как 1:3:1, где на один шот кофе приходится тройная порция горячего молока, закрываемой сверху почти незаметной пенистой шапочкой. В отличии от латте макиато, технология смешивания молока и эсперессо в этом напитке отличается: так, когда в маккиато шот вливается в молочную основу, создавая отличимые слои, в латте создаётся единый и гладкий напиток. Нежный аромат напоминает топлёное молоко с ванилью. Кофе почти не влияет на вкус — он является фоновым акцентом. Послевкусие от латте недолгое и исчезает сразу после глотка. С точки зрения оценивания баланса, данный напиток склоняется к сливочному доминированию со стороны ингредиентов.       По легенде, американо как самостоятельный вид кофе был придуман на территории Италии во время Второй мировой войны: так, западные солдаты находили классический эспрессо слишком горьким и крепким, поэтому начали разбавлять напиток кипятком. С технологической точки зрения, американо отличается от лунго тем, что дополнительная вода проливается не через спрессованный молотый кофе, а добавляется к готовому шоту эспрессо. В зависимости от степени прожарки зёрен, аромат напитка может характеризоваться и как «хлебный», и как «шоколадный», при этом запах и вкус схож с кофейной основой, но отличается меньшей интенсивностью. Идеальным балансом для американо считается такой вариант, при котором вода не затмевает тело напитка, а лишь делает его не таким горьким. Текстура кофе при этом лёгкая и схожая с чаем.       Моккачино можно назвать типичным американским десертом: сладкий, пышный, калорийный. Этот вариант кофе представляет из себя капучино, в основе которого, помимо порции эспрессо, находится белый, тёмный или молочный шоколад. Аромат и вкус похожи на насыщенное горячее какао, и только в конце и при послевкусии появляются пикантные нотки кофейной горчинки. Это сладкое ощущение на долгое время остается на нёбе и в горле в виде крема. Сложный баланс шоколада, молока и кофе позволяет отнести этот напиток скорее к высококалорийным десертам, чем поставить в один ряд с чаем или чистым какао. Плотная, маслянистая текстура за счёт большого количества шоколада в рецептуре с остыванием приобретает вязкость и тяжесть.       Раф, с точки зрения кофе, представляет собой совершенно иной по структуре напиток. При рассмотрении способа приготовления важно отметить, что данный вариант отличен от любого другого тем, что шот кофе, сливки и ванильный сахар взбиваются в единую эмульсию и нагреваются вместе — в отличии от латте. Благодаря этому раф обладает ярко выраженным ванильным ароматом и пломбирным вкусом. Уникальный баланс достигается тем, что кофе в составе напитка выступает в качестве своеобразного ароматизатора жирной основы, а текстура выражается большим количеством пышной сладкой пены.       Передавая каждый стаканчик кофе, я невзначай касался его пальцев. Мог ли я просто попросить его подержать меня за руку? Мог ли я претвориться, что запнулся, чтобы взяться за его ладонь в попытке встать на ноги? Можно ли считать, что этот жест — скрещенные мизинцы — буквально стал для меня символом поддержки? А может я стал чёртовым фетишистом? Так или иначе, я провернул свою аферу десять раз, и я был счастлив.       — Чтобы уловить все нотки напитка, задерживай дыхание, — я обратился к Крейгу и показал это действие на своём примере. — Пройдись языком по нёбу, когда уже сделал глоток — так ты лучше уловишь послевкусие и какой акцент выражен в конкретном напитке.       Он внимал каждому моему действию.       — Почему ты согласился на это всё? Ты же знаешь теорию, как готовить напитки.       Крейг ещё пару секунд повторял действия, которым я его обучил, а потом произнёс:       — У этого латте пряный аромат. Послевкусие долгое, отдаёт молочно-сливочной ноткой. Чуть горчит.       Он протянул мне стаканчик — и я отпил. Он сам приготовил напиток и попытался описать его по всем правилам. Прикрыв глаза, я начал ощущать; этот кофе вызвал у меня неприятные ощущения, перенёс в прошлый месяц, когда я только приехал домой. Латте был точной копией того, что готовил отец — в этот раз мускатный орех я ощутил.       — Ты не описал мускат. В послевкусии он в самом конце возвышается над остальными нотками, отдаёт в нос тонкой нитью. А пряность от имбиря. Клиенты могут не знать состав, и твоя задача точно описать каждую мелочь.       Крейг продолжил отпивать кофе, чтобы уловить всё то, что я приметил. Казалось, я уже забыл, что задавал какой-то вопрос.       — Мне не то чтобы нравится кофе. Меня обучили готовить, но меня не обучили правильно пить, — я посмотрел на Такера. — Ты очень интересно расскажешь. Порой мозг просто нуждается в хорошей лекции от знающего человека.       Меня распирали смешанные чувства. С одной стороны, Крейг Такер уже упоминал, что мои умения и знания в области культуры кофе его удивляют и заставляют самостоятельно изучать теорию и практику приготовления напитков. С другой стороны, эти слова, чёрт возьми, произносит Крейг Такер — как такое может не вызвать смущения и возгласов радости? Сам я считаю свои знания должными. Было бы очень странно, если бы единственного ребёнка семейного, многопоколенного бизнеса не обучали каждой мелочи, связанной с делом; можно сказать, я родился под «счастливой» звездой будущего критика с чуткими обонянием и осязанием. А они, к счастью, были очень чуткими.       Или к сожалению.       В кофейню вошли два человека. Первая — женщина средних, ближе в шестидесяти годам, лет; она была достаточно тучная, с надменным взглядом и хитрыми глазами. Вторая — девушка. Описывать в данный момент времени её хочется меньше всего — она как никто другой мне знакома.       — Добро пожаловать в кофейню «#two-six-three». Что пожелаешь, мисс Тестабургер?       Крейг перехватил моё место на кассе. Сегодня он должен был стоять исключительно на машине, но он просто не мог позволить мне видеть довольное лицо Венди. Даже в такой момент он не предаёт себя и называет её исключительно по фамилии.       Мы бессильны. Она клиент.       — Вишнёвый глинтвейн, без льда.       Это была та позиция, которую ещё на прошлой неделе я предлагал ввести в меню как прибыльную. Как иронично, что именно этот человек заказал именно этот напиток; или она знала, что его автором являются я?       Крейг принялся за приготовление. Глинтвейн в нашей кофейне представляет из себя безалкогольный напиток на основе сока. Вариант, который заказала Венди, предполагает в своей основе смешивание апельсинового и вишнёвого соков в пропорции 1:5 соответственно. В состав добавляются яркие пряности: палочки корицы, бутоны гвоздики, молотый имбирь. Смесь нагревается до ста шестидесяти семи градусов и после приготовления обычно остужается льдом.       Я слышал, как Венди и её спутница — как я предполагаю, это была её мать — нарочно говорят об успехах Тестабургер в профессии журналиста. Делается ли это специально передо мной или это простая случайность? Очевидно, первый вариант.       После произошедшего на День независимости я полностью заблокировал Венди во всех мессенджерах; возможно, я бы очень пожалел за данный поступок, если бы на меня попытались повесить больше вины за скандал с веществами, но в целом мне повезло выйти сухим из воды. Единственные проблемы, который возникли у меня, по большей части связаны с репутацией в городе.       Как изменилось моё положение? Все знали меня в лицо и по имени, все знали, что я работаю в кофейне на главной улице. Репутация и популярность моих родителей сыграли со мной злую шутку: если в детстве я был ребёнком, который часто мелькал на городских праздниках как отпрыск организаторов, то сейчас я был предателем своей семьи. Меня стали часто освистывать на улице, а порой это внимание переходило все рамки, и обидчики — по обыкновению в лице шайки Картмана — приходили прямо ко мне на рабочее место. До физического давления дело не доходило.       Мысли заполнили воспоминания о прошедшем месяце. Мне оставалось только прибрать столы от предыдущих клиентов. Через какое время все забудут про меня? Южный Парк — маленький городок, и шумиха в нём держится какое-то время, пока не наступит новая сенсация. Жители не ненавидят меня, жители просто хотят ненавидеть что-то.       Я слышал регулярные смешки и перешёптывания со стороны Венди. Я бы продолжил не замечать их, если бы меня не окликнули:       — Твик? Есть возможность поговорить?       Венди постучала кулачками друг от друга — как же это действие напоминает жесты Баттерса. Я окинул взглядом Крейга. Если она хочет задать мне вопрос как работнику, то я обязан её выслушать; говорить с ней как со знакомой не было никакого желания.       Я вздохнул:       — Конечно. Я могу что-то подсказать?       Я увидел на её лице довольную ухмылку:       — Прости, что всё так вышло. Я не ожидала такой реакции общественности.       Лживая сучка. Ты своей рукой написала каждую строчку той статьи, ты сама выбрала дату, в которую все жители города откроют газету. Помнится, Марш припоминал, что во время отношений с ней он постоянно ощущал себя дураком: Венди то и дело отменяла встречи, парные образы, меняла планы — и всё втихую, без предупреждения. Не думал, что я окажусь в подобной же ситуации.       — Ты обещала мне анонимность. А по итогу мало того, что сообщила об инсайдере, так ещё и имя моё прописала большими буквами.       Венди пыталась отшутиться. Она махала рукой и неуместно улыбалась.       — Понимаешь, главный принцип журналистики — это служение правде и праву граждан на получение достоверной информации, — она на секунду прервалась и сделала глоток глинтвейна, сморщившись от температуры. — А какая правда без авторитетных источников и инсайдов?       Её спутница начала собирать свои вещи.       — Я не вижу смысла ссориться с тобой, тем более на рабочем месте. Ты сделала мою жизнь ещё сложнее — надеюсь, что хотя бы тебе стало от этого лучше.       Она сидела с явной гордостью от своего поступка и нашего разговора. Краем глаза я заметил, как мать Венди уронила со стола чек от покупки. Тестабургер подала голос:       — Кажется, уборка зала входит в твои обязанности, Твик.       Это был акт унижения. Горло сжимало неприятное чувство, будто сейчас из глаз польются слёзы, но мне оставалось соблюсти это замечание — Венди была права. Я ловил на себе её взгляд, когда опустился на корточки; она дважды ударила ногтями по столу, будто это был какой-то знак, и её мать убрала свою сумку со стола, задев стаканчик с напитком. Горячий глинтвейн упал возле меня, и только небольшая его часть попала мне на руку.       Я отдёрнулся и зашипел, а Венди с полным удовлетворением встала со своего места:       — Мама, как же так получилось? Твик, надеюсь ты не поранился. Я очень, — она протянула последнее слово, — очень переживаю за сотрудников сферы общественного питания и защищаю их права на предоставление им полной медицинской страховки.       Больно.       Нет, Венди. Ты переживаешь только за себя и за своё положение в социуме. Даже сейчас ты пришла сюда поддержать общественное веянье и задеть меня.       Больно.       К сожалению, у меня чуткое обоняние и осязание.       — Ты первая, кто решил унизить меня физически.       Она без стеснения улыбалась.       — Это всё только случайность.       Она быстро, как будто невесомым шагом, ушла из кофейни; кажется, я мог увидеть, как она огляделась на меня, закрывая за собой и своей спутницей дверь. На столике она оставила жалкие два доллара чаевых — какая блядская ирония, Венди.       — Иди сюда, — Крейг подозвал меня. — Возьми лёд и не трогай кожу руками.       Он растянул тканевую салфетку и завернул в неё пару кубиков льда; я приложил компресс к месту ожога.       — Сучка.       — Она специально. Я просто удивлён, — я перевёл дыхание. — Удивлён, что из всех людей она стала первой, кто не просто кидал смешки в спину, а дошёл до физического проявления буллинга.       Сколько проблем я приношу в этой кофейне? Сколько проблем я приношу ребятам? Всё это остаётся только пережить — как в колледже пришлось пережить Событие. В такие моменты я вспоминаю Баттерса: действительно ли это счастливая грусть? А когда мне, собственно, было хорошо, чтобы сейчас было плохо?       Единственным человеком, кому я не хочу приносить проблем, является Крейг Такер. Мой единственный друг, которому я обязан крышей над головой и центами, на которые я могу позволить себе крошки еды — вот кто точно не должен ощутить на себе неприятности. Кажется, он выбрал самый худший вариант из тех, кому можно открыть хотя бы часть своих переживаний.       А переживания ли это? Терзают ли Крейга мысли, которыми он со мной делится? Или я обычный друг, которому не доверяют настолько сильно, чтобы показать слабые стороны?

***

      Ещё считанные дни назад я считал, что горный тихий город в Колорадо — это место, где легко дышать. Место, где тебя не душит общество.       Я ошибался.       Управляющим кофейни было решено не показывать меня посетителям. На ближайшее время меня отправили работать в подсобное помещение и на приёмку новых ингредиентов.

***

      Неправильным будет жаловаться на своё положение. Меня могли молча выкинуть на мороз или со скандалом уволить. Но меня оставили, сократили число рабочих часов при сохранении зарплаты — это ли не счастье? Скромный человек определённо бы возрадовался.       Но я эгоист. Я хочу быть рядом с Крейгом. Я хочу варить кофе. У меня забрали те два занятия, которыми последние недели я дышал. Сейчас я разбит.       Меня отпускают домой после первого часа дня. Машины с доставками приезжают ранним утром из Денвера; я успеваю разобрать товары к десяти часам, прибраться дочиста к двенадцати и заполнить вчерашние чеки к часу. Оставаться в кофейне странно: кто находится на работе после того, как сам начальник отпустил домой?       Я непростительно рано оказываюсь в коммуне; раньше, чем все остальные. Порой я не верю, что я действительно живу в месте, с таким отталкивающим названием. Но сожительство Такера, Донована, Волмера и Блека значительно отличается от университетских братств: в колледже совместное проживание вызвано необходимостью быть сплочённой группой из-за общей цели; ребята же объединились вместе из-за желания в общем времяпровождении. Идея снимать дом вместе посетила Блека, и именно он занялся её реализацией. Толкин очень боялся потерять контакт со всеми своими друзьями. Я же предполагаю, что он лукавит; самой главной причиной для переживаний был главный интроверт группы, Крейг Такер, который в любой момент ради заработка мог свернуть на грязную дорожку — чего только стоит его общение с Венди. Он бы ни за что не согласился становиться обузой для Блека, поэтому к авантюре присоединились и другие.       Первое время мне было неловко. Просторный дом стоил немалых денег, а за первый месяц моего проживания оплату внёс Токен, тот самый тихий мальчик из моего детства, дружбу с которым первым в классе завязал я. Когда на четвёртом году обучения он примкнул к группе Такера, я переживал, что он подвергнется его бандитскому влиянию; сейчас я понимаю, что Крейг уже тогда помог Блеку. Помог просто, как он умел: молчанием, выслушиванием, нахождением рядом. Сейчас Токен отражает всем свою доброту, и я стал одним из тех, кто её удосужился.       Взамен я могу дать немногое. А как же хочется быть полезным!       Толкин не выразил никаких эмоций по поводу случившегося четвёртого числа. Джимми отшутился. Клайд сменил гнев на милость. И только Крейг искренне проникся к моей ситуации.       Порой у меня случаются периоды отмены; короткие приступы продолжительностью до получаса. Тело в такие моменты попеременно горит и знобит, а руки трясутся — как же мне повезло, что кодеин не вызывает такой разрушительной зависимости. А может на это влияет опыт отмены мета в колледже?       Я предпочитаю не задумываться о таком.       Такер стал со мной более мягким. Во время ломки он придерживает плечи, приносит мне ободок, чтобы я убрал с лица волосы, накидывает на колени плед и приносит ледяную воду. Я чётко знал, что он пытается сделать — Баттерс в прошлом октябре делал то же самое. Должно быть Стотч — очевидно более проницательный человек чем я — уже тогда догадался о причиных моего состояния. Быть может, он знает о всех манипуляциях в «У Твиков»?       Ключ в замочной скважине со скрипом провернулся. Только у одного человека, живущего в этом доме, бородка ключа сточились за постоянным использованием — у Клайда. Я посмотрел на часы: время — три часа вечера. Сегодня он необычайно рано.       Хотя откуда мне знать, как долго сидят там, откуда он пришёл?       Сегодня с самого утра Клайд был непохожим на себя. Обычно весёлый и дерзкий, он не пришёл на завтрак, не играл на скрипке, не включал за весь этаж музыку. Я попытался расспросить Токена, в чём причина такого поведения — он ответил, что сегодня день рождения матери Клайда. Каждый год на её день рождения Донован ходит в церковь. Ко всеобщему удивлению, он является истинным католиком.       Он старался войти медленно, не мешая тем, кто мог находиться дома — это было совсем не в духе Донована. Как же сильно он может поменяться в нужный момент; это я приметил ещё во время нашей первой встречи после выпуска, в кофейне: на протяжении получаса он забалтывал меня, чтобы потом сказать, что задерживал меня по просьбе Крейга.       За время нашего общения я сильно поменял мнение о Доноване. Мистер Гаррисон часто называл его глупым и придурковатым; в школе он не отличался хорошими знаниями в точных науках или естествознании. Несмотря на все попытки стать членом спортивной команды города — которые он совершал, по его собственным заверениям, для привлечения внимания Бебе Стивенс — Клайд всегда был крепкого, полноватого телосложения. Но его истинный талант, как я выяснил позднее, заключался в творчестве. Он играет — как вкусно он играет! — на целом спектре музыкальных инструментов: акустической гитаре, саксофоне, скрипке. Но главной его страстью, на удивление, оказался кинематограф. Некогда самый глупый мальчик школы мог с необычайной тонкостью прочувствовать эмоциональный момент, описать причины постановки определённого ракурса в кадре, описать значение гаммы картинки, рассказать как перенесли книжное произведение на экраны и как сгладили сюжетные углы. Он поступил в колледж Искусств и науки Колорадского университета в Боулдере со стипендией, но отказался поехать туда до тех пор, пока все его друзья не смогут покинуть Южный Парк с ним. Естественно, Крейг понимал, что он и есть тот человек, который не может себе позволить переезд — а Клайд не торопил и бросил свою возможность ради Такера.       Клайд Донован в этом отношении был настоящим другом. Ещё обучаясь в школе, я приметил его коммуникацию с людьми. Толкин Блек и Крейг Такер доверяли ему безоговорочно; они могли в дружеской манере пошутить друг над другом, но допускать такое поведение со стороны людей не из их компании ребята не собирались. Со временем Донован стал «подушкой для слёз» со стороны девушек не только нашего класса, но и всей школы; на руку ему сыграла эмпатия и безотказность. С Крейгом он дружил с самого детства, ещё до школы — раньше их дома были по соседству, а их родители любили проводить совместные ужины.       Клайд оказался куда приятнее и терпеливее многих.       Какой же я придурок, раз считал иначе.       Он застал меня на кухне.       — Ой, Твик, — он начал тихо, непохоже на себя. — Твик! Как ты, парень?       Он попытался натянуть улыбку. Успешно. Но я уже успел увидеть его реальные эмоции.       Я не могу осуждать тебя за грусть. Ты пришёл оттуда, где радоваться не принято.       — Как всё прошло?       А стоит ли лезть?       Клайд опустил голову, а тело его пробила дрожь — и он дёрнулся, обняв себя за плечи.       — Ты же не будешь осуждать, если я совсем немного времени не буду притворяться дурачком?       Ох, Клайд…       — Мне надо успокоиться до прихода Рисс, — он снял очки и поправил волосы в попытке прихорошиться.       Сегодня у нас остановится Кларисса Донован. Она приехала в Южный Парк на два дня с целью навестить мать. Как только она сошла с самолёта, тут же отправилась в церковь.       — Я всегда был таким плаксой. Крейг всегда успокаивал меня, всё детство. А когда мама... Умерла... Когда мама умерла, я уже не плакал. Такер так гордился мной, – он на минуту умолк. – Эй, супер-наследственный-бариста-кофе-мэн, сделаешь мне чашечку кофе? Я не гурман — можешь на моей полке взять растворимую херь за два доллара из продуктового. Я притворюсь, что это самый лучший экспрессо в моей жизни.       Я посмеялся. Даже сейчас он пытается шутить: обращение, нарочитая ошибка в названии напитка. Клайд, где ты берёшь свои силы?       Я выполнил его просьбу.       Молчание с ним не угнетает. Непривычно не слышать его бесконечные рассказы о девушках и мечтах о горяченькой фанатке — Донован, мы играем джазз, какие фанатки!       — Погода сегодня тёплая, — начал он. — Солнце греет. Я помню, как мама любила сидеть во дворе в такие дни.       Он доверяет мне…       — Знаешь, у меня в привычку входит рассказывать ей обо всём в моей жизни. Рассказал, как меня отшила Бебе, как я проспорил Джимми сотню баксов на той неделе.       Я смотрел на него с особым вниманием. Он явно не закончил мысль. Поймав на себе мой взгляд, Клайд продолжил:       — Да и тебя упомянул. Знаешь, мама была давней подругой миссис Твик.       Что? Я не знал.       — Мама очень переживала за то, что мы с тобой в школе не дружили. Всегда говорила мне, что ты хороший парень. А я всё против неё делал, понимаешь? «Назло маме уши отморожу», так ведь говорят? Меня так это утомляло, что я начал относиться к тебе плохо.       Кажется, Клайд очень сожалеет, что не ценил мать при её жизни.       — Я верю в то, что ей стало радостно, когда я рассказал, что теперь мы зависаем вместе, — он натянул улыбку.       Клайд…       Удачный ли сейчас момент? «Любить или позволять быть любимым?» — можно ли это перенести на друзей?       Я обнял Донована — мягко, невесомо, по-приятельски. Ему сейчас это нужно. Я ощутил его дрожь — когда она началась? Как он умудряется делать её почти незаметной для других?       — Эй, а разве ты не был против —       Я легонько стукнул его кулаком в плечо. Донован, не рушь момент!       — Спасибо, Твик.

***

             Через полчаса пришла Кларисса. Она была как две капли воды похожа на свою мать: астеничная, высокая — выше брата — девушка с вьющимися волосами. Черты лица были округлые, придавая ей внешнее сходство с Олив Ойл. И, в отличии от предмета моего сравнения, она казалась начитанной. У неё была вкусная, почти репортёрская речь: быстрая, но не торопливая, громкая и акцентированная. Она, казалось, старалась понравиться новому другу своего брата: проявляла внимание к моим интересам, расспрашивала о колледже, о кофейне, о родителях. Складывалось впечатление, что она не слышала о главном скандале сегодняшней недели.       Нет, она определённо не слышала.       — Как мистер и миссис Твик?       Клайд шикнул на неё.       — Я с ними больше не общаюсь. Так вышло.       Кларисса быстро смекнула о моём нежелании отвечать на вопросы.       Мы принялись за приготовление ужина. Несмотря на свой статус гостя, Рисса настраивала на помощи. От неё прямо-таки исходила атмосфера «крутой старшей сестры» — уверен, пока Клайд был ребёнком, она часто катала его на своей машине. Она была старше брата почти на десять лет, но всё равно оставалась его ближайшим другом и родственником. Она попыталась заменить ему и мать, и отца.       Кларисса подошла к Клайду и, напевая себе под нос песенку, приобняла его за плечи. Она почти мурчала:       — Что я тебе говорила по поводу волос на кухне?       Клайд вздохнул и стянул у себя с руки резинку. Рисса ловко выхватила её и принялась собирать его волосы в пучок. Она обратила своё внимание и на меня:       — Твик, а к тебе это не относится что ли?       Что?       Может показаться глупым, но я никогда не заплетал свои волосы. У меня никогда не было желания опускать длину, но за последний год своего затворничества в комнате общежития я ни разу не посетил парикмахера. Волосы завитками ниспадали до плеч — страшно представить, какой длины они будут в выпрямленном виде.       — Я не умею…       Казалось, я увидел огонёк в её глазах. Кларисса стянула с руки Клайда ещё одну резинку и подошла ко мне.       — Я всегда мечтала о таких кудрях, — она мурлыкала себе под нос, собирая каждую прядь в пучок. — Так ведь намного аккуратнее!       Я посмотрелся в зеркало. По крайней мере, так моей шее не жарко.       — Ты не похож на своих родителей, — казалось, она поняла, что сказала. — Ой! Нет, я не имею ввиду ничего плохого! Просто мысли в слух.       Я задумался. Если она почти на десять лет старше Клайда, то она застала моих родителей, когда они учились в старшей школе. Мама была подругой миссис Донован?       Стоит ли спрашивать?..       — Слушай, — я шепнул ей на ухо. — Можешь рассказать мне о моих родителях? Я имею ввиду, их юность.       Она улыбнулась улыбкой, которой Клайд обычно одаривает всех интересующих его людей. Кровь Донованов, не иначе.       Она рассказала.       Я всегда осознавал, что был ранним ребёнком у своих родителей. Я могу назвать себя счастливым. Мама и папа, хоть и вступили в брак в восемнадцать лет, любили друг друга; такую семейную атмосферу порой не испытывают дети «осознанных» родителей, что уж говорить про ситуации, схожие с моей.       Мать и отец познакомились ещё в младшей школе. Отец не был популярной личностью; он увлекался аркадными играми, комиксами и рисованием — словом, он был гиком. Пару раз его внимание пытались привлечь дивы школы — они прекрасно знали, что Ричард Твик из обеспеченной семьи. Но каждая такая девушка терпела крах — ему совсем не было дело до меркантильных красавиц. Ричард Твик очень сблизился с Хелен Лин. Мама всегда с интересом слушала своего друга: его мысли, задротские словечки, глупые рассказы. Они не любили страстно, ярко и громко; просто однажды поняли, что они прекрасно чувствуют себя вдвоём.       Отец был категорично против быть наследником кофейни — для меня это оказалось полным шоком. Его постоянные ссоры с тогдашними хозяевами, Генри и Янки Твиками, были на слуху у многих в городе. Дед доверял сына только моей матери — она была тем хрупким мостом между обязательствами и интересами моего отца. Они строили планы по побегу, переезду в Новый Орлеан, совместной семейной жизни.       Исполнилось только последнее.       Моя мать забеременела сразу после выпуска из старшей школы. Отец остепенился, дед надавил на него самым важным — его любимой Хелен — и уверил его в необходимости принять семейное дело.       Ричард Твик стал тусклой звездой. Помешанный на себе, странных для общества увлечениях, тихий юноша, явно не годящийся в лидеры и хозяева такого серьёзного бизнеса, вынужден был взять ответственность.       Можно ли считать, что он испытал и субъективное, и объективное чувство взрослости?       Мне стала понятна его лояльность к моим разнообразным увлечениям. Стала понятна его настойчивость в приобщении меня в дело.       Какой стресс…

***

      Ни с чем на свете нельзя сравнить июльскую ночь в Колодаро. Эта одна из тех ночей, когда город спит, когда просыпаются светлячки и сверчки, когда улицы полны другого, не человеческого, шума. Именно в такую ночь я пробираюсь сквозь выросшую траву и терни — меня всё меньше пугают и тревожат тени.       Под тенями имею ввиду не только тьму, которую проецируют деревья. Под ними я предполагаю образы прошлого, несуразных и кривых монстров, которые причудились мне под воздействием голубого кубика. Я как никогда горд собой.       Шаг — подтянуться, шаг — выпрямиться. Сквозь шум насекомых я слышу зевок Такера:       — А я думал, не дождусь.       Он неисправим. Даже не хочется обзываться.       В начале лета, после того, как я впервые оказался в домике на дереве, я пообещал Крейгу, что приду сюда вновь. Наконец, в это жаркую июльскую ночь мы собрались с ним в этом месте.       Воздух горяч. Нет, виноват не климат штата Колорадо; просто наедине с Крейгом, в такой тихой и уютной атмосфере, всё кажется горячим.       Твик, откинь подобные мысли.       — Я пришёл.       Крейг сидел на полу домика. Вокруг себя он разложил карты неба, а единственным источником света выступала походная лампа — как аутентично, Такер.       Сегодня мы договорились просто отвлечься от всех мыслей. Мысли эти, к слову, начиная с начала месяца мечутся в моей голове, ни на минуты не прекращаясь, лишь изредка сменяя друг друга. Их можно описать как градацию от «Господи, какой стресс, я главный козёл отпущения города» до «Господи, какой стресс, со мной рядом симпатичный юноша». Твик, тебе самому должно быть стыдно.       Крейг обещался показать мне телескоп во всей своей красе. Показать, как он блистает в ночное время суток.       — Подойди ближе.       Я послушался. Крейг указывал на каждую деталь пальцем, проводя по ней рукой — рукой с разбитыми костяшками — и объясняя принцип работы.       Труба телескопа — основная конструктивная часть, несущая на себе объектив. Искатель — маленькая подзорная труба, используемая для предварительного наведения. Окуляр — часть телескопа, через которую проводится наблюдение; чем длиннее его фокус, тем меньше увеличение и больше угол зрения. Монтировка — «штатив» с поворотными осями. Диагональные зеркала — система, отклоняющая лучи на сорок пять и девяносто градусов.       Эти интересные новые слова из уст Такера звучали как сказка. Я пытался включиться в рассказ в понять смысл новых для меня слов. Крейг уловил мои мысли:       — Думаю, тебе интереснее будет взглянуть.       В телескопе я увидел множество маленьких светил. Некоторые звёзды собирались в группки — должно быть, это и есть созвездия; некоторые находились поодаль, будто скрытые от особого интереса смотрящего.       Такер показал мне карты. Листы бумаги расчерчены на на линии — параллели звёздного неба. Каждое созвездие было обозначено незамысловатой сетью, связывающей отдельные её части в общую картинку. Хотелось взять краски и сделать эти зарисовки живыми, обведя каждый образ в сложенное изображение. Хочется, чтобы тени этих сетей были навсегда увековечены в картах Такера.       Или хочется, чтобы мой след навсегда остался на чём-то важном для него…       Я посмотрел на него:       — Не против поговорить. Ну, по душам?..       Он кивнул:       — Давай.       Как бы начать? Как бы не задеть опасной темы?       — Почему ты ни слова не сказал по поводу того, что я не послушал твои предупреждения о Венди? Не осудил?       Ни одна мышца не дрогнула на его лице.       — Ты и так хлебнул горя от всей ситуации. И так всё понял. Зачем мне добавлять? Друзья так, вроде как, не поступают.       А ведь он прав. Просто у тебя, Твик, не было друзей, которые донесли бы до тебя эту мысль.       До сих пор меня волнует мысль о том, где он был, когда я устраивался в кофейню, где он был во время вечеринки у Марша, в каких он отношениях с родителями и сестрой. Ведь сейчас мы находимся в домике, который Крейг и Триша использовали, чтобы скрыться ото всех мыслей, от родителей и проблем. В конце концов, меня мучил вопрос, почему костяшки его пальцев разбиты в кровь.       — Какие у тебя отношения с семьей?       Зря. Зря-зря.       Крейг потянулся и поджал под себя ногу:       — Смотри. С Триш — типичные братско-сестринские. Порой она меня утомляет, но помочь я ей помогу. Всё-таки я помню, какого это — попадать в неприятности, когда тебе никто не протянет руку помощи и не вытащит из этого дерьма. Родители просто есть, просто были. Если честно, то я ни к кому не чувствую особой привязанности, почти никем не дорожу. Ни о ком не забочусь не из-за долга, а по своему внутреннему желанию.       Ещё.       — Что ты делал, когда была вечеринка Стена? Тебя не было на работе — редкость для господина Такера.       — Слал к чертям мать с отцом. Так понятнее?       Он посмотрел на меня. Взгляд пронзил насквозь. Впервые за долгое время, с выпуска со средней школы, я почувствовал нотки жестокости и холода со стороны Крейга.       Так непривычно…       — Прости.       Звенящая тишина погрузила нас в свои мысли. Сколько прошло времени? Каждую секунду я думал о сказанном, корил себя за то, что полез туда, куда не следовало.       — Сестра в этом году выпустилась из средней школы. Мать настаивает на том, чтобы Триш поступила в старшее звено при университете в Денвере. А расходы на это хотела повесить на меня, — он замолчал. — Я не близок с сестрой, но и виноватой её во всей ситуации делать не хочется. Она и сама не горит желанием бросать Южный Парк и свою подружку, младшую из Маккормиков. Эти пьянчуги тем более не позволят себе подобное.       Такеры — это не самая состоятельная семья города. Откуда такие амбиции?       — Ты отказал?       — Уже бессмысленно об этом думать. Вступительные были в июне.       Пауза. Он работает за троих просто для того, чтобы свести концы с концами, а Лора с Томасом всё равно хотели повесить на него заботу об обеспечении младшей сестры. Интересно, есть ли в Южном Парке хотя бы одни нормальные родители?       — Тем не менее, спасибо, что хранишь секреты. Я так счастлив, что именно ты мой друг. Всё таки ты звезда — Полярная звезда, ориентир для людей.       Он протянул в сторону меня указательный палец; я устало выдохнул и коснулся лбом его руки.       Хочу быть ориентиром только для тебя.

***

      Спускаясь на первый этаж, я услышал бурные разговоры. Ребята уже во всю занимались — даже стыдно, что я встал так поздно.       Крейг Такер выглядел выспавшимся, несмотря на то, что вернулись мы в четвёртом часу ночи. Он нависал над барабанами и стучал пальцем по тарелке хай-хэта.       — Доброе утро.       Токен и Клайд посмотрели на меня и кивнули. Джимми внимательно слушал Крейга:       — Джим, ну нет, это какая-то херня. Ты уверен, что хай-хэт в этой части закрытый?       Такер выглядел очень сосредоточенным. После его откровений об общении с Венди, его мечте вырваться из города при помощи игры на музыкальных инструментах я каждый раз подмечаю полную включённость Такера в процесс музицирования.       Донован лукавил, когда говорил, что у группе идеальный слух есть только у меня. Клайд, также отличающийся этим даром и имеющий соответствующее образование, казался в отношении музыки лёгким: он никогда не нависал над нотами в попытке выучить композицию — он пел её у себя в голове. Крейг был трудолюбивым самоучкой: он считал обязательным разбирать произведение до мельчайших подробностей, чтобы быть уверенным в своей игре.       Я подошёл к Блеку с целью разузнать, что происходит.       — Босс, почему Такер уже кого-то отчитывает?       Токен посмеялся с данного обращения. Эта дружеская атмосфера вызывала улыбку.       — Он хочет выступить сегодня идеально и подбивает на это остальных. Перфекционист.       Перфекционистом Такер был не всегда. Я помню школьные времена, когда Крейг делал любое поручение спустя рукава. Гаррисон часто его отчитывал, но эффекта это не давало. Сейчас же он действительно доводит любое начатое им дело до идеала: музыка, кофе.       При воспоминании о первых наших встречах хочется улыбаться. Такер был груб — сейчас я понимаю, что это образ. Он говорил, что не боится управляющего и не станет уважать меня — как же иронично, что ты так быстро поменял мнение, Крейг.        Токен кратко ввёл меня в курс дела и поведал наши сегодняшние планы. Слушать его слова за чашкой кофе — это отдельный вид удовольствия. В такие моменты ощущаешь полное умиротворение и отсутствие какого-либо источника стресса.       Но тайком я смотрел на Такера. В моменты его сосредоточения можно рассмотреть каждую деталь его внешности и особенность поведения. Он предпочитает синие оттенки и свободный крой одежды, шапку он носит вне зависимости от погоды, а во время задумчивости он хмурит брови. Забавный.       Ты очень красивый, Крейг.       Стоп, хватит.       Такер берётся за гитару и играет в дуэте с Джимми. Через время Волмер уходит, оставляя Крейга в одиночестве.       Можно ли считать это одиночеством? Я сижу возле него, не сводя взгляда.

Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Её любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Неё одной ищу ответа, Не потому, что от Неё светло, А потому, что с Ней не надо света.

      Он с чарующей лёгкостью перебирает пальцы и дёргает струны. Кажется, никто не ожидал от Крейга выбора именно этой песни; но если задуматься, то другого и быть не могло. Песня на строки этого стихотворения — это так по-такеровски.       Хотелось бы, чтобы это посвящалось мне. Далёкая, но столь желанная Звезда, ориентиром которую выбрал один маленький человек, один среди толпы таких же людей. И Звезда, и человек — ничем не хуже и не лучше других; но только с ней единой человек не чувствует себя одиноким и пустым. Крейг говорил, что я похож на Полярную звезду — но не шутка ли это? Глупая попытка связать факты, которые не соотносились друг с другом?       Господи, какой стресс.       Моё сомнение приметил Джимми:       — Т-т-твик, если то, что ты слышишь со сцены, б-б-будоражит твои чу-чувства, то тогда выступающий правильно подобрал с-с-слова. Страшнее, когда у слушателей реакции нет.       Джимми как никто другой знает о поведении людей в зале. Мне остаётся только улыбнуться и кивнуть — он прав. Даже если Крейг своими словами попытался сказать о своих чувствах кому-то другому, то он своим мастерством попал не только в душу этого человека.       Но эта самая душа всё равно болит; ведь Крейг уже давно занимает особое место и в моём сердце.       Я вздыхаю. Пора откинуть все мысли — мы идём к «Скитеру».

***

      К «Скитеру» мы идём с конкретным делом — сегодня наше первое выступление как группы. Токен говорил, что они пробовали выступать без клавишника, но подобные попытки всегда оканчивались сдержанными — будто из вежливости — аплодисментами; другие выступающие же получали более бурную реакцию и возымели некоторое количество фанатов среди старшеклассниц, проводящих тут в тайне от родителей вечера.       Скитер не был против выступлений в своём баре. Он считал, что, пока они не мешают ему продавать алкоголь и закуски, заведение открыто для молодых и талантливых звёзд этого тихого городочка. По словам Блека, впервые они выступали на сцене этой рюмочной в декабре прошлого года — то есть чуть больше чем за полгода до моего приезда. Именно тогда они ощутили острую нехватку пятого участника и собрались пригласить меня. Идею играть в этом баре изначально предложил Джимми; он сам уже не раз ставил тут юмористические концерты.       Мы использовали уборную бара как гримёрную комнату. Толкин после ситуации в День независимости принял радикальное решение: я буду выступать инкогнито. Мне выстроили образ неизвестного никому человека: на свободную длинную рубашку был надет классический плащ, брюки-клёш закрывали щиколотки, на лице была маска мусанга, волосы собраны в неаккуратный пучок — большое спасибо Клариссе Донован за идею. Идея маскировки заключалась в том, чтобы слушатели не просто не поняли, что на клавишах находится герой новоявленного скандала Южного Парка Твик Твик, но и в том, чтобы людям не был понятен даже мой пол. Несмотря на некоторое — как может показаться — пренебрежение и использование меня как болванчика для игры на фортепиано, я был согласен с этим решением, ведь в моём характере не было типичным нарываться на лишнюю популярность.       Необходимость оставлять меня в состоянии анонимности подтолкнула Токена к дальнейшим рассуждениям о внешнем виде каждого участника. Джазмены традиционно одеваются в щеголеватой манере: строгий классический костюм, лакированные туфли, накрахмаленные рубашки. Блек решил соблюдать этот стиль: все — исключая меня — участники носили одинаковые чёрные пиджаки и брюки с белой рубашкой. Я был один в зеркально противоположные оттенки; меня сделали своеобразным акцентным пятном, белой — буквально — вороной, изюминкой коллектива.       Мы играли Бродвей. Взгляд упал на невероятную историю «Привет, Долли!». Сюжет разворачивается вокруг Долли Ливай — бойкой овдовевшей светской львице, которая была на слуху целого города. Сбросив с себя вуаль трагедии, она вернулась в Нью-Йорк для одной важной задачи — найти невесту для Горацио Вандергельдера. Вместо оказано услуги, она решает самолично стать его супругой.       Мюзикл сочетал себе самые возвышенные из идей: философию щедрости над культом скупости, преодоление горя и возвращение к жизни.

***

I'll be wearing ribbons down my back this summer Blue & green and streaming in the yellow sky So if someone special comes my way this summer He might notice me passing by And so I'll try to make it easier to find me In the stillness of July Because a breeze might stir a rainbow up behind me That might happen to catch the gentleman's eye And he might smile and take me by the hand This summer Making me recall how lovely love can be And so I will proudly wear Ribbons down my back Shining in my hair That he might notice me!

      Играя тут, на сцене, перед живыми людьми, я чувствую стресс. Вкусный.       Мне не хочется рвать свои волосы или сбежать от взглядов. Всё вокруг меня тревожит и одновременно вызывает эйфорию. Должно быть, это чувство и называется мандражем.       Где я? Зачем я тут? Я на своём месте.       Песня, исполняемая Айрин Моллой, будто бы каждой строчкой отсылает на меня. В словах я вижу отсылку на меня и свою жизнь: желание отбросить всё вокруг, ощущение грядущих перемен, наивное — инфантильное — желание привлечь мужчину. Догадается ли Крейг Такер, что я, исполняя вокальную партию, обращаюсь к нему?       Замечаешь ли ты меня? Как трактовать твои взгляды?

***

      Ребята подбадривали меня. Казалось, моё выступление не дотягивает до уровня, которыми обладают Донован, Блек, Такер и Волмер. От их слов становилось только более тошно.       Волосы от тугого пучка жмут — когда я его расплёл, кожа головы неприятно зудела. Сняв маску, я принялся массировать виски в надежде притупить боль. Нужно собираться — Скитер накроет нам столик.       Мы сидели в баре до трёх часов ночи. Возле меня спокойно сидел Крейг Такер, смотря в окно — должно быть, на звёзды. Напротив нас сидели Джимми Волмер и Толкин Блек. Последний то отрывался от телефона, то начинал что-то активно в нём искать — или писать кому-то сообщение. Клайд Донован прыгал от нашего столика до барной стойки.       Тут было тепло. В Южном Парке нет ветра, но при этом я постоянно мёрзну. Только куртка «Такер 02» была достаточно тёплой для здешних мест — должно быть, спортивная форма старших классов была единственной полезной вещью, которую за все года обучения дала нам школа.       Клайд и Волмер обсуждали между собой возможность выучить все композиции мюзикла. Крейг вертел бокалом из стороны в сторону, заставляя налитую в него жидкость вертеться водоворотом. Токен приметил и это:       — Выпьешь?       — Откажусь.       Крейг подливал в стакан газировки.       — А что так?       — Поддержу Твика в отказе от веществ.       Мило. Сегодня только мы вдвоём не будем пить.       Действительно ли я выступил хорошо? Или первую попытку оценивать бессмысленно? Врут ли мне ребята? Лжёт ли Такер?       Нужно что-то рассказать, избавиться от глупых мыслей — хотя бы своих.       — В Денвере было круто. Нет, я люблю Парк, но и в столице есть свой неповторимый шарм. Мне нравилось моё направление, но… Не сошёлся характерами с сокурсниками.       Да. Назовём это так. И только Крейг знает тот ужас, что я пережил в ту ночь. Он лукаво смотрит на меня.       Толкин подал голос:       — У меня девушка в Денверском университете сейчас. Не слышал? Николь Дэниелс.       Я отрицательно покачал головой. По ребятам сразу видно, что они не понимают, что такое высшее учебное заведение; они представляют себе школьных класс Гаррисона, а не холодные полупустые поточные аудитории, маленькие группы школьников, а не сотни студентов.       — Концерт в Денвере?       Клайд подскочил, когда услышал наш разговор. Он воодушевлённо начал хлопать по плечам Крейга, почти обнимая его.       Отпусти.       — Токен, это прекрасная идея! Нам нужно выступить в Денвере. Тебя увидит Николь, а Твик сможет ещё раз насладиться городом.       Только внешней его частью, Клайд. Психологически это место — тёмный омут.       Я посмотрел на Такера, а он — на меня. Он едва заметно кивнул мне. Я протянул протянул ему руку — незаметно, пока Джимми и Токен отвлеклись на Клайда — и пожал его мизинец. Так тихо и интимно.       Значит, в Денвер?