Пусть они содрогнутся

Если бы выбор был за Кацуки, чтобы бы предпочел избежать этой херни и той сцены, которая очень скоро последует. Ну… На самом деле, у него есть выбор Чисто технически, трибуты могут сами отказаться от встреч с теми, кто захочет с ними увидеться, если только захотят. Наверное, это вообще последнее право выбора, которое у них еще остается. Но Кацуки не может заставить себя это сделать. Хочет – но не может. Конечно, он планирует победить и вернуться. Знает, что точно это сделает. Так что нет смысла во всех этих соплежеваниях, прощаниях, прочей сентиментальной херне. Очевидно. Но где-то в глубине его сознания тихий голос здравомыслия продолжает нашептывать что-то о существовании мизерной, мизерной вероятности того, что Кацуки все-таки… Не вернется. Не сможет. Потому что жизнь – та еще срань, в которой ничего нельзя гарантировать. Меньше, чем сутки назад, он вообще не думал, что окажется здесь и сейчас. Наверное, никто на самом деле никогда не думает. Даже когда отправляешься на Жатву, внутри, несмотря на легкую тошноту из-за предстоящего, живет какая-то подсознательная убежденность, что это будет кто-то другой. Не ты сам. Тебя – обойдет стороной, как обходило все эти годы. Кацуки даже не понимал этого до настоящего момента, когда все-таки не обошло. Теперь он почти уверен – наверняка и все остальные в этом смысле такие же, как он. Идут туда, где двум из них всех подпишут приговор, с инстинктивной уверенностью, что это будут не они сами. Так что – да, гарантировать ничего нельзя, едва слышно и грустно напоминает внутренний голос. Почему-то при этом звучащий, как Деку. Да пошел он, этот Деку! Даже сейчас не может оставить в покое, да? Кацуки будет наслаждаться той ебаной минутой, когда наконец сможет собственными руками выдавить жизнь из этого гребаного задрота и избавиться от него после всех этих лет, когда он отказывался отъебываться, сколько ни прогоняй! Но стоит ему подумать об этом – всерьез, по-настоящему подумать, – опуская вместе с тем взгляд на собственные руки, как на них опять мерещится кровь Деку, а к горлу подступает тошнота. Сжав ладони в кулаки, Кацуки матерится сквозь стиснутые зубы. Даже от мыслей о том, чтобы лично прикончить его, и то не получается удовольствие получить. У этого тупого задрота всегда был какой-то особый талант портить ему к хренам жизнь. Гребаный, мать его, Деку! Который с того самого момента, как они ушли с трибуны, так и оставался непривычно, незнакомо мрачным, тихим. Не раздаривал улыбки направо и налево, как это с ним происходит обычно. Не тарахтел себе что-нибудь взбудораженно себе под нос, как постоянно делал все годы их знакомства. Просто будто ушел в себя. Вроде бы, это должно было хоть немного радовать на фоне остальной происходящей хрени – Кацуки так долго хотел, чтобы тупой задрот наконец заткнулся! А когда заткнулся… Почему-то чуть-чуть захотелось, чтобы опять затарахтел. Просто именно это – молчаливый, серьезный, провалившийся в свои мысли Деку, – будто сильнее всего напоминал о том, насколько их реальность изломало, вывернуло наизнанку, искорежило. Он так и не заплакал. Ни разу с того момента, как назвали его имя. Вот когда на трибуну вышел Кацуки – горестно ревел и сминал грязь в кулаки, рушился коленями на землю и неприкрыто разваливался на куски, даже не пытаясь это спрятать. Но ни слезинки не проронил за самого себя, как от него ожидалось. Вот и что с этим тупым задротом не так? Как можно так убиваться из-за того, кто годами его показательно ненавидел, третировал, унижал, но совсем не беспокоиться за самого себя? Кажется, что-то там, в его ботанской голове, все-таки серьезно сдвинуто не туда. Где здесь хоть какая-то гребаная логика и откуда такая реакция, Кацуки нихуя не понимает. Не понимает и того, нахрена Деку чуть не вызвался ради него добровольцем. Смотрит свысока, считает себя лучше, хотел украсть славу – это все и прочая херня в том же духе, безусловно, охренительно убедительна… Только вот не убиваются так по тому, на кого просто смотрят свысока. Это даже ему понятно. Но он стискивает крепче зубы и отмахивается от этих мыслей. Вот не хватало еще копаться в этой ботанской голове и пытаться понять, как там вообще все устроено! Это ж и самому сдвинуться можно. Очевидно, что логики там нет и никогда не водилось. Как и мозгов, в общем-то. Хотя, конечно, когда Деку встретится с тетей Инко – вот тогда они наверняка вдвоем и затопят солью всю ту комнату, где их запрут. Тут уж он точно выдержать не сможет и весь уревется. Но вместо злорадства, которого можно было бы ожидать от самого себя, мысль вызывает только тупую боль где-то за ребрами. Родители Кацуки хотя бы будут друг у друга. А у нее кто будет? Как Деку вообще собирается готовиться к предстоящей арене и бойне, если наверняка будет постоянно беспокоиться о ней? В голове вдруг даже мелькает абсурдная мысль попросить Старую каргу присмотреть за тетей Инко, все-таки они подруги или вроде того, но он тут же раздраженно от этого отмахивается. Ну не хватало еще! Не его это проблема. Вот вообще. Гребаный Деку сам виноват. А нехрен было позволять вытаскивать его имя! Да, Кацуки понимает, как нелогично и тупо это звучит. Вот если бы задрот все-таки вызвался добровольно – тогда да, можно было бы винить. Но после угроз от этой тупой затеи он отказался по каким бы то ни было причинам, это не так уж важно сейчас. А то, что его имя все равно вытащили… Ну кого здесь винить, вселенную? Лигу разве что и Все за одного из-за того, что вся эта система вообще существует. Опасные мысли. Скажи такое вслух – и про-герои тут же к стенке припрут. Хотя, если бы они нашли способ читать мысли, то наверняка пришлось бы припереть большую часть жителей Мусутафу – наверняка почти у всех хотя бы раз, да мелькало что-нибудь такое. Кроме, разве что, тех, кто живет в самой Лиге и всем этим шоу наслаждается. Хах. Но все равно Кацуки хочется злиться на гребаного Деку, от раздражающей рожи которого даже на арену оказалось невозможно сбежать. Годами пытался заставить его отъебаться, и какого-то хуя ничего не вышло, а теперь этот тупица еще и на игры умудрился потащиться за ним точно также, как таскался везде и постоянно, даже с угрозой напороться на взрыв брюшиной. Если бы Кацуки не понимал, что это все-таки случайность и других вариантов нет, то точно заподозрил бы подвох Но какой может быть здесь подвох? Что, Деку подговорил вытащить его имя этого горланистого мужика? Как его… Что-то-там-Мик? Ну, это и в качестве теории заговора звучит, как идиотизм. Даже если бы задрот до такой хрени и додумался, его никто не стал бы слушать. Да и попросту тупо это, просить вытащить имя, когда можно без проблем вызваться добровольцем. Но Кацуки сейчас так, так на Деку зол, что хочется зацепиться за любой шанс и оправдание для того, чтобы наброситься на него, сорваться, обвинить его во всем. Как винил каждый раз все эти годы, придумывая новые причины, в которые иногда слабо верил и сам. Блядь. Гребаный задрот. Ну какого хуя? Не мог хотя бы на арене в покое его оставить, а?! Это просто ощущается таким… таким неправильным. Деку – и арена. Этого не должно было случиться. Никогда. Что-то в самом устройстве мира непоправимо сломалось, если все-таки случилось. Вот Кацуки и арена? Да, это звучит достаточно логично и закономерно. Учитывая его агрессивный, злобный, громкий, яростный характер – ему там в каком-то смысле самое место, даже если от идеи вызваться добровольцем давно отказался и не хотел там оказаться. Многие наверняка так сказали бы. Он сам так сказал бы. Но Деку? Нет. Просто, блядь, нет. Не потому, что он слабак. Спустя все прошедшие годы Кацуки уже не может этого утверждать и исключительно мысленно, так и уж и быть, сквозь стиснутые зубы и раздражение, готов признать, что внутренняя – а с некоторых пор в какой-то степени и внешняя – сила в этом задроте есть. Иначе он бы не смог до сих пор стоять на ногах, учитывая все те разы, когда жизнь била его по еблету. Или когда по еблету его бил бывший лучший друг, так или иначе, буквально или нет – это не так уж важно. Просто это же… Деку. Ему, с его улыбками, бормотанием и сиянием в глазах, не место там, среди крови, грязи и смерти. Он вообще убить-то сможет, а? Впервые Кацуки по-настоящему об этом задумывается, полностью всерьез, отгоняя тошноту и внутреннее сопротивление самой этой мысли. Пытается рассмотреть вопрос с объективной точки зрения и здраво ответить на него. Способен ли Мидория Изуку убить человека? Понимает, что, возможно, и да. Способен. Но только в том случае, если от этого будет зависеть жизнь кого-то, кто важен Деку. Вот тети Инко, например. Тогда, наверное, он сумел бы и убить – в самом крайнем случае, когда выбора действительно не оставалось бы. Чтобы потом до конца дней своих мучиться от изгрызающего изнутри чувства вины, насколько бы та сволочь, которую прикончил, ни заслуживала бы этого. А вот убить там, на арене, ради самого себя? Ради собственного выживания? В этом Кацуки уже очень, очень сильно сомневается. Да с этого тупицы станется еще и ломануться спасать того, кто три секунды назад угрожал ему самому! От осознания этого отгонять тошноту и неприятное, сдавливающее чувство в грудине становится гораздо сложнее. Теоретически, это ему только на руку – минус один соперник, потому что, даже если Деку выберет тактику всеобщего избегания и попытается выиграть, держась в стороне, еще не было ни одного, ни одного победителя, который смог бы выбраться с арены живым, при этом сам ни разу не убив. А Кацуки и не хочет, чтобы задрот оттуда выбрался, потому что собирается выбраться сам. Верно? Верно. Почему же тогда настолько мерзко, тошно и давяще? С этого задрота еще и станется искать себе друзей среди всех этих смертников в лице двадцати двух людей, которые окажутся с ними на арене. Чтобы потом начать и впрягаться за них! Ну точно же возьмет – и сдохнет за кого-нибудь. Это было бы очень в его духе. Грудину сжимает чем-то, похожим на… страх? Не за себя, в собственных силах Кацуки уверен. Знает, что вполне способен победить, это не самодовольство и не бахвальство, простой факт. Ладно, ему правда стоит признать, что и умереть может, но шансов победить у него все-таки куда больше. Он силен, умен, умеет выживать и выжидать. Многим кажется импульсивным из-за своего агрессивного характера, но это не совсем так. При наличии вполне функционирующих и соображающих мозгов, Кацуки еще и в состоянии ими пользоваться. Да, он не собирается скрываться в тени и прятаться ото всех там, на арене, но и на рожон бессмысленно лезть не будет. Понимает, что такое тактика и стратегия. Так что может победить. Может. Даже без своей гребаной причуды. Потому что не причуда делает Бакуго Кацуки крутым – это Бакуго Кацуки делает крутой свою причуду. Но Деку, этот тупица без инстинкта самосохранения, вечно впрягающийся за всяких слабаков в ущерб самому себе? Грудину сжимает страхом чуть сильнее. Нет, уж точно не за себя. А за… За… …раздраженно зарычав, Кацуки обрывает себя на полумысли и вообще выпихивает этого гребаного задрота из своей головы. Какого хрена все постоянно сводится к нему?! Да пошел этот тупица! Ну сдохнет – и сдохнет, здесь приговор уже был подписал в тот момент, когда с трибуны прозвучало его имя. Кому есть до этого дело? Точно не Кацуки! Единственная причина, по которой все это может хоть немного волновать – это потому, что он не позволит тупому задроту свысока на себя смотреть и, раз уж они попали на одну арену, но от него ожидается честная и серьезная борьба, а не легкая сдача без боя, тем более ради каких-нибудь там бесполезных статистов! Ну а сейчас Кацуки нужно наконец уже сосредоточиться на настоящем, с которым предстоит вот-вот разбираться, и перестать вообще о Деку думать. Так что – нахрен задрота. Нахрен. Ему скоро еще с родителями предстоит встретиться, а это будет та еще сцена, к которой надо хоть немного морально, блядь, подготовиться. Ладно еще Старая карга, с ее криками Кацуки хотя бы знает, как справиться. Но вот отец… Какого хрена ему делать, если вдруг зарыдает отец? Вот Деку бы знал. Обнял бы, зарыдал бы вместе с ним, нашел бы какие-то успокаивающе слова… Потому что он гребаный беспричудный слабак. Который должен уже убраться из его головы нахрен! Ну сколько можно-то?! Очевидно, что Кацуки не собирается делать ничего такого, в стиле тупого задрота! Хотят наматывать сопли на кулак? Да пожалуйста! Но пусть делают это самостоятельно, без его участия. Желательно еще и подальше от него. Возможно, надо было все-таки от этой хрени отказаться… …не будь таким, Каччан. Это же твои родители. Конечно, ты бы не поступил так жестоко и не отказался бы увидеться с ними. Да и сам хочешь встретиться. Прекрати притворяться, будто это не так! С легким оттенком осуждения отзывается в его голове голос Деку, и, серьезно, какого хрена? Это что, какая-то разновидность кармы – неспособность избавиться от него, даже когда его рядом нет, а?! Но… Может быть, Кацуки и правда хочет увидеться. Совсем чуть-чуть. Никому не нужно знать. Хотя тут же жалеет о том, что такие мысли промелькнули пусть и на секунду, когда эти идиоты, по недоразумению именующие себя его родителями, наконец приходят. Конечно же, сначала он слышит ор той ведьмы, гребаной Старой карги, которую ему не повезло называть своей матерью, а уже после этого с громким хлопком, чуть не слетая с петель, распахивается дверь и врывается она сама, собственной персоной. Ну началось. Еще раз. Почему Кацуки не отказался от этой затеи? А, ну да. Это же типа родители. Это же типа важно. Да пошло оно все! – Кацуки! Ты, мелкий щенок… – подлетает к нему в несколько широких шагов Старая карга, тут же грубо обхватывая лицо ладонями и принимаясь хлопать по рукам и плечам так, будто подозревает, что с ним уже могли что-то сделать. – Ты в порядке? Ты… – Да я просто заебись. Можешь, уберешь от меня уже свои грабли, Старая карга? – прерывает ее и злобно рявкает Кацуки, выворачиваясь из ее рук и отмахиваясь от них. Вот оно ему надо, а? Поэтому он и не хотел с ними встречаться! Понимал, что так будет! Эта ведьма еще только зашла, а уже пиздец, как его выбесила. Охренительно просто. – Ты как с матерью разговариваешь?! – конечно же, рявкает она в ответ, при этом отвешивая ему ощутимый подзатыльник, заставляющий глухо зарычать. – Что ты вообще здесь делаешь?! Ты мог просто позволить этому мальчику… – Мицуки, – одергивает ее отец с редкой для него, но не незнакомой твердостью, и ведьма замолкает, поджимая губы, выглядя при этом и недовольно-воинственной, и все-таки чуть-чуть пристыженной. Наверное, он вообще единственный, что способен заставить ее заткнуться. Да еще и одним словом. Но и слов, уже успевших вырваться из Старой карги, более чем достаточно для понимания того, о чем речь. Вот так значит, да? Нужно было просто позволить, а не затыкать гребаному Деку его гребаную пасть, когда он попытался добровольцем вызваться? Ощущая, как внутри что-то застывает и обмирает, Кацуки бросает на нее сухой взгляд и пустым голосом произносит: – Повезло тебе, что ты моя мать, Старая карга. А иначе я за это уже взорвал бы тебе лицо. Сам поражаясь тому, как спокойно и ровно звучит. Но он знает себя и знает уровни своей ярости. Орать, крыть матом и грозить взрывами? Это для него привычное и знакомое. С этим ему самому понятно, как управляться. А когда становится вот таким, по-ледяному, неестественно спокойным? Это уже значит, что его вывели из себя по-настоящему. – Ты… – опять распаляется она, и Кацуки со странной отстраненностью думает о том, какова вероятность, что они с ней умудрятся сейчас впервые за все эти годы постоянных склок-без-рукоприкладства подраться в преддверии того, как он отправиться на арену. Вот бы понравился такой поворот всем тем ебланам, которые радостно поглощают игры, как… …чтобы кто-то смотрел на их смерть, как на шоу. Где здесь величие, Каччан? Из Кацуки опять вырывается глухое рычание. Гребаный Деку! Он может наконец-то убраться хотя бы из его собственной головы?! – Мицуки, – вновь вмешивается отец, в этот раз звуча еще громче и тверже, и Старая карга немного сдувается, отступая на шаг. Вся ярость, с которой только что выплевывала слова – куда-то уходит, растворяется в чем-то куда более тяжелом и пугающем, чем любая злость. Отведя взгляд, следующие слова она произносит уже куда более тихим, сбивчивым голосом, таким, какого еще никогда не приходилось от нее слышать: – Я просто… Он хороший мальчик. Я знаю. Сын Инко… И он не заслужил… Но он все равно попал на арену. Для него исход в любом случае не изменился бы. Но тогда… Хотя бы один из вас… Так что… Только сейчас Кацуки присматривается к ней внимательнее и замечает, что глаза у нее покрасневшие. Так, будто она… Будто… Да не, хрень какая-то. Ладно б еще отец, к этому он был готов. Или, как минимум, этого ожидал. Но чтоб Старая карга? Невозможно! Но тем не менее, она, всегда сильная, яростная, громкая, сейчас, когда отпустила всю ту злость, за которой до этого прятала остальные эмоции, начинает выглядеть… Сломленной. Все еще сильной, конечно – но, тем не менее, сломленной. Убитой. Это что-то делает с внутренностями Кацуки. Переворачивает их особенно тошнотворным, отвратительным образом, который отдает чем-то похожим на… Боль? Может быть, даже вину? Да. Ну. Нахрен. Лучше бы пусть продолжала злиться и орать на него! У кого же он сам научился ровном таким же, очень знакомым образом справляться со всем тем внутри самого себя, с чем сталкиваться и разбираться нихрена не хочется? Просто загадка ебаного века, блядь! Кацуки вот вообще, ни секунды не будет скучать по этим мерзким старикам, когда наконец окажется подальше от них, от всех их соплей и чуши, вырывающейся из их ртов. Не будет! Точно. Или… Бля-я-ядь. – Я послал Деку с его желанием стать ебаным мучеником не потому, что он хороший мальчик, – ядовито выплевывает Кацуки, распрямляя плечи и отказываясь вестись на всю происходящую вокруг него хрень. – А потому что мне не нужна его сраная милостыня и жалость. Если собираетесь говорить мне, что я должен был просто принять это, то съебывайтесь отсюда нахрен. Я нихера не шутил, когда говорил, что все равно вызвался бы добровольцем вместо второго человека, имя которого назвали бы. Не позволил бы этому задроту выставить меня слабаком. В этот момент до Кацуки доходит, что это все равно скорее всего было бы имя Деку. Потому что из свалки смерти оно никуда не исчезло бы только потому, что этот тупица вызвался добровольцем. Да, потом тянули бы имя еще раз, раз он уже трибут. Тем не менее… Конечно, есть вероятность, что имя изначально было бы другим. Потому что буквально какие-то доли секунды могли все изменить. Какой-то лишний выдох – рука могла повернуться иначе и выхватить другую бумажку из имевшихся сотен. Но почему-то Кацуки не верит в то, что так было бы. Жизнь слишком срань, чтобы поверить, будто это мог оказаться не задрот. Они в любом случае это знали бы. Что попали бы в эту мясорубку оба при любом раскладе. Если бы Деку вызвался вместо него добровольцем – Кацуки ни за что не отпустил бы его одного и вызвался бы следом. Но и при варианте, где никто ни за кого не вызывался – провалились в эту клоаку все равно оба. Ну разве удача не ебаная сука? Ну разве судьба, если она все-таки существует – не та еще тварь? – Кацуки, – в этот раз пытается одернуть уже его самого отец, как всегда пытаясь выступать миротворцем, при этом глядя с осуждением и… и отчетливо промелькнувшей болью, которая угадывается и в глазах Старой карги из-за, вероятно, последних его фраз. А Кацуки замечает, что глаза и у него красные. Из-за всего этого чувство вины становится только ощутимее – факт, который выбешивает еще сильнее. – Что Кацуки?! – злобно выплевывает он, в лучших традициях Старой карги прячась за яростью от всех тех эмоций, которые ощущать не желает. – Ты тоже хочешь сказать мне, что я должен был просто принять ебучую жертву Деку?! Да пошел ты! Да пошли вы все! Этот гребаный задрот… Кто его просил об этом?! Мне не нужно, чтобы он занимал мое ебаное место! Как всегда смотрит на меня свысока, да? Думает, что он лучше? Что круче справился бы со всем этим?! Но даже когда он отказался от своей тупой затеи, все равно попал сюда… Какого хрена? Я не хочу его здесь видеть! Еще и на арену за мной потащится? Нет уж! Пусть съебывает вместе с вами! Я… – Ты беспокоишься о нем, – тихо и пораженно выдыхает Старая карга, прерывая эту ядовитую, рычащую тираду, которую Кацуки в какой-то момент контролировать перестал. Когда он вновь резко разворачивается к ней, то видит, что она смотрит на него с таким чистым, ненадолго перебивающих все остальные эмоции изумлением, будто обнаружила, что ее сын вместо арены собирается на другую гребаную планету съебаться. Она не то чтобы не рада этому. Просто слишком поражена. Такое абсурдное, кошмарное, немыслимое обвинение выбивает Кацуки из колеи настолько, что он даже не сразу находится с тем, что на это ответить, а Старая карга тем временем продолжает со смесью удивления и осознания: – О… Так мне не показалось, да? Там, на Жатве… Когда назвали твое имя, ты ни на секунду не выглядел испуганным. Стоял с гордо выпрямленном спиной и решительным взглядом, в котором не было ни тени страха, заставляя меня злиться на тебя, бояться за тебя и так, так сильно тобой гордиться, – она произносит эти слова сдавленно, но с силой, со смесью тех злости, беспокойства и гордости, которые упоминает, опять заставляя внутренности странно перевернуться. Правда теперь не только тошнотворно, а еще… Вообще-то Старая карга никогда не говорит Кацуки о том, что гордится им. Больше орет на него, обзывает щенком и слабаком, отвешивает подзатыльники, твердит ему быть сильнее и они в принципе вечно срутся. Но гордость? Такого от нее слышать почти никогда не приходилось. Обычно за них двоих такого рода слова произносит отец. Теоретически он понимает – это не значит, что она не гордится. Просто у них обоих, что у матери, что у сына, все плохо с тем, чтобы произносить вслух что-то по-настоящему хорошее даже самым близким людям. Или особенно самым близким людям. Даже это они обычно делают в матерной, орущей форме. Временами Кацуки не представляет, как отец еще не рехнулся, живя с ними в одном доме. Только вот даже с осознанием этого иногда в голову все равно лезут мысли о том, что, может, Старая карга вообще жалеет, что родила его на свет, и презирает собственного сына, так что какая уж там гордость. Он знает, что это не так. Знает. Убеждает себя, что ему вообще похер и дела до этого никакого нет. Но все-таки… Поэтому слышать от нее эти слова, да еще и сказанные вот так легко, будто это само собой разумеется, все-таки тошнотворно и едва не пугающе – слишком уж напоминает о том, в какой ситуации они оказались. Когда еще Старая карга такое ляпнула бы, если не отправляя своего сына на бойню, а? Вместе с тем это оседает внутри и приятным давлением на ребра. Именно знание, что все-таки гордость, хотя бы немного – есть. А не постоянное убеждение самого себя, что это должно быть. Только вот эффект все равно долго не длится. Потому что дальше она продолжает тише и надломленнее: – Но когда назвали имя Изуку… Вот тогда ты был в ужасе по-настоящему. Я видела. Подумала, может, мне померещилось или я неправильно все поняла. А теперь осознаю, что неправильно понимала все эти годы. Думала, ваша с ним дружба давно разрушена и тебе больше нет до него никакого дела. Но я должна была знать лучше. Увидеть. Из меня все-таки отвратительная мать. Я бы без сомнений отдала за тебя жизнь, если бы могла, паршивец, но мать из меня отвратительная. Зато я поняла сейчас. Ты и правда беспокоишься о нем, да? Возможно, никогда не переставал, даже если не осознаешь этого. По части умения разбираться и справляться со своими эмоциями ты весь в меня, – криво улыбается эта ведьма напоследок. Самое омерзительное во всем этом то, что большую часть из услышанного Кацуки отрицать не может. Он действительно был в ужасе, когда услышал имя Деку. В куда большем ужасе, чем когда услышал собственное. Предпочитает не думать о том, почему, а если все-таки думает, то твердит себе – это потому, что ему не хочется видеть раздражающую задротскую рожу еще и на арене. Бесит одна только мысль. Только вот звучит не особенно убедительно даже в собственных ушах, потому и предпочитает не думать об этой херне в принципе. Еще, конечно, не поспоришь с хренью про эмоции – это у них и правда общее. А вот остальное… Ха. Ха, блядь. Если бы ведьма только знала, как Кацуки вел себя с Деку, когда их дружба разрушилась – когда сам их дружбу разрушил, – то не предполагала бы, что он все эти годы мог о тупом задроте беспокоиться. Охуеть у него беспокойство, конечно! Ни одному врагу такого беспокойства не пожелаешь. Но она не знает. Его старики видели несколько раз, когда он орал на Деку, но в тех случаях это все-таки не доходило до откровенной травли или ожогов, и задрот обычно хоть как-нибудь, да защищался словесно. Так что им, похоже, казалось, что это всего лишь взаимная неприязнь и ссоры на равных, что-то вроде того, а их сын просто инициатор этого. Несколько раз они все-таки пытались поговорить с ним на эту тему – ну, отец пытался, а Старая карга, конечно, орала. О том, чтобы Кацуки не лез к задроту и оставил в покое, раз уж они больше не друзья. Конечно, это действовало ровно наоборот, и он, разозленный из-за всех этих лекций, срывался как раз на Деку. Но потом они перестали. По всей видимости, решили, что все это сошло на нет и Кацуки с задротом совсем оборвали общение. Так что Старая карга просто несет какую-то хрень, потому что не понимает, не видит полную картину. Если бы видела, сказала бы хоть слово о гордости своим сыном? Очень вряд ли. Мысль вызывает тошноту, но приходится отмахнуться. Вот похуй вообще. Кому здесь есть до этого дело? Точно не ему. Но чтобы он – и беспокоился о Деку? Все эти годы в целом? Сейчас тем более? Очевидно же, насколько это бессмысленней херня! Почему бы Кацуки ни испытал ужас, услышав его имя на Жатве – дело точно не в этом. Не может быть в этом. Возмущенный одним только предположением, будто способен хоть на секунду начать беспокоиться о каком-то там гребаном Деку, вообще всем услышанным в целом, он почти физически может ощутить, как его несуществующая шерсть встает на дыбы вдоль позвонков. Так что Кацуки тут же уходит в оборону и наконец находится со словами, в ответ на всю услышанную чушь яростно рыча: – Что? Нет. Что за хрень? Беспокоюсь? Мне плевать на этого ебучего Деку! Пусть сдохнет побыстрее… Ладно, он не может поспорить с тем, что был в ужасе, услышав его имя, и в душе не ебет, как это объяснить, но уж точно не будет мириться с хренью про беспокойство. Ни за что! Но и Старая карга явно собирается легко сдаваться, когда прерывает на полуслове и швыряет в него: – Ну так и что, сможешь сам позаботиться о том, чтобы он сдох побыстрее? – вскидывает она бровь с ехидным холодом в голосе, складывая руки на грудной клетке. То, что Кацуки хочет сделать – этот тут же выпалить безоговорочное согласие. Конечно. Именно так он и сделает. Прикончит ебучего Деку собственными руками, как давно, на протяжении долгих, охренительно утомительных гребаных лет уже мечтает это сделать, и будет этим наслаждаться, черт возьми. Каждой. Долбаной. Секундой. Но все-таки почему-то. Почему-то. Кацуки не может заставить себя это сказать, слова просто не выталкиваются из него, как ни пытается вырвать их из себя хоть с половиной гребаных внутренностей. Он так и продолжает стоять и смотреть на Старую каргу, но при этом почти переставая ее видеть, потому что перед глазами опять – та сцена из детства с парнем-трибутом, ломающимся над телом своего друга, которого только что сам убил. А в горле – подкатывающая ко рту тошнота. Оказаться на месте того трибута, но вместо того, чтобы сломаться – бросить на мертвое, убитое собственными руками тело Деку только равнодушный взгляд? Заглянуть в его остекленевшие глаза – и ничего не ощутить? Подняться, безразлично отвернуться и отправиться за своей чертовой победой? Это тот сценарий, который должен Кацуки устроить. Но почему ему тогда настолько хреново, стоит подумать о том, что все действительно обернется так? Понимание в глазах Старой карги становится отчетливее, мягче и грустнее, будто одного этого молчания уже достаточно для того, чтобы ей что-то стало ясно. Она делает шаг вперед, тихо выдыхая: – О, Кацуки… Именно это наконец приводит Кацуки в себя – и этот взгляд, и это движение, – заставляя отпрыгнуть на шаг прежде, чем она… Что? Обнимет его? Судя по приподнятым рукам и их положению – именно это сделать и собиралась. Какого хрена?! Они не обнимаются! Нет уж! Даже близость долбаной арены не заставит его на такое пойти. Тем более, что он в любом случае собирается вернуться, так что нахрен все это не нужно! Пусть вон, с гребаным Деку поймет пойдет пообнимается… да блядь, опять этот Деку! А тем более ему не нужно ее сраное понимание, потому что… – Да. Да, я прикончу его, – наконец, на порыве злости, все-таки выталкивает из себя Кацуки, и, по ощущениям, это и правда стоит ему как минимум половины внутренностей. – Не сомневаясь. Буду наслаждаться предсмертным хрипом ебучего Деку и его кровью на своих руках… Эта ложь дается ему куда сложнее, чем должна бы. То есть… Не ложь, конечно. С хрена ли ложь-то? Именно это и собирается сделать! Чтобы он сам смог победить, тупой задрот должен сдохнуть, и это нормально. Все в порядке. В порядке. В поря… …но если в порядке, то почему так больно? – Кацуки, прекрати! – на этот раз отец обрывает его чуть не с ужасом в голосе, и заткнувшийся Кацуки понимает, что тяжело дышит, будто марафон пробежал, хотя с места даже не сдвинулся. Его мутит. Мягкое понимание в глазах Старой карги теперь превращается в злобное, нахмуренное осуждение – вот, так уже лучше. С этим Кацуки хотя бы знает, что делать и как справляться. По крайней мере, они ему, кажется, поверили, даже если он сам себе – не особенно. А отец, их персональный миротворец, уже поднимает руки в примиряющем жесте и спокойным, уверенным голосом произносит: – Думаю, нам всем нужно успокоиться. У нас не так много времени, чтобы тратить его на споры… – У нас будет дохрена времени, когда я вернусь, – прервав его, хмыкает Кацуки. Пытаясь притвориться спокойным, едким и вернуть себе равновесие. Сделать вид, что его происходящее вот вообще никак не колышет и он ни на секунду не находится на грани срыва, и при том, не из-за собственного попадания на арену, а почему-то из-за того, что туда же попал гребаный Деку. Он может сколько угодно времени задаваться вопросом о том, что с тупым задротом не так. Но настоящий вопрос – что с ним самим не так? Ладно, неважно. В ответ родители смотрят на него странными, скорбными, обреченными взглядами, которые вызывают неприятное, муторное ощущение в грудине и моментально заставляют его ощетиниться, уйти в оборону, наконец все-таки по-настоящему от Деку отвлекаясь и яростно выплевывая: – Что? Вы выглядите так, будто уже меня похоронили. Какого хрена? – Да никто тебя не хоронил, ты, бестолковый щенок! – закатывает глаза Старая карга, но ее голосу не хватает привычных силы и злобности, а это только еще сильнее напрягает Кацуки, особенно, когда она осторожнее добавляет: – Просто… Мы должны быть готовы к любому исходу… Ну уж нет. А не отправиться ли им далеко и охуительно нецензурно с такими-то заявлениями! – Нет никакого любого исхода. Есть только один исход, – прервав ее, рычит он, ощущая, как руки сами собой сжимаются в кулаки. – Я побеждаю. Я возвращаюсь. Точка. Никаких других вариантов. Вы двое что, вообще в своего сына не верите? Последний вопрос вырывается из него чуть не с обидой. Кацуки много чего ждал. Ждал криков от Старой карги. Ждал истерики и слез от своего отца. Ждал каких-нибудь ебучих драматичных сцен. Но вот чего точно не ждал – так это того, что они хоть на секунду засомневаются в его способности победить. Это бьет по нему неожиданно мощно. Ему, конечно, не нужна чья-либо вера для победы, и все равно мысль о том, что даже эти двое могут не верить… – Конечно же, мы верим в тебя, – хмурится отец, и, его чести, звучит уверенно. А вот ведьма… – Но ты заколебался и очень сильно, когда я спросила, готов ли ты убить… Изуку. Я почти уверена – все, что ты сказал дальше, было просто назло, из упрямства, чтобы убедить всех, включая себя, в своей способности его убить, даже если прозвучало это отвратительно, а я на секунду даже почти поверила. И хотя ты яростно отрицаешь, что беспокоишься о нем, ни слова не сказал о том, почему был в таком ужасе, когда назвали его имя, – вновь этим непривычно и раздражающе тихим, но при этом достаточно уверенным голосом произносит она, запнувшись только на имени Деку. Первый порыв Кацуки – конечно, тут же начать отрицать. Опять. Но он понимает, что не может. Потому что действительно заколебался, как бы сильно его это ни бесило. Потому что действительно и в своих ушах собственные яростные слова о способности убить задрота прозвучало не очень убедительно, как бы сильно его это ни бесило. Потому что действительно не может не может объяснить свой ужас из-за имени Деку на Жатве, как бы. Сильно. Его. Это. Ни. Бесило. Потому что… Конечно, эта Старая карга, может, и далеко не идеальная мать, но все-таки мать, так что похоже, знает Кацуки, понимает, куда или под каким углом в его случае нужно смотреть, что нужно видеть, и по итогу подмечает куда больше, чем ему хотелось бы. Или больше, чем сам готов признать. А провести ее при этом не так-то просто, и она не так уж повелась там, где казалось, что все-таки повелась. Только «почти поверила». Он чуть не ляпает, что ему даже не обязательно убивать Деку – это может сделать кто-то еще, но вовремя прикусывает язык. Потому что такое заявление будет почти равносильно признанию в собственной неспособности его прикончить – а Кацуки способен, черт возьми! Но еще потому, что мысль о ком-то другом, кто прикончит его задрота, совсем не делает ситуацию проще. Наоборот, только заставляет что-то внутри яростнее ощетиниться в сопротивлении самой идее. Это еще что за хрень? Все потому, что он сам хочет убить Деку или что? Ага. Охуеть, как правдоподобно! Поэтому ему остается только отбросить все это лишнее от себя и злобно припечатать: – Я не буду колебаться там, на арене. Прикончу всех, кого нужно будет, чтобы стать победителем, и вернусь. Я вернусь, чтоб вас! Не смейте в этом сомневаться. Разве это не ваш, типа, ебаный родительский долг, верить в меня и поддерживать меня?! – Кацуки. Мы верим и поддерживаем, – твердо произносит отец, но эта непривычная, незнакомая ему версия Старой карги с грустными глазами выдыхает: – Но это значит, что ради твоей победы Изуку должен будет… Вот тут Кацуки уже взрывается. Пусть не буквально, но по-настоящему. Он уже уйму раздумал об этом – что Деку должен сдохнуть ради его победы. Даже в текущем разговоре это неоднократно упоминалось, сам же утверждал – заставил себя слова выплюнуть, – что прикончит задрота, если понадобится. Когда понадобится. Но все равно, стоит Старой карге произнести это так, даже не заканчивая предложение. Как что-то более монолитное, кошмарно-истинное; как фундамент, на котором должно строиться дальнейшее существование Кацуки – и это… Это… Это не то, что о чем собирается думать. Раньше у него еще получалось более-менее себя контролировать, но сейчас он рявкает, ощущая себя несколько оскорбленным и уязвленным: – Мне что, пожалеть Деку? Хотите, чтобы он вернулся вместо меня?! Предпочитая сконцентрироваться на этом. Потому что злиться всегда проще, даже если причина злости болезненная. Мысль, что собственные родители Кацуки предпочли бы видеть живым этого тупого задрота, а не своего сына, не должна прилетать таким мощным ударом по диафрагме, но все равно прилетает. …а кто стал бы их винить за такой выбор? Злорадно ехидничает внутренний голос, но в этот раз звучащий исключительно как сам Кацуки. Ему хочется ощетиниться на это, оскалиться, напомнить – самому себе – о том, какой он охуенный-невъебенный, мать вашу, об этом твердят с самого детства, даже еще до появления причуды. А уж после… Всегда и во всем был лучшим – простой факт, который никто не сможет оспорить. К этому, между прочим, было приложено охренеть как много усилий. Тогда откуда вообще мысль, что кто-то в принципе мог бы предпочесть Деку ему? Как давно Кацуки эту мысль игнорирует и отрицает? Уж не всю ли гребаную жизнь? Он моргает и яростно отмахивается от всего этого. Что за хрень? Начинать сейчас страдать всякой рефлексивной ерундой, которой никогда раньше не страдал, явно охуеть какое неподходящее время. Так что – нахер. Нахер. Ему достаточно и уродливого настоящего, с которым нужно справляться, чтоб еще и добровольно добавлять себе каких-то там гребаных страданий. Так что на настоящем и концентрируется. Брови Старой карги сходятся к переносице, ее взгляд становится тверже и пасмурней, она выпрямляется, смотрит на Кацуки недовольно и более привычным, грубоватым голосом произносит: – Прекрати нести чушь, щенок. Изуку… Он, конечно, чудесный ребенок и не заслужил такого, – тише произносит она, но затем вновь тверже и громче: – Но ты – мой сын. Конечно, я хочу, чтобы ты вернулся. То, кому придется ради этого умереть, не твоя вина и не твой выбор. Как и то, кого тебе придется ради этого убить. Я не просто так сказала, что для меня лучше бы он пошел добровольцем вместо тебя. Весь мир может осуждать меня за это, ты можешь осуждать меня за это, я сама могу осуждать себя за это, потому что это вообще неправильно – желать швырнуть в опасность одного ребенка, лишь бы спасти другого. Но ты – мой сын, – вновь повторяет эта ведьма решительнее и яростнее. – Я всегда буду на твоей стороне. Дело не в том, что я не верю в твою победу или, тем более, не желаю ее, паршивец. Дело в том, что я вообще не хочу, чтобы тебе пришлось через все это проходить. Чтобы ты оказался перед выбором, убивать тебе Изуку или нет. Но… На секунду Старая карга замолкает, шумно втягивает носом воздух. Смотрит на Кацуки бесконечно грустно, с очевидной болью, но твердо и решительно, когда продолжает тихим, уверенным голосом: – Я никогда не буду осуждать тебя за тот выбор, который тебе придется сделать там, на арене, чтобы выжить. Всегда буду гордиться тобой. Все, чего хочу – опять увидеть своего сына рядом с собой. Живого. Здорового. В безопасности. По возможности счастливого. Для меня главное – это ты, бестолковый щенок. Я где-то сильно накосячила с твоим воспитанием, если ты этого не знаешь. Хотя, будем честны – я явно очень во многом накосячила с твоим воспитанием, – ворчливее добавляет она, поморщившись. Только сейчас, когда напряжение внутри немного отпускает, Кацуки осознает, что на секунду и правда испугался ее ответа. Подумал, что, может, никто его здесь ждать не будет и возвращаться ему будет… Ну, будет, куда. Но не будет, к кому. Он тут же пытается отряхнуться от этого раздражающего чувства – потребности в одобрении и в том, чтобы быть кому-то нужным. Фу. Омерзительно. Нахрен это. Уберите от него эту дрянь! Это не его! Только вот… Это же все-таки его родители. Да, они бесячие старики, но других у него нет. Сейчас Кацуки даже не хочет орать и рычать ни из-за ее слов о том, что она накосячила с его воспоминанием – да, это оскорбительно для него, потому что он охуенный, но все-таки не поспоришь; ни из-за ее слов о добровольце. Наверное, он понимает, в каком-то смысле. Его это раздражает, безусловно, потому что не нужно ему, чтобы за него добровольцем вызывались, но все-таки понимает. Наверное, это нормальное желание для родителя – хотеть, чтобы его ребенок был жив и в порядке. Даже если ценой жизни чужого ребенка. Даже если ценой жизни Деку. Блядь. Наверное, эту мысль лучше было не думать. …я вообще не хочу, чтобы тебе пришлось через все это проходить. Чтобы ты оказался перед выбором, убивать тебе Изуку или нет… Эти слова снова возвращают его к тупому задроту и к ощущению тошноты. Слишком велика вероятность, что перед этим выбором окажется. Слишком. Конечно, Кацуки сделает то, что должен, если придется. Сделает. Но… А вот Деку? Если они столкнутся лицом к лицу, он-то – сделает? Сможет? Захочет ли? Раз этот тупица попытался вызваться добровольцем, хватит ли ему сил хотя бы попытаться убить Кацуки ради собственного выживания? Или что, просто будет стоять там и покорно позволять себя прикончить? Потому что он этого не потерпит. Ни за что. Когда – если, но, с их-то везением, наверняка все-таки когда – случится такой расклад, что они окажутся лицом к лицу и выжить должен будет только один, то пусть гребаный задрот сражается, чтоб его! Пусть не смеет смотреть свысока и в гребаного мученика играть! Иногда Кацуки задумывается – хотя годами пытался об этом, наоборот, не думать: тот, второй парень-трибут, которому бывший друг размозжил череп камнем… он действительно проиграл? Потому что в какой-то момент казалось, что этот гребаный уебок просто сдался и позволил себя убить. Мысль о том, что Деку может сделать также, заставляет что-то внутри похолодеть. Да чтоб его, этого задрота. Чтоб его! Пусть только, блядь, посмеет! За такое Кацуки его с того света достанет, чтобы прикончить еще раз! А ведь сейчас Деку где-то там, в соседней комнате, наверняка проливает реки слез. Происходит ли у них с матерью какой-нибудь схожий разговор? О том, что, возможно, задроту придется убить того, за кого чуть не вызвался добровольцем? Уговаривает ли тетя Инко действительно убить в случае такой необходимости. Если да – Кацуки не только не стал бы винить, но, наоборот, только одобряет такой подход. Пусть хоть немного вправит этому тупому задроту мозги. Тем более, что он почти уверен – уж она-то наверняка поняла настоящую подоплеку их новых с Деку отношений. Это его собственные родители ни черт не поняли, потому что их собственный ребенок был всегда цел, здоров и абсолютно несносен, никаких горестей не знал. Но тете Инко годами приходилось смотреть на то, как ее сын приходит избитый и в ожогах. Наверняка задрот ничего ей не рассказывал. С его-то тупой жертвенностью и тупым мученичеством. Но могла ли она не догадаться? Иногда они с ней в течении этих лет все-таки пересекались. Как бы Кацуки ни пытался, этого невозможно было полностью избежать даже после окончания дружбы с Деку, они ведь продолжали жить неподалеку. Хотя тетя Инко никогда ничего плохого ему не говорила и оставалась вежливой, но в такие моменты, ее направленный на него взгляд, раньше теплый и дружелюбный, был таким холодным и стальным, чужеродным на этом добродушном лице, что он всегда прятал собственные глаза, спеша поскорее скрыться, лишь буркнув под нос какое-нибудь приветствие. Снова и снова Кацуки повторял себе, что ему не за что чувствовать вину. Тупой задрот вечно сам нарывается. Хотя бы тем, что тупой и задрот, но отыщется и уйма других причин. При этом все равно почему-то не мог заглянуть тете Инко в глаза. Вот же охуеть какая странность, да? Очень похоже на реакцию человека, которому не за что чувствовать гребаную вину. Но она – хороший человек. Кацуки все равно не поставил бы на то, что она всерьез, по-настоящему пожелала бы ему смерти в обычной ситуации, если только какой-то мимолетной незначительностью мыслью, как это бывает у многих. Но они нихрена не в обычной ситуации. Собственная мать только что безоговорочно выбрала его взамен любой другой жизни, в том числе жизни Деку, хотя называет его при этом чудесным ребенком. А Кацуки для тети Инко – проклятие ее сына. Конечно, она захочет, чтобы Деку выбрал себя и будет права. Может быть, хотя бы ее слова заставят его отодвинуть в сторону свою тупую жертвенность и побыть хоть немного гребаным эгоистом, думающим о себе, блядь. Потому что, если они столкнутся – Кацуки хочет сражение, пусть и какое-то его подобие, а не хладнокровное убийство того, кто добровольно позволить себя прикончить. Пусть не смеет унижать такой хуйней. Деку должен его ненавидеть. У него уйма причин для этого! Откуда вообще взялась тупая идея вызваться добровольцем?! Может, это просто временное помешательство, а на арене задрот будет и рад возможности прикончить, как и должен? Очевидно, конечно, что у него ничего не выйдет и Кацуки победит. Но пусть хоть попытается, чтоб его! Но… как он вообще справится с тем, что оставит тетю Инко одну? Наверняка будет страдать и зациклится на этой мысли. А ему нельзя зацикливаться. Не до этого сейчас. Нужно по-настоящему готовиться к бойне, которая грядет. Конечно, казалось бы – какая, нахрен, разница? Все равно тупой задрот скоро сдохнет, как и еще двадцать два человека, которых выпустят вместе с ними на арену и которых Кацуки планирует прикончить. Конечно, ему не придется убивать их всех, они же не будет сидеть сложа руки и ждать, пока он придет по их души, не пытаясь убить друг друга, да и сама арена прикончит многих, так всегда бывает. Но все-таки. Хрен там он позволит Деку просто сдаться, не сражаясь вообще! Хрен там молча стерпит, если задрот покорно сложит руки, позволяя себя убить! Раз уж он попал на арену, то пусть хотя бы окажет достойное сопротивление, продемонстрирует, что он не совсем слабак, теперь, когда они будут на равных, оба без причуд. А иначе Кацуки его не простит. Но тетя Инко… – Тетя Инко… – будто со стороны слышит он, как непроизвольно вырывается из его собственного рта какое-то тихое, странное, сдавленное. Потому что Деку… одно только чувство вины за то, что оставил ее одну, наверняка его подкосит. А ему нельзя этого. Тупой задрот должен бороться. Хотя бы попытаться выгрызть себе победу. Почему Кацуки вообще настолько зациклен на том, чтобы он боролся? Действительно ли только потому, что его охуеть какое эго так задевает мысль о том, что этот ботаник просто сдастся? Или все-таки есть что-то еще?.. Но до того, как эта мысль успела бы оформиться во что-то полноценное, внимание уже быстро привлекает тот факт, что, к его ужасу, взгляд Старой карги опять становится таким тошнотворно понимающим и грустным, что тянет прямо сейчас сблевать. – Мы позаботимся о ней, – осторожнее, мягче произносит она. – Насколько это вообще возможно, конечно. По крайней мере присмотрим. Можешь сказать Изуку… – Отвали, Старая карга. Не собираюсь я ничего говорить Деку! Какого хрена?! Мне вообще плевать на него! – тут же разъяренно огрызается Кацуки, но, к собственному же раздражению, ощущает, как давление внутри него немного ослабевает. Пусть уж лучше задрот сосредоточиться на подготовке к арене, а не на переживаниях о том, что его мать там одна и ее некому поддержать. Раз уж они попали в одну бойню, то Кацуки рассчитывает на достойную борьбу. Причина только в этом. Только в этом. – Ну конечно, – хмыкает Старая карга, ни этом ни на секунду не выглядя убежденной. – Ты как был невоспитанным щенком, так им и остаешься. А теперь… Она обрывает саму себя. Смотрит на Кацуки слишком уж пристально, внимательно, так, будто пытается на вечность насмотреться, и под этим взглядом становится совсем уж неуютно. А затем, к его ужасу, еще и глаза у нее вдруг становится влажными и… – Нет, – тут же качает он головой в ужасе и злобно рычит: – Прекрати это. Убери эту хрень... – Эта хрень называется слезы, Кацуки, – закатывает глаза Старая карга, всхлипывающе фыркнув, и Кацуки кивает. – Ага. Да. Я знаю, как это называется, спасибо за охрененно полезную минуту просветительства. Но мне похуй. Просто именно вот эту хрень и убери, – яростно приказывает он. – Какого хера? Ходите разводить болото – идите к Деку. Я тут такую ерунду не потерплю… Да почему у него теперь всегда все сводится к Деку, даже когда разговор вообще не о нем? Это немало выбешивает, между прочим! Но сейчас есть проблемы посерьезнее. – Кацуки. Мы отправляем нашего сына в ад. Нам позволено немного поплакать, – вступает отец, говоря спокойным, ровным голосом, но, к ужасу Кацуки, и из его глаз начинает течь вот эта самая соленая хрень. Ладно, было более-менее ожидаемо что он может такое устроить. Но со Старой каргой одновременно?! Какого. Хрена?! Он на такое не подписывался! Вот знал же, что встреча с ними – охуеть, какая плохая идея. Зачем вообще на это согласился? Еще и добровольно! Лучше бы провел это время в одиночестве и в какой-нибудь гребаной медитации. Нихуя, конечно, медитировать не умеет, но ради такого научился бы. А можно ему уже на арену?! Все, что угодно, но только не это! Но его ужас только продолжает увеличиваться, когда они еще и делают к нему шаг ближе и протягивают руки так, будто собираются… Ну, тут одно из двух: либо придушить его, либо обнять. Кацуки предпочел бы первый вариант. Но вряд ли ему так повезет. – Нет. Ни за что. Я вам руки поотрубаю, если вы ко мне прикоснетесь! Тем более, чем эта хрень из ваших глаз окажется на мне! – выпаливает Кацуки, ощущая себя опасно близким к панике, но пытаясь скрыть это за злобным рычанием. В ответ ведьма закатывает глаза и ворчит: – Вот и где я настолько проебалась с твоим воспитанием? – Будто ты сама не такая же, – с некоторой нежностью фыркает отец, эти двое переглядываются друг с другом, смотрят таким взглядами, что Кацуки морщится и едва удерживается от того, чтобы посоветовать им снять себе комнату. Фу блядь. С каждой секундой становится только хуже и хуже. Они решили напоследок вывалить на него как можно больше своей хрени, чтобы он уж точно не жалел о возможности свалить от них подальше, в том чисел и на арену? Если так, что у них охренительно успешно получается. Только этого ему и не хватало! Но затем Старая карга вновь смотрит на него, ее взгляд становится тверже и серьезней, когда она, игнорируя текущую из ее глаз соленую хрень, произносит решительным, уверенным, но вместе отвратительно, несвойственно ей ласковым голосом: – Ты, конечно, отвратительный щенок, но… Мы гордимся тобой, Кацуки. Очень, очень гордимся и любим тебя. – Это никогда не изменится, – подключается непривычно хмуро глядящий, очень серьезный отец. – Что бы тебе ни пришлось сделать на арене ради выживания, это не твоя вина. Никогда не будет. А мы ни за что не станем тебя винить. Всегда помни об этом, Кацуки. Это все… Это все слишком, слишком похоже на прощание: и всегда громкая, яростная Старая карга, которая произносит все эти слащавые слова с такой искренностью; и всегда мягкий, теплый отец, сейчас так серьезно заявляющий, что не будет осуждать его за то, что придется сделать на арене ради выживания; и все это кошмарное болото, которое пытаются тут развести. Настолько похоже на гребаное прощание, что в горле у него появляется соленый ком. Какого хрена они так себя ведут?! Он собирается победить! Он собирается вернуться! Он… …ты ничего не можешь гарантировать, Каччан, – тихо и грустно произносит Деку в его голове. У тебя будет двадцать три соперника, и я в их числе. Ты действительно настолько уверен в своей победе, как пытаешься себя убедить? Действительно думаешь, что тебе будет настолько просто кого-то убить? Настолько просто убить меня? Как бы сильно Кацуки ни хотелось сказать себе, что, да, это все просто, а в своей победе уверен безоговорочно… Все-таки не делает этого. Понимает, что не может. А когда затапливающие его этой хренью из глаз родители утягивают в объятия. Он им это позволяет. Возможно, даже позволяет себе немного, совсем чуть-чуть насладиться их объятиями, но никому не нужно знать. Наконец они все-таки уходят – хотя Старую каргу приходится практически силой вытаскивать из комнаты. Так что Кацуки остается в комнате один, понимая, что теперь может только готовится к бойне, и в этот момент ему на секунду вдруг хочется попросить этих раздражающих стариков вернуться и забрать его с собой. Но это лишь секунда, которая не длится долго. Вот он уже шумно втягивает носом воздух. Распрямляет плечи. Отмахивается от своей секундой слабости. Конечно же, Кацуки полностью готов к тому, что грядет. Готов убить Деку, если понадобится. Готов же, верно?