Не отрекаются любя

Влажный, тяжелый воздух московской ночи лип к стеклу панорамного окна. За ним, внизу, город жил своей многомиллионной, пульсирующей жизнью, рассыпаясь миллиардами огней, похожих на россыпь драгоценностей на бархатной черноте. Но в просторной гостиной на тридцать седьмом этаже было тихо. Слишком тихо. Эмилия Ленских стояла босиком на холодном полу, прижавшись лбом к стеклу. Отражение, которое она видела, принадлежало незнакомке. Бледное лицо, глаза, которые казались двумя бездонными темными колодцами, и волосы цвета выбеленной солнцем пшеницы, рассыпавшиеся по плечам. Те же длинные ресницы, те же скулы, за которые фотографы готовы были убивать, но внутри, под этой безупречной оболочкой, словно выключили свет. Или, может быть, наоборот — зажгли слишком яркий, беспощадный прожектор, который высветил все трещины, все слабые места. Она слышала его шаги. Ритмичные, тяжелые, как удары метронома, отсчитывающие последние минуты чего-то важного. Сергей Лазарев ходил по их спальне — туда-сюда, туда-сюда. Эмилия знала каждую его привычку, каждый жест. Знала, что сейчас он запустит пятерню в свои темные волосы, взъерошит их, как делал всегда, когда был взволнован. Знала, что он кусает губу, и от этого на его лице появляется жестокая, почти мальчишеская складка. Она знала его слишком хорошо. Может быть, именно это и было проблемой. Ссора вспыхнула внезапно, как степной пожар, и, казалось, сожгла весь кислород в комнате. Повод был ничтожным — какая-то дурацкая заметка в желтой прессе, где его засняли с коллегой по шоу в слишком дружеской позе. Эмилия знала, что это ерунда. Она знала, что Сережа ей не изменяет. Она чувствовала это кожей. Но слова, сорвавшиеся с его губ в ответ на её ревнивый, почти истеричный вопрос, были не про фото. Они были про то, что было глубже. Про то, о чем они оба всегда молчали, живя в этой золотой клетке роскоши и обоюдных амбиций. «Я не хочу быть отцом, Эмилия!» — его голос, охрипший и резкий, все еще звенел в ушах. — «Я никогда об этом не думал! Ты слышишь? Никогда! Хватит строить из себя обиженную королеву и искать повод, чтобы начать этот разговор!» Она не искала повод. Ей просто вдруг стало нечем дышать. Захотелось, чтобы он, наконец, посмотрел на неё не как на красивую картинку, не как на удобную спутницу жизни, которая разделяет его постель и понимает его бешеный график, а как на женщину. Женщину, у которой есть желания, страхи и мечты, не связанные с подиумом и гонорарами. Девушка медленно повернулась. Дверь в спальню была приоткрыта. Он стоял у кровати, сжимая в руках какой-то журнал, но не смотрел в него. Взгляд мужчины был устремлен в пространство — напряженный, потерянный. Сергей был красив. Несмотря на всё, он был для неё самым красивым мужчиной на свете. Эти резкие, мужественные черты лица, которые так любила камера, эти карие глаза, которые могли быть и бездонно-нежными, и колючими, как сейчас. Высокий, подтянутый, даже дома он выглядел как сошедший с обложки глянца. Четыре года. Четыре года её безумной, головокружительной любви к нему. Два года совместной жизни в этой квартире, которая пахла им — его дорогим парфюмом, её цветами, утренним кофе и вечными, бесконечными гастрольными чемоданами обоих. — Сереж, — её голос прозвучал тихо и хрипло. Она ненавидела свою уязвимость, которая сейчас была видна невооруженным глазом. Она — Эмилия Ленских, одна из самых высокооплачиваемых моделей страны, привыкшая держать удар и не показывать слабости. Но с ним всё было иначе. С ним она была просто Эмилией, девушкой, которая боялась потерять любимого. — Ты правда так считаешь? Или ты просто хочешь меня уколоть? Он резко обернулся. В его взгляде мелькнула боль, но Сергей тут же спрятал ее за привычной маской сарказма. — Я не умею говорить то, чего не думаю, Эм. Ты должна была узнать это за четыре года. — Лазарев швырнул журнал на кровать. — Мы живем в аду. У меня нет ни одного свободного дня. У тебя их тоже нет. Ты думаешь, я не вижу, как ты устаешь? Как ты приезжаешь в три часа ночи после съемок и падаешь без сил? Ребенок — это не щенок, которого можно оставить с няней и видеть по выходным. Ребенок… он требует всего. Каждой клетки твоего тела. У меня нет этого ресурса. И у тебя, если ты будешь честна сама с собой, тоже. Его слова были жестокими, но в них звучала логика. Логика человека, который привык всё просчитывать. Эмилия закусила губу, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы. Она не хотела плакать. Она ненавидела слезы. Они делали её слабой, а Сергей не выносил слабости. Он всегда говорил: «Соберись. Мир не будет тебя жалеть». — Ты не можешь знать, что я чувствую, — прошептала она. — Ты не можешь решать за меня, есть у меня ресурс или нет. Ты просто боишься. Боишься, что ребенок помешает твоей карьере. Что ты перестанешь быть этим вечным мальчиком-победителем. Что тебе придется взрослеть по-настоящему. Он сделал шаг к ней, и в этом движении было столько сдерживаемой ярости, что она невольно отпрянула. — А ты, значит, готова? — процедил певец сквозь зубы. — Ты готова бросить всё? Свои контракты с Chanel, с Dior? Отказаться от съемок в Париже и Милане? Смотреть, как твое место занимают малолетние выскочки? Ты любишь свою работу так же, как и я. И ты тоже боишься. Только боишься признаться в этом. И поэтому решила переложить на меня всю ответственность. Сделать меня виноватым в том, что ты не можешь решиться. Это был удар ниже пояса. И он попал в цель. Потому что в глубине души Эмилия знала — он прав. Она тоже боялась. Боялась потерять себя, свою идентичность, свою независимость. Боялась, что превратится в «мать» и перестанет быть «Эмилией Ленских». Но одно дело бояться, и совсем другое — услышать от любимого человека, что он вообще не рассматривает тебя в качестве матери своих детей. Между ними повисла тишина, густая и звенящая. Слышно было только, как тикают напольные часы в коридоре. Сергей стоял перед ней, сжимая и разжимая кулаки. Внезапно его лицо дрогнуло, и ярость уступила место чему-то похожему на отчаяние. Он шагнул к ней, взял её за плечи. Пальцы его впились в кожу. — Эм, — его голос стал тише, хриплее. — Я люблю тебя. Но давай не будем убивать друг друга из-за того, чего нет. У нас есть мы. У нас есть наша жизнь. Разве этого мало? Она подняла на него глаза, полные непролитых слез. В его взгляде она прочитала мольбу. Он просил её отказаться от этой мечты, согласиться жить в их комфортном, безопасном мире, где есть только они двое и их карьеры. И в этот момент она поняла, что между ними только что пролегла трещина. Возможно, та, которую уже не замазать. Блондинка мягко высвободилась из его рук, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Я устала, Сергей, — сказала она, не глядя на него. — Пойду спать в гостевую. Эмилия не дала ему ответить. Она просто развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной его тяжелый, недоуменный взгляд. Ей нужно было побыть одной, переварить то, что он сказал. И самое страшное было в том, что она не знала, как жить дальше с этим знанием.