Пусть они содрогнутся

О, это катастрофа. Самая настоящая катастрофичная катастрофа, и это не то чтобы новость, конечно, чего-то такого и следовало ожидать. Но все равно наблюдать будто со стороны за тем, как она разворачивается прямиком у него на глазах, быть непосредственным участником событий, но при том не иметь возможности что-либо остановить… Ха. Катастрофа. А ведь они не то, что до арены, даже до Лиги злоде… хм, героев еще не добрались. Но речь же о Каччане! Не просто о Каччане, а о Каччане, который на дух не выносит бесполезного Деку, и при этом вынужден терпеть его присутствие в замкнутом пространстве поезда, на котором они едут. Конечно же, в таких условиях все должно было начать крениться в катастрофичную сторону еще до того, как начнут непосредственно разыгрываться основные события. Изуку очень, очень удивится, если вообще доживет до арены. Наверное, уже одно только это можно будет считать чем-то сродни чуду. При условии, что оно в принципе произойдет. Конечно, он верит в наличие у Каччана сердца. Того самого, которое не должно позволить просто так, без действительно серьезных на то причин, воплотить свои угрозы в жизнь и выпустить кое-кому здесь очень конкретному кишки через горло. Но еще ему отлично известно, насколько сильно бывший лучший друг его ненавидит. Возможно, ровно настолько, чтобы наконец не выдержать и все-таки перейти от слов к действию. Длящаяся многие годы ненависть против самого факта наличия сердца — кто победит? Ну, Изуку вот ставит на ненависть. Она побеждала уже больше десяти лет. Так с чего бы все теперь должно измениться? Тут уж скорее наоборот — в нынешних условиях у ненависти есть все шансы на абсолютную и безоговорочную победу там, где раньше все-таки выигрышные позиции были у… ну, не сердца, а, скорее, здравого смысла. Но, может, Каччан повременит хотя бы для того, чтобы уже на законных основаниях прикончить Изуку на арене? Это было бы логично! В этот момент алые глаза вдруг простреливают его таким мощным залпом кровавой, насыщенной злости, что даже странно, как удается под одной только силой этого взгляда не пасть замертво. …ну, или все-таки не повременит. Оставляя фокус внимания на Каччане — а то неловко будет упустить ту секунду, когда он все-таки решит, что настало время кишки через горло выпускать, — по периферии зрения Изуку находит мистера Айзаву, их ментора. Убеждается — тот продолжает спать в своем спальном мешке, что успело стать вполне привычным зрелищем. Перед этим он уже успел пригрозить сбросить с поезда обоих, если вдруг вздумают его разбудить очередной своей ссорой. Им, похоже, в рекордные сроки удалось произвести определенное и не особенно хорошее впечатление на этого человека, который их единственная надежда на спасения из мира за пределами арены. Хотя, по сути, они знакомы всего несколько часов. Из Изуку против воли вырывается тяжелый вздох. Да уж, так себе начало. Конечно, до этого, непосредственно в девятом дистрикте, они временами пересекались случайно, но тогда он мог лишь восторженно смотреть на единственного жителя их деревни Победителей. Конечно, Изуку знал, кто это такой, смотрел его игры, видел, как Шота Айзава стал одним из тех немногих, кому удалось выжить, при этом сохранив себя и не потеряв человеческий облик ни на секунду, даже с руками по локоть в крови. Безусловно, ему приходилось убивать — как и всем, кто когда-либо побеждал на арене. Но это всегда происходило лишь в вынужденных ситуациях. Никакого наслаждения убийством. Никаких предательств союзников с его стороны. Никаких попыток выследить остальных трибутов и убить, чтобы спастись самому. Он просто пытался выжить, был одним из тех, кто предпочитал держаться особняком, оставался в тени, находился в одиночестве, ни в какие союзы не вступая, и привлекал к себе как можно меньше внимания. Из-за этого многие его недооценивали или вовсе о нем забывали, за что, в общем-то, и поплатились. Но вот Изуку? Будучи тогда еще совсем мелким, он обратил внимание на Шоту Айзаву сразу, и не только потому, что они были из одного дистрикта. Читалось что-то такое в его взгляде — спокойная сила, непоколебимая твердость, непоказная и тихая, но внушительная уверенность, — из-за чего с первой же секунды непроизвольно начал за ним следить. А по мере прохождения арены только сильнее и сильнее уважал его и восхищался им, его принципами и даже благородством, с которым проходил игры. Казалось бы, спустя такое огромное количество времени воспоминания о тех играх должны были уже померкнуть. Но воспоминания об играх никогда, никогда не меркнут. Неважно, сколько лет проходит. Когда Шота Айзава победил, то смотрел пустыми, темными глазами и ни на секунду не выглядел так, будто хотел этой победы. Принимал ее не как честь. А как самое тяжелое бремя, которое только можно было бы придумать. Даже не пытался притвориться, будто это не так, в отличие от прочих из тех, кто, выбравшись с арены, всегда стараются улыбаться или бахвалиться на камеру, притворяться, будто победа и правда честь, пусть глаза у них при этом зачастую и кажутся мертвыми. Тот его взгляд так прочно вгрызся в кости, что даже при амнезии наверняка не получилось бы забыть. Предпочитающий держаться и за пределами арены в тени, он не так популярен в Лиге, как большинство Победителей. Но в случае Изуку? Если про-герои со временем потеряли для него хоть какую-то значимость, а вместо восторга перед ними родилось отвращение, то мистер Айзава в каком-то смысле стал его героем и остался им. Когда-то даже мелькала мысль, что, если сам когда-либо попадет на арену, то хотел бы пройти ее именно так. Не в том смысле, что обязательно в одиночку и на пути к победе. А в том, чтобы не превратиться в монстра ради желания выжить. Кто же знал, что по итогу он действительно окажется здесь, на пути к арене, и ему правда придется на практике проверить, получился ли пройти через игры и остаться человеком? Да, Изуку оказался в тех условиях, где о победе для него речи не идет по определению, даже в теории. Но он все еще может бросить вызов арене и сделать все, чтобы не позволить ей сломать его и превратить в кого-то другого. Если уж они собираются отнять его жизнь, то это не отнимут ни за что. В каких-то еще условиях Изуку, возможно, был бы в восторге и вел себя каким-нибудь постыдным образом, как безумный, краснеющий и блеющий фанат, получив наконец возможность познакомиться и пообщаться с мистером Айзавой. Но с учетом всех событий он осознал, что его легко смущающаяся натура — или задротская бухтящая под нос хрень, как назвал бы это Каччан — отступила на задний план, потому что ну как-то совсем не до того. Да и осознание того, что победа никогда не была для него честью, поводом для радости, настоящей победой, стало только яснее и отчетливее теперь, когда сам оказался трибутом. Восхищение этим человеком, его силой и стойкостью, не отменяет понимание того, насколько ужасен повод для этого восхищения. Казалось бы, адекватная реакция из-за знакомства могла бы помочь произвести положительное впечатление на того, от кого вполне буквально могут начать зависеть их жизни на арене… Но, конечно же, ничего подобного. Потому что Каччан. Который после того, как они сели на поезд, вышел из своего режима злобного сверления взглядом — и перешел в режим словесного нападения. Хорошо еще, пока что только словесного. Только вот, конечно же, это с первых же минут дало возможность мистеру Айзаве понять, что за трибуты ему достались в этом году и с кем придется иметь дело. Справедливости ради — Изуку не ссорится с Каччаном! Это Каччан ссорится с Изуку. Ну и что прикажете ему с этим поделать, а? Что ему, молчаливо все сносить и ни слова не говорить в ответ?! Может быть, и выбрал бы эту тактику, если бы больше десяти предыдущих лет не научили тому, что это все равно не поможет. Только не с Каччаном, который, если в ответ на свои выпады в сторону Изуку получает тишину… только бесится еще сильнее. Огрызайся на него? Бесится. Не огрызайся? Бесится интенсивнее. Беспроигрышная ситуация. Так что выбор падает на огрызаться — тогда хотя бы есть возможность немного самому выпустить пар и высказать все, что думает. Вообще-то, он продолжает повторять, что им и до арены, и, тем более, на самой арене, нужно не только держаться вместе, но и отыскать себе союзников на первое время — с чем мистер Айзава, между прочим, согласен! — а Каччан продолжает… Ну, вести себя, как Каччан. Конечно же, помимо того, что он испытывает отвращение к самой идее того, чтобы объединяться с Изуку — ну кто бы сомневался, — ни с кем больше становиться командой также не желает. Весь такой сильный и независимый. Все должен сделать только самостоятельно. При этом, конечно же, Каччан не собирается прятаться, как делают обычно ни с кем не объединяющиеся одиночки — как делал мистер Айзава. Но от него, громкого и нахального, по определению не умеющего держаться в тени и быть тихим, Изуку ожидал чего-то такого, потому изначально и не стал ему этот вариант предлагать. Может, выбрал бы его сам… но это при условии, что предполагал бы хоть какой-то сценарий выживания для себя. А для него самое главное и единственно важное — это чтобы выжил Каччан. Значит — никакого прятаться в тени. Как из тени ему помочь? Только вот и второй самый действенный вариант: предположение объединиться и попытки высказать конструктивные доводы в пользу этого, — конечно же, не срабатывает. Наоборот, этот напыщенный придурок… то есть, Каччан, еще и злобно скалится, прямо заявляя, что планирует впрыгнуть во всю эту бойню с взрывами, чтобы сразу всех одним махом перебить. За исключением того, что никаких взрывов-то у него не будет. А что это такое, существование беспричудным, и как с этим справляться, он, естественно, не знает. Слушать советы от человека, отлично осведомленного на этот счет — не желает. Чтобы Каччан даже просто признал: есть что-то, в чем Изуку разбирается больше него, пусть это и беспричудность? Точно не в этой жизни! И не в следующей. И ни в одном из их возможных гипотетических перерождений. О боги. Его убьют. Его точно убьют, потому что Каччан сам напросится на это, влезет в самую гущу, возможно, прямо с первых же секунд набрасываясь на возможный ответный удар, а Изуку никак не сможет это оставить. Потому что его бывший лучший, чтоб его, друг такой раздражающий и такой упрямый и, конечно, уже отказывается слушать даже мистера Айзаву. Можно было бы надеяться, что хотя бы неоспоримый факт наличия у него мозгов сработает, и он не станет нарываться сразу же, отлично зная, какая бойня обычно происходит в стартовой точке арены, когда звучит сигнал к началу игр. Это всегда жутко. Кроваво. Ужасающие. Первые же минуты всегда знаменуются как минимум несколькими залпами пушек, которые оглашают смерть трибутов. Но. Проблема в том, что, стоило только начать обсуждать эту тему, осторожно вбросить слова о том, какая это плохая идея, швырять себя сразу в эту бойню и что лучше тут же бежать оттуда подальше, только по возможности прихватив что-то из припасов — как все тут же пошло наперекосяк. Конечно же, Каччан взбесился, начал твердить противоположное наверняка просто из принципа. Талдычить вот это свое про перебью-всех-одним-махом, всем своим видом выражая раздражение уже одним только предположением, что ему нужно от чего-то или от кого-то бежать. Ладно бы это были просто слова, но, зная его, с него станется и в жизнь их воплотить, чтобы доказать свою крутость и то, насколько ему все и все ни по чем. Все эти рассуждения и бахвальства заставляют что-то внутри холодеть и ответно злиться. Аргх! Ну вот и как прикажете его спасать и домой доставлять?! Каким образом объяснить Каччану, что он не победит, если будет сам подставляться под удар со своей идиотской гордостью?! — Я не такой слабак, как ты, Деку. Мне не нужен никто, чтобы победить. Только я сам и моя причу… — тут Каччан, начавший свою речь самодовольно и злобно — резко затыкается и раздраженно поджимает губы, очевидно, вспомнив об одной очень явной проблеме, которую продолжает упускать из виду. Это логично, конечно. Наверное, сложно не упускать из виду то, что привык воспринимать, как данность, вроде наличия функционирующих рук-ног или возможности дышать. Но Изуку все равно не без некоторого мрачного самодовольства смотрит на него в ответ. Потому что нечего быть таким напыщенным болваном. Это не то, что можно из виду упускать. Прямо сейчас нужно начать привыкать к этой мысли — там, на арене, причуды не будет, чтобы потом не было хуже, когда непроизвольно начнет полагаться на нее в ключевой момент. Слишком много трибутов погибло из-за такого, а Каччан ни за что не должен оказаться в их числе. Самому-то Изуку, конечно, привыкать ни к чему не нужно. Кто бы знал, что однажды отсутствие причуды станет преимуществом? Хотя, конечно, если бы выбор был за ним самим — предпочел отказаться от перспективы в такой ситуации оказаться. Взгляд его опять по периферии выхватывает мистера Айзаву, посапывающего в спальном мешке, и он секунду-другую колеблется. Они без того уже создали не самое лучшее впечатление, так что не хотелось бы все-таки разбудить случайно своей разгорающейся перепалкой, да и вообще этот человек выглядит так, будто сон ему точно не помешал бы. Один только вид мешков под его глазами заставляет понимающе и сочувственно морщиться. У Изуку в голове мелькает нелепая мысль о том, что, если в какой-то момент он запаникует достаточно сильно, то может начать просить об убежище в этих мешках — там его точно никто не найдет, вообще не станет искать. Из-за этого он чуть не хихикает истерично. Останавливает от порыва только осознание того, насколько взорвется Каччан, если начать сейчас и впрямь хихикать. В общем, будить не хотелось бы, да. Но и оставить такие слова без ответа… — Твоя причуда, которой у тебя не будет, — наконец все же вновь полностью концентрируется на Каччане и констатирует Изуку очевидное не без доли язвительности, которая кажется незнакомой даже ему самому. Но он устал, ладно? Выжимающий — и последний — разговор с мамой, те два имени на Жатве, которые меньше всего хотелось бы там услышать, перспектива скорой смерти, тот факт, что ему все-таки придется убивать самому, если хочет помочь Каччану. Все это… Уф. Слишком много, а Изуку не железный. О своем выборе, конечно, не жалеет, ни за что не пожалеет и не собирается его менять. Но стоит подумать о том, что для него это — поездка в один конец, и его начинает подташнивать. Это все-таки сложно — смириться с собственной смертью и убедить себя, будто к ней готов. Сложно не позволять себе провалиться в мысли обо всем, что еще хотел бы сделать, считая, будто будут еще долгие годы для этого — а теперь уже не сможет сделать никогда. Сложно не думать о том, что никогда больше не ощутит объятий мамы, не побывает дома, не поест ее кацудон, не заполнит очередной блокнот анализом причуд, не побежит до жжения в легких ради удовольствия, а не из-за того, что пытается выбить себе несколько лишних минут жизни, не сумеет найти способ стать тем, кто по-настоящему приносит пользу миру и делает что-то стоящее. Никогда не преодолеет рубеж в восемнадцать лет. Потому что смерть уже дышит в затылок, а Изуку не знает, как с ней смириться. Умеет ли это кто-то в принципе? Есть ли для такого какой-то способ? Ему не хочется умирать. Это факт, который невозможно оспорить. Но если и есть человек, ради которого умереть готов без сомнений — он сидит сейчас рядом и простреливает алыми искрами ярости и презрения в глазах. Нет смысла думать о несделанном и проливаться в мысли о собственной скорой смерти, от которых мутит. Все равно очевидного исхода не избежать, а накручивание себя только приведет к тому, что последние дни будет проведены в тревоге и переживаниях, когда нужно тратить их на что-то куда более полезное. Лучше отмахнуться от всего этого и сконцентрироваться на том, кого спасти может и должен, в отличие от самого себя. Каччане. Который как раз злобно скалится и ядовито выплевывает: — А ты прямо ликуешь, да? Наконец тебя будет окружать такие же беспричудные неудачники, как и ты сам — Что я слышу, Каччан? — хмыкает Изуку, ловя себя на том, что в некотором смысле, может, даже благодарен за отвлечение в виде возможности поругаться с ним — по крайней мере, так уж точно легче не думать о собственной смерти. — Ты только что назвал самого себя беспричудным неудачником? — едко поддевает он. Не то чтобы Изуку никогда в жизни не язвил. Во многом как раз разговоры с Каччаном этому научили — невозможно было бы больше десяти лет выносить его ненависть, и совсем не научиться язвить в ответ. Просто обычно для него это уже крайний выход из ситуации и финальный вариант, а не данность и норма. Но вся усталость и выматывающие события последних… даже меньше, чем суток — пусть и кажется, что тянулось это время несколько десятков лет как минимум — они выжали его и сильно поубавили градус свойственных ему тактичности, смущения и вежливости. Сейчас совсем не до того, чтобы беспокоиться о формулировках в разговоре с Каччаном. Надо язвить, чтобы до него наконец начало доходить? Значит, остается язвить. Уж с ним-то вежливость точно никогда не срабатывала, нет причин думать, что начнет срабатывать сейчас. Ну что он сделает в ответ? Начнет бесится? Уже бесится. Разозлиться еще сильнее? Без того зол, даже если на все его реплики реагировать тишиной. Убьет Изуку? Ха, будто он не готовится психологически как раз к этому! Конечно, хотелось бы дожить хоть до арены и попытаться помочь Каччану оттуда выбраться, но в целом бояться уже нечего. Теперь глупые школьные хулиганства уже не заставят его дрожать от страха. Давно перестали, вообще-то, а уж перед лицом замаячившей впереди арены по определению на это не способны. Даже если от глупых школьных хулиганств у него осталось немало шрамов из-за ожогов. Хм. Следует ли ему поблагодарить Каччана за то, что благодаря ему болевой порог сильно повысился, а запугать теперь даже арене не так-то просто? Ха, нет уж, не дождется. Когда из его рта вырывается глухое рычание, а на ладони начинают бахать мини-взрывы, ни на секунду не впечатленный этим представлением Изуку только повыше вздергивает подбородок и даже взгляд не отводит, не ощущая и отдаленного намека на страх. А ведь были дни, когда начал бы против воли трястись от одного этого звука. В каких же ужасных условиях они сейчас оказались, если эта мысль ощущается почти, как ностальгия? — Хочешь меня запугать, придется получше постараться, — упрямо и даже для собственных ушей незнакомого холодно заявляет он. — Сам виноват. За все эти годы у меня уже иммунитет против твоих показательных взрывов и постоянных угроз. — У тебя и против взорванной рожи иммунитет есть, а, Деку? — скалится Каччан, уже начиная подниматься. Ой. Вот это уже нехорошо. Кажется, Изуку немного переборщил, да? Ну, бегает он очень даже неплохо — опять же, бывший лучший друг своим поведением предоставил ему множество тренировок и на этом поприще. Научиться быть юрким и быстрым в какой-то момент стало вопросом выживания. Правда, в ограниченном пространстве вагона не так много места для маневра… Но не станет же Каччан и правда что-то взрывать? Он все-таки умеет мыслить здраво и стратегически, обдумывать последствия своих поступков, а так может и перевернуть их всех!.. Но проверить, станет или не станет, возможности не представляется. Потому что в этот момент взрывы на его ладони вдруг резко прекращаются, и, судя по удивленному непониманию на лице Каччана — это не его выбор. — Я же говорил вам, разбудите меня — и до самой Лиги героев пойдете у меня пешком. Надеюсь, вы не посчитали по какой-то нелепой причине эти слова шуткой, — слышится позади них обманчиво спокойный, монотонный и уже знакомый голос, который заставляет виновато поморщиться. Когда Изуку оборачивается, то действительно видит проснувшегося мистера Айзаву, который как раз выбирается из своего спального мешка. В какой-то момент, увлекшись их разгорающимся спором, он успел забыть о том, что им нельзя быть громкими и будить его, а уж взрывы — это точно то, что не могло не разбудить. Черт. Ну, о крайней мере, это объясняет, куда именно эти взрывы делись — судя по тому, как мистер Айзава смотрит на Каччана, не мигая и с чуть покрасневшими белками глаз, он стер своей причудой чужую. Изуку приходится прикусить щеку изнутри, чтобы удержаться от вопросов о деталях того, как именно эта причуда работает. Это точно не сделает ситуацию лучше. — Простите, мистер Айзава… — вместо этого, поморщившись, пытается извиниться он, осознавая, что не заметил даже ту секунду, когда они с Каччаном перешли на повышенные тона. Но будто с ним вообще возможно иначе! Да у них даже в те времена, когда были друзьями, полностью мирно разговаривать не получалось, они вечно хоть о чем-нибудь, но спорили. Просто в те дни эти споры были почти полностью беззлобными, то ли из-за самого статуса друзей, то ли из-за того, что тогда еще были детьми, не способными на настоящую ярость, то ли все это разом и что-нибудь еще. Суть в том, что следовало этого ожидать. Повышенных тонов. Когда мистер Айзава отрывает взгляд от Каччана и переводит на Изуку, прищуренный и строгий, уже знакомый — тот и без уточнений понимает, чем именно это вызвано, так что быстро исправляется: — …простите, Айзава. У них уже был разговор о том, как сильно мистеру Айзаве… просто Айзаве не нравится, если его зовут мистером, и во время этого разговора он смотрел именно так, как сейчас. Но всегда вежливому Изуку сложно перестроиться и привыкнуть к тому, чтобы так называть. Больше ничего добавить он не успевает, потому что Каччан уже его перебивает и раздраженно рычит без следа уважения к их ментору, вообще-то: — Какого хрена ты вообще постоянно спишь, бесполезный Старик? Это разве не твоя работа, наставлять нас и учить тому, как во всей этой ебанине выжить, а? Или ты так все игры продрыхнешь и помощи от тебя не будет нихрена? Не нашел лучшего гребаного времени, чтобы отоспаться? В ответ на это Изуку, не удержавшись, безнадежно утыкается лицом в ладони и издает обреченный звук. Помимо того, что Каччан явно собирается нарываться на как можно более скорую смерть на арене, ему никакой помощи не только от спонсоров не светит, если продолжил вести себя так, но и от их ментора, который как раз должен этих спонсоров искать и уговаривать. В эту самую секунду мисте… Айзава как раз смотрит на него равнодушным, непроницаемым взглядом, и спокойно спрашивает с ничего не выражающим лицом: — А ты готово начать принимать помощь, Бакуго? Когда ответом на этот вопрос служит только злобное рычание, он, совсем этим невпечатленный, только ровно кивает, в целом явно улавливая посыл и подтверждая вслух: — Да, так я и думал, — после чего поворачивается к Изуку и обращается уже к нему с таким видом, будто сильнее всего хотел бы сейчас продолжать спать, а не иметь дело со всем вот этим — за что его сложно винить: — Ты кажешься тем еще проблемным ребенком, но, вроде бы, не настолько безнадежным случаем, как вот этот, — равнодушный кивок в сторону Каччана. — Так что… — Эй! Вы что, собираетесь только сраному Деку помогать? Какого хрена?! — конечно же, предсказуемо взрывается Каччан, и здесь очень сложно удержаться от того, чтобы закатить глаза. Ему предлагают помощь? Отказываются. К нему прекращают со своей непрошеной помощью лезть? Взрывается. Типичный Каччан. Это только на первый взгляд кажется, будто он всегда знает, чего хочет — сам явно в это верит. Но Изуку за годы знакомства с ним отлично понял, что это далеко не всегда так. Нет, в большинстве случаев ему действительно свойственно быть уверенным в своих желаниях и стремлениях, но в том и дело, что признавать какую-то свою неуверенность или слабость Каччан не умеет, а от того в моменты проявления этого его начинает швырять по полюсам. Вот как сейчас. Он умен, поэтому должен осознавать, что помощь ментора в такой ситуации нужна. Но при этом гордость прямо сейчас наверняка вопит: признать это все равно, что признать слабость. Отсюда выползают нестыковки и противоречие самому себе. Ну а уж мысль о том, что кто-то будет помогать какому-то там бесполезному Деку, а не ему… О, это и вовсе наверняка заставляет Каччана прямо сейчас внутренне конвульсивно дергаться в страданиях! Как бы ужасно это ни было, но мысль веселит и немного поднимает настроение, так что помимо закатывания глаз приходится удерживаться и от того, чтобы улыбнуться. Второе наверняка выбесило бы Каччан куда сильнее, чем первое. А мистер Айзава — ну да, сложно перестроиться, казните Изуку за это! — даже не оборачиваясь к нему, безразлично повторяет свой вопрос: — Еще раз, Бакуго. Ты готов начать принимать помощь? — Да не нужна мне никакая сраная помощь в том, чтобы победить! — вполне предсказуемо рявкает Каччан, все еще не замечая нестыковки в своих суждениях — или, учитывая, насколько он умен, скорее не желая ее замечать. Но мистер Айзава продолжает невозмутимо и флегматично его к этому осознанию вести, интересуясь в ответ: — Тогда в чем проблема, если помогать я буду только Мидории? — Да потому что вы должны помогать нам обоим! — Но тебе же не нужна помощь, Бакуго. — Я… — начинает Каччан, да так и замолкает с приоткрытым ртом, который вскоре захлопывает, выглядя немного зависшим, как заглючившая программа, получившая противоречивые команды, но не имеющая строчки кода, предусматривающей в своем алгоритме такой вариант. Кажется, еще секунда — у него в глазах отобразится синий экран смерти. Да, с умением признавать свои ошибки, слабости или даже простое противоречие в своих рассуждениях у Каччана всегда были проблемы. Не удивительно, что он подвисает. Не удержавшись, немало позабавленный этим зрелищем Изуку прыскает в кулак и он почти, почти уверен, что, когда мистер Айзава поворачивается к нему, в его обычно флегматичных, ничего не выражающих глазах на секунду вспыхивает веселье. Но тут же гаснет, так что и не поймешь, действительно было или только померещилось. А вот Каччан, конечно же, услышав звук, который издал Изуку, предсказуемо направляет на него злобный взгляд и наконец все-таки отвисает, чтобы яростно прорычать: — Я все-таки вырву тебе кишки через рот, Деку. Ты у меня до арены не доберешься… Ну да. Зачем осознавать противоречие собственных слов, если можно просто переключиться на такого удобного бесполезного Деку и злость по отношению к нему? То есть, врубить вместо зависшей ту программу, которая проверена временем и всегда работает отменно, ага. Изуку опять едва удерживается от закатывания глаз — можно было бы уже и какую-то новую угрозу придумать, почти сутки прошли, спасибо большое. Открыв рот, он уже собирается ответить. Но не успевает. — Если не доберется Мидория, то я позабочусь о том, чтобы не добрался и ты, Бакуго. Можешь не беспокоиться, для этого мне даже не понадобится ничего ниоткуда тебе вырывать. Достаточно просто оповестить о том, что ты убил трибута до начала игр. Как ни странно, но да, мы живем в том абсурдном мире, где убивать на арене — это нормально. Но до нее? Нет, — опережая, спокойно заявляет мистер Айзава. Хотя Каччан испепеляет его взглядом в ответ, все-таки вместо того, чтобы действительно наброситься на Изуку или даже просто еще что-нибудь яростное и ядовитое ответить — просто откидывается на спинку дивана и складывает руку на грудной клетке, принимаясь... Дуться. Вот иначе и не назовешь. Хотя он, конечно, не собирается произносить таких слов вслух — пусть и не боится Каччана и все еще не думает, что тот всерьез мог бы убить до арены. Но и специально раздувать конфликты без реальной необходимости не собирается. Им и без того хватает. Ему до этого как-то не приходилось всерьез задумываться и стыковать два только что прозвучавших факта, но звучит и правда странно и абсурдно. Убить на арене — нормально. А вот до арены? Нет. Вроде бы, это две вещи, которые Изуку и так отлично знает — сам уповает на то, что Каччан как минимум должен прислушаться к здравому смыслу и подождать хотя бы до арены, чтобы прикончить его и не попасть в неприятности, не удержавшись от этого до непосредственного начала игр. Но стоит подумать о них вот так. Одновременно. Как о двух фактах, реально сосуществующих в одной и той же реальности — и ощущение такое, будто собственный мозг сейчас синий экран смерти выдаст. Насколько же уродливый и поломанный у них мир, если арена, по сути — это не только легализованное убийство, но еще и приятное зрелище для радостных жителей Лиги, которые, вероятно, даже не осознают, что видят настоящую смерть, а не просто шоу? Ладно. От попыток осознать это можно и впрямь зависнуть или вовсе свихнуться. Лучше подумать о чем-то хоть сколько-нибудь приятном. Вот, например, о том, что мистер Айзава вызывает в нем все больше и больше уважения. Вообще-то, он не единственный победитель из их девятого дистрикта, но единственный, кто остался там — остальные разъехались по другим дистриктам, так что ментором стал он. Больше вариантов просто нет. У него даже за время в этой роли было несколько победителей, которые и сами уехали, но главное, что они все-таки были, и это само по себе внушает надежду. В целом Изуку наслышан о том, насколько мистер Айзава строгий и непримиримый. Судя по этим рассказам и всяческим слухам, его угрозы вышвырнуть из поезда — никакие не угрозы, он действительно может это сделать, если довести и заслужить. Но, учитывая все условия и исходные данные — это вполне оправданно, вообще-то. По крайней мере, так кажется самому Изуку. Все-таки на арене их никто щадить не будет, там сходу бросят в мясорубку, к еще двадцати двум людям, которые хотят выжить настолько же, насколько и они, и готовы на все ради этого. Ждать, что в преддверии такого кошмара ментор будет по голове гладить и всячески утешать-успокаивать? Это звучит, как какая-то выдающаяся глупость. Несколько дней после Жатвы и до арены — это подготовка к аду. А ментор, который в таких условиях погружает в иллюзию отсутствия крушения — это, с его точки зрения, плохой ментор. Ну, то есть, сам-то Изуку выживать не планирует, конечно… Но суть не в этом! Учитывая, что он собирается всячески поспособствовать чужой победе, ему все равно нужна любая информация и навыки, которые только смогут на арене пригодиться. В общем, мистер Айзава кажется ему человеком, который действительно может сказать им что-то дельное и помочь, если бы еще Каччан признал это наконец, так не ерепенился и не вставал, уж простите, в позу, всем своим видом демонстрируя, какой он сильный и самостоятельный и как ему никто не нужен. Но дело в том, что нужен. Как можно отказываться понимать?! Это не та ситуация, где получится полагаться только на себя и рассчитывать на то, что как-нибудь прокатит! Не та, где у него остается такая роскошь, как возможность повыделываться и повыставлять себя самым невероятным на фоне всех остальных… как там он говорит обычно? Статистов? Тем более что отсутствие причуды — это все-таки важный фактор, к которому Каччан не привык, но, кажется, считает, будто настолько крут, что у него получится обосноваться с этим за минуту и легко приспособиться. …ладно, да, он действительно крут. У него есть не только причуда. Есть ум, есть сила, есть воля, есть дерзость. Есть все шансы победить. Изуку так должно мог бы перечислять все положительные качества и достоинства Каччана, что это даже несколько смущает, чего уж там. Все-таки не просто так он восхищался им даже тогда, когда был объектом его травли, ненависти и ненавидел сам в ответ. Но даже сейчас, в этой ситуации, угрожая, по его же словам, беспричудному слабаку, первый инстинкт для него — тут же использовать взрывы, принимаясь ими форсить! В движущемся небольшом вагоне, где этим может навредить в том числе и самому себе! Это очень многое говорит о том, как сильно вошло в привычку полагаться на эту часть себя, и внутренности неприятно скручивает, стоит только подумать, насколько такая привычка может подвести там, на арене, если вдруг проскользнет в ключевой момент. Изуку почти уверен, что, когда сыворотка подействует, поначалу Каччан будет раз за разом натыкаться на этот барьер — пытаться использовать причуду… и понимать, что использовать-то нечего. Даже когда они были детьми — еще друзьями — и смотрели игры вместе, тайком от родителей, то видели, как другие трибуты снова и снова сталкивались с этой проблемой. Иногда — летально. Слишком часто — летально. Конечно, Каччан всегда фыркал и называл их всех идиотами, уверенный, что сам легко справился бы. Но Изуку годами смотрел, как он при решении проблем снова и снова в первую очередь обращался к причуде, к взрывам, даже кулаки на порыве ярости используя лишь во вторую очередь. Это происходит с ним инстинктивно, как ходить, как дышать, так что просто явно не будет. Как втолковать эту мысль Каччану? Большой вопрос. Если уж он даже мистера Айзаву не хочет слушать, то Изуку, бесполезного Деку, не послушает тем более. Тяжело вздохнув, он и сам откидывается назад, понимая, что… устал. Так, так сильно устал. А это ведь только начало, они еще и до Лиги не добрались — дальше будет хуже, и хуже, и хуже. Даже до арены уйма всего, впихнутого в считанные дни: тренировки, интервью, выступление и выставление баллов, показывающих уровень умений трибутов. Изуку вообще не представляет, что ему показывать! Ну какие умения у него, беспричудного восемнадцатилетнего мальчишки, могут быть? Умение таскать тяжести? Да, звучит отлично, очень убедительно, уйма спонсоров уже жаждут помочь ему победить, ага. А помимо всего этого — еще и поиск союзников. Потому что да, он будет искать союзников, по возможности для них обоих, чтобы там Каччан ни бухтел. Это единственный способ добраться до финала без того, чтобы держаться от всех в стороне, что в их случае не вариант. Но в том и дело. Дальше. Будет. Хуже. Это — билет в один конец для Изуку, а сейчас, по сути, истекают последние минуты возможной передышки, иллюзии спокойствия. После прибытия в Лигу все закрутится и там уже вряд ли будет возможность даже выдохнуть размеренно вплоть до той самой секунды, когда окажется на арене. Взгляд его лениво скользит по вагону, по виду за окнами, по чуть не дымящемуся от ярости, сложившему руку на грудной клетке Каччану, по столику между ними, заставленному такой едой, которую раньше везло видеть только на экране, да и то изредка. Поначалу Изуку казалось, что ему кусок в горло не полезет. Какая уж тут еда, когда собственная жизнь прямо у него перед глазами разлетается на кровавые, уродливые ошметки. А сейчас он вдруг думает… …почему бы и да, собственно? Почему бы не устроить себе хотя бы пять гребаных минут передышки от всего ада вокруг в целом — и от Каччана в частности — и не набить свой желудок вкусной едой? Почему бы хоть не притвориться, будто наслаждается чем-то приятным в эту, последнюю возможность, которая еще осталась? Хоть небольшие радости на том пепелище, в которое превращается его жизнь! Еще один взгляд на недовольное, кислое лицо рядом, которое ему предстоит лицезреть буквально до самой своей смерти, и Изуку решает — к черту. Хотя перспектива увидеть самым последним именно это лицо не так уж плоха, но вот его полная презрения-отвращения гримаса совсем не радует. Отлично. Пусть Каччан и дальше куксится, а сам немного удовольствия от происходящего кошмара получит. Так что, решительно отвернувшись, Изуку твердой рукой тянется за пирожным, пока в голове у него вдруг всплывает образ, где он сидит посреди пожирающего здание пожара и жизнерадостно жует тортик, не обращая ни на что внимания. Ну, все равно смерть уже прямо здесь, дышит в затылок. Так почему бы и не пожевать? Фыркнув, он делает укус и… о, это действительно вкусно. Очень вкусно. Не настолько вкусно, как редкий, драгоценный мамин кацудон, но очень близко, особенно учитывая, что это все-таки сладкое. До Изуку доходили слухи, что у жителей Лиги есть привычка намеренно вызывать рвоту, чтобы освободить желудок и съесть побольше — это всегда казалось ему ужасным, если правда, и все еще кажется. Пока в дистриктах люди голодают, они занимаются чем-то вот… таким, зря переводя еду. Но если эти люди едят так всегда, то прямо сейчас он чуть лучше их понимает. Не одобряет, конечно, и ни за что не стал бы делать так сам… Все-таки, совсем чуть-чуть — понимает. В этот момент дующийся Каччан поднимает на него взгляд, щурится и язвительно произносит: — Очень рад, что тебе так весело, и ты решил спокойно себе пожрать, Деку. Набивай свой желудок, ни в чем себе не отказывай. Надеюсь, ты этим кексом подавишься к хуям и до арены не доберешься. Ну конечно же дело не могло обойтись без его бесценных комментариев. Конечно же. Изуку уже открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в вагон вплывает — именно вплывает, иначе эту вальяжную, легкую, но при этом гордую походку и не назовешь — жизнерадостный Сущий Мик, который, увидев, что он ест, только начинает ярче сиять и радостно произносит: — О, ну хотя бы кто-то в этом унылом царстве уныния решил порадовать себя вкусненьким пирожным! Я очень горжусь тобой, маленький слушатель. Что сподвигло тебя на этот подвиг? Те слова, которые от кого-то другого могли бы прозвучать язвительно и как скрытый упрек, от него звучать искренне и тепло, и это ощущение только подпитывается приветливой, добродушной улыбкой и ясным, проницательным взглядом. Вообще-то, Изуку нравится Сущий Мик. Всегда нравился. На этот раз ему, конечно, было не до возможности обращать внимание на ведущего, объявлявшего приговор тем, кто отправится на арену, но он и так знает, что это — тот, кто сейчас стоит перед ним. Но хотя именно Сущий Мик и является человеком, чья равнодушная рука вытаскивает их имена из свалки смерти, он никогда не делал это так, как в других дистриктах: со счастливыми улыбками, воркованием, будто это невероятная честь, умереть скоро в бойне на арене, и сплошной повод для праздника и гордости, бесконечных благодарностей Лиге и Все за одного, спонсорам этого кровавого побоища. Такая манера всегда вызывала отвращение и отторжение. Скорая смерть — как собственная так и от собственной руки — та еще причина радоваться, конечно. Но Сущий Мик, несмотря на свой в целом оптимистичный, громкий и яркий характер, всегда мрачнеет и темнеет, когда приходит время вытаскивать имена. Да, его рука — равнодушная. Иначе и не может быть. Потому что от нее на самом деле ничего не зависит. Это воля случая, чье именно имя выпадет, и Изуку даже в голову не приходит винить Сущего Мика в том, что это из-за него они сейчас едут в Лигу злоде… героев, ага. Лучше просто — в Лигу. А то не хватало еще вслух неправильно назвать, уже оказавшись там. Да самого его равнодушным совсем не назовешь. Когда он с сочувствием и горечью смотрит на тех трибутов, имена которых только вытащила его равнодушная, ничего на деле не решающая рука — это действительно кажется искренним, а не фальшивым, как в случае с большинством жителей Лиги. Если так припомнить, пусть основное внимание и было сконцентрировано на Каччане но и на этой Жатве его голос звучал мрачно и сильно, объявляя имена, немного тревожно, когда приходилось повторять. Наверное, из-за вероятности вмешательства про-героев. Но это точно не было радостно. Так что, да, Изуку вполне положительно к нему относится и ответная улыбка у него даже выходит искренней, когда отвечает с оттенком веселья: — У меня от одного вида Каччана во рту так кисло, что нужно срочно заесть это чем-то сладким. В ответ на это он получает практически противоположный калейдоскоп эмоций от разных людей: сидящий рядом Каччан, конечно же, предсказуемо взрывается — но не буквально, только матом, и на том спасибо; Сущий Мик радостно смеется, явно оценив шутку, которая не такая уж и шутка; а еще Изуку почти, почти уверен, что у мистера Айзавы дергается уголок губ прежде, чем он возвращается к своему обычному утомленно-непроницаемому лицу. Но чем ближе они оказываются к Лиге, чем плотнее становится ком в горле Изуку. Так что, хотя какое-то время он пытается наслаждаться шикарным столом перед собой, по итогу ему все-таки приходится отказаться от еды — ее просто оказывается не протолкнуть дальше глотки, где грозит застрять булыжником. Больше не пытаясь забраться обратно в свой спальный мешок и уснуть, мистер Айзава начинает рассказывать им о плане действий, о том, чего ждать и что им предстоит, когда наконец прибудут. Возможно, потому что уловил — в этот раз его слова уловит не только один трибут. А может быть, дело в Сущем Мике. Изуку не уверен, откуда это ощущение берется, но ему кажется, что, когда эти двое рядом, что-то мрачное и острое в мистере Айзаве будто становится совсем немного светлее и мягче и ему словно проще терпеть выверты характера одного очень конкретного своего трибута. Хотя, наверное, в этом есть логика. Учитывая, как ярко сияет Сущий Мик и как щедро делится своим теплом, насколько комфортно находиться в компании с ним — не удивительно, если он производит такой эффект. Но, как бы странно и удивительно это ни было, а Каччан теперь и впрямь по большей части просто угрюмо слушает вместо того, чтобы сразу от всего сказанного отмахнуться. Конечно, иногда все равно вбрасывает какие-нибудь едкие реплики, но под тяжелым взглядом их ментора хмыкает, тцкает, всем своим видом демонстрирует раздражение, но все-таки затыкается. — Особое внимание я все-таки хотел бы уделить интервью… — начинает в какой-то момент мистер Айзава, и именно тогда Каччан, относительно смирный и молчаливый до этого — если судить по его меркам — все-таки не выдерживает и выплевывает, перебивая: — Да кого вообще волнует эта срань… — Вот именно потому я и хотел бы уделить этому особое внимание, — тверже и настойчивее произносит мистер Айзава, пригвоздив его хмурым, строгим взглядом. — От этого зависит слишком многое и вам обоим нужно это усвоить. Поддержка спонсоров… — Да не нужны мне никакие ебучие спонсоры! Я и сам могу победить, — конечно же, рычит Каччан в ответ, и Изуку не выдерживает. Хлопает себя ладонью по лбу с характерным, чем, конечно же, заслуживает разъяренный взгляд. Но это же невыносимо, честное слово! Может он придержать свой гордый и непримиримый характер хоть раз в жизни и просто послушать советы того, кто действительно понимает, о чем речь?! Когда они сцепляются недовольными взглядами, даже в воздухе можно ощутить то, как назревает очередная раздраженная перепалка. Прежде, чем это успело бы произойти, мистер Айзава уже приковывает к себе внимание их обоих, когда произносит таким жестким, твердым голосом, какого пока что еще не приходилось слышать, хмуро глядя на Каччана: — Значит так, Бакуго. Если хочешь выжить, ты будешь меня слушать и слушаться. Вы оба, — скользит он таким же хмурым взглядом по Изуку, который, вообще-то, и не думает спорить. Он-то как раз со всем согласен. В отличие от… — Да нахрен ты мне вообще нужен, бесполезный стари… — ага, от вот этого буйствующего придурка — хотя Изуку редко ругается даже мысленно, тут уже сложно от этого удержаться. — Думаешь, ты такой первый, Бакуго? — грубее и резче перебивает его мистер Айзава, а его направленный на Каччана взгляд становится еще тяжелее. — Кажешься себе исключительным? Не таким, как остальные? Самым умным и смелым, тем, кто ни за что не станет повторять ошибки других трибутов? Те самые ошибки, которые ты видел годами, наблюдая за играми с экрана? Ведь это же только идиоты могут делать то, что точно делать не должны, и знают об этом, верно? Что вообще может понимать какой-то там старик, который выиграл игры многие годы назад и сам наделал ошибок, да? Наверняка ты уверен, что уж у тебя-то все получится отлично и без чьих-либо советов? У него в голосе начинает проскальзывать сухой, мрачный сарказм, и хотя отчетливо видно, как сильно Каччан хочет огрызнуться — у него только челюсти крепче сжимаются, до ходящих под кожей желваков. Очевидно, ему нечем это оспорить. Внутренности Изуку тревожно сжимаются от того, как, по всей видимости, прав в своих точных язвительных вопросах мистер Айзава, который уже жестко припечатывает: — Поверь мне, это не так. Я достаточно таких встречал — дерзких, смелых, отчаянных, считающих, что прогнут мир под себя и лучше всех все знают. Я достаточно таких похоронил, — мрачно и ядовито припечатывает он с очевидно проскользнувшими во взгляд горечью и болью, а Изуку на этих словах дергается, настолько они внушительные и такой тяжестью оседают внутри. Даже Каччан — и тот сжимает челюсти уже так крепко, что кажется, зубы сейчас крошиться начнут, и немного сдувается, хотя его явно все еще тянет начать опять спорить. Просто — некак спорить. Некак. Пусть пасмурно, агрессивно он смотреть все равно не перестает. — Если не хочешь оказаться еще одним из таких — то заткнись и впитывай всю доступную информацию, а потом уже решай, что тебе с ней делать, Бакуго, — резюмирует мистер Айзава, и Каччан, хоть опять тцкает недовольно, все-таки откидывается на спинку дивана, всем своим видом выражая воинственность и протест. Но, тем не менее, приготовившись слушать дальше. Что, по его меркам, уже можно считать достижением и даже проявлением уважения. Сидящий тут же Сущий Мик хмыкает, взглянув на мистера Айзаву со странным выражением. — Мне каждый раз хочется начать бедолаг защищать, когда ты начинаешь их так стращать, — дергает он уголком губ прежде, чем продолжить со вздохом, куда более безнадежно и нахмуренно: — Но потом я вспоминаю, что их ждет… и понимаю, что это ты с ними еще остаешься мягким. Эти слова, кажется, еще надежнее вышибают из Каччана желание продолжать протестовать на самом деле, а не только выражая это всем своим видом. Вот и хорошо. Потому что Изуку хочет действительно послушать что-то полезное, а не только истеричные вопли своего дующегося бывшего лучшего друга. У них не так много времени, чтобы тратить его на такие истерики… Хм. Наверное, вслух лучше не называть это истериками, чтобы не получить еще больше, ну, истерик. Убедившись, что его больше не собираются не по делу перебивать и с мрачным удовлетворением кивнув, мистер Айзава продолжает, возвращаясь к изначальной теме: — Так вот. Интервью. Вы должны осознавать, насколько важно произвести на Лигу героев положительное впечатление, привлечь их внимание, заставить слушать вас, смотреть на вас, запоминать вас. Но не в негативном ключе. Вы по-настоящему поймете, насколько нужны и важны спонсоры, когда сами окажетесь на арене и будете в них нуждаться, истекая кровью на грани смерти. Или умирая более медленно и мучительно — от жажды, голода, переохлаждения, отравления. На арене есть уйма способов погибнуть кроме прямо убийства трибута трибутом. Вы смотрели на это годами. Не забывайте об этом. Аудиторию нельзя провоцировать, говорить вещи, которые им не понравится слушать, быть слишком дерзкими, настолько, что это может показаться вызовом. На этом моменте, он особенно выразительно смотрит на Каччана, у которого уже желваки ходят под кожей так, что чуть не прорывают ее, а кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Ему явно есть, что на все это сказать, но, тем не менее, он каким-то образом пока что держится и продолжает слушать, а Изуку, знающий его почти всю жизнь и понимающий, скольких трудов это ему стоит, даже почти им гордится. Но затем мистер Айзава вдруг поворачивается уже к нему и припечатывает: — Не думай, что не касается и тебя, проблемный ребенок. — Почему именно я проблемный? Пока что проблемы создает только Каччан! — не удержавшись, ворчит Изуку возмущенно, чувствуя себя несколько оскорбленным таким несправедливым обвинением — и, конечно же, получает в ответ ругань, доносящуюся до ушей сбоку от него. Даже не взглянув на принявшегося материться… …да-как-ты-смеешь-Деку-кто-это-здесь-создает-проблемы… …Каччана, мистер Айзава, тем не менее, именно на него указывает пальцем, когда отвечает, глядя при этом на Изуку и обращаясь к нему: — Вот именно поэтому. Он, конечно, тот еще… подросток, — это слово он выплевывает так, будто оно оскорбительное, и Изуку удерживается от еще одного прысканья только потому, что разговор кажется ему слишком важным и серьезным. — Но, каким бы агрессивным и злобным ни был с тобой Бакуго, ты и сам с ним не особенно-то сдерживаешься и не щадишь его эго. Это неплохо. То, что ты умеешь постоять за себя — положительный фактор. Да и в целом аудитории Лиги героев нравятся дерзкие. Но умеренно дерзкие. Нужно уметь балансировать на грани дерзости. Привлекать и удерживать внимание аудитории, заставляя к вам привязываться, но не перегибать и не привлекать внимание тех, в чьем поле зрения лучше не оказываться. Я видел, как ты, Мидория, пытался вызваться вместо Бакуго. Видел, как ты, Бакуго, остановил его в весьма нелестных выражениях. Видел, как вы оба шли на сцену — решительные, мрачные и нахальные. Вы абсолютно разные. Но в этом? Одинаковые. Если ты не будете знать меры в таких своих проявлениях, то это может стать опасно для вас. Понимаете? Да. Да, Изуку понимает. Понимает, почему взгляд мистера Айзавы вдруг становится таким напряженным. Понимает, почему его слова начинают звучать так тяжело и с особым значением. Понимает, о ком он сейчас говорит. Про-герои. Все за одного. Их внимание привлекать нельзя. Ни за что. Но, хотя он ничего не конкретизирует, Изуку ощущает, как его уважение к этому человеку продолжает увеличиваться. Потому что обычно никто вообще не рискует что-то такое упоминать, даже вскользь, даже завуалированно. Но мистер Айзава делает это без проблем прямо здесь, в поезде, который мчится как раз в то место, где нельзя о подобном разговаривать в подобных выражением как раз для того, чтобы не привлекать внимание. Ну, явно не ему здесь осуждать чужую дерзость, когда это уже само по себе очень, очень дерзко. Хах. — Плевать мне, чье там внимание… — ну конечно же, пытается начать плеваться ядом Каччан, и пока Изуку тяжело вздыхает. Какой же сложный, неисправимый человек! Мистер Айзава тяжело, мрачно смотрит на него и вклинивается с резким: — У тебя же есть семья, верно? Родители, насколько я помню? Думаю, тебе бы не хотелось, чтобы с ними что-то произошло. Угроза хоть и завуалированная, все-таки очевидная. Считывается без проблем. Не от мистера Айзавы, конечно. Но от тех, чье внимание им привлекать не стоит. Дружелюбное в своей мрачности предупреждение о том, что может произойти, если все-таки привлечь. Каким бы сильным и непоколебимым ни мнил себя Каччан, но здесь даже у него так явно вышибает дыхание, а в глазах, пусть и на секунду, все-таки мелькает ужас озарения. У Изуку от этого вида сжимается сердце. Может, он и называет маму Старой каргой, а на отца вечно ворчит за излишнюю чувствительность — очевидно, что все-таки очень ими дорожит. Пусть наверняка никогда вслух этого и не признает. В голове мелькает мысль о собственной маме и внутри все холодеет. Ради нее стоит придержать свою дерзость, даже если для него самого приговор уже подписан. Но Каччан быстро берет себя в руки, хмыкает, отводит взгляд, только выглядит при этом напряженным, будто стрелой, готовой вот-вот выстрелить из лука. Что ж, сообщение явно до него дошло. Но в этот момент Изуку все-таки не выдерживает и хмыкает не без уважения: — Для человека, который так показательно осуждает нашу дерзость, вы сами довольно дерзкий, раз говорите о таком вслух. На несколько секунд повисает тишина. Которая разбивается хохотом Сущего Мика, когда тот произносит: — О, Шота, ты влип. Этот маленький слушатель, кажется, раскусил тебя! Мистер Айзава в ответ что-то неразборчиво ворчит себе под нос, но Изуку опять мерещится, что уголок губ у него дергается, пусть выражение лица и тут же возвращается к привычно-непроницаемому. После этого они возвращаются к обсуждению того, как стоит действовать, и даже уровень недовольства Каччана всем и вся существенно снижается. По крайней мере, того, которое высказано вслух. Таким образом все и проходит за серьезными разговорами, которые сменяются напряженным молчанием, пока наконец они не взъезжают в Лигу героев, и это… Вышибает дух. Немало ошарашивает. Хотя в целом виды, конечно, поражают воображение, но чего-то такого Изуку, по крайней мере, ждал — это все-таки сердце всего Мусутафу, было бы странно, если бы здесь все не было настолько… впечатляющим. Врезающимся в память. Но на самом деле выбивает из колеи не это, а то, как их встречают. Хотя выбивает не в положительном смысле. Все эти счастливые лица, аплодисменты, крики, ликующие возгласы. Толпа людей, не знающих нищеты, бедности, голода, и радующихся приезду подростков, которых вскоре выпустят на арену, чтобы они могли друг друга убивать им на потеху. Двадцать четыре ребенка, среди которых в живых останется только один — а они так счастливы очередному витку этого кровавого, ужасающего безумия. Знакомству с персонажами, за смертями которых скоро будут наблюдать. Изуку движется раньше, чем осознает это. Совсем не может отследить тот момент, когда поднимается, идет вперед. Понимает только, что вот уже отказывается у окна, смотрит на всех этих радостных, беззаботных, не понимающих горя людей, и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота Но одновременно с этим он не может по-настоящему злиться на них. Их так вырастили. Они, наверное, даже не осознают того, что люди, чьим смертям так радуются, ну, настоящие. Чувствуют боль, страх, ужас. Не хотят умирать. Никакие не персонажи, а реальные подростки, которые уже никогда не вырастут. Ему вспоминается тот далекий день, когда они с Каччаном еще были друзьями и смотрели очередные игры, а там были те два парня-трибута, друзья, один из которых убил второго, а потом убил и себя, когда осознал, что именно натворил. Вспоминается, каким равнодушным был комментарий его лучшего друга — тогда еще лучшего друга — на этот счет. Вспоминается, каким пораженным он выглядел, когда Изуку сказал в ответ вроде бы очевидные вещи. Что эти люди — такие же, как и они. Им страшно. Больно. Не хочется умирать Точные формулировки он, конечно, уже не помнит. Но кое-что все-таки ярко врезалось в память. Тогда Каччан сказал… …он мог бы получить величие. А Изуку ответил… …где здесь величие, Каччан? Не понимая, как его можно рассмотреть во всей этой боли, крови и смерти какое-то там величие. Даже Каччан так рассуждал, пусть и был еще совсем ребенком — рассуждает ли он так все еще? Они больше не друзья, так что теперь уже не спросить и не узнать. Но если и у него были такого рода мысли, то что говорить о жителях Лиги героев, которые сами никогда не сталкивались с ужасами арены и для них все это просто… шоу? Да, Изуку не может их винить. Не может ненавидеть. Но одновременно с этим ему хочется наорать на каждого из тех, кого сейчас видит, и посильнее встряхнуть. Так, чтобы они наконец осознали, какой кошмар на самом деле поддерживают, спонсируют, восхищаются им, с нетерпением ждут каждый год. Он и сам не знает, в какой именно момент растянул губы в улыбке и принялся им махать, а осознает это только тогда, когда рядом оказывается Каччан и спрашивает хмуро, резко: — Ну и какого хрена ты машешь этим ебланам, Деку? Но, как ни странно, в его голосе нет реальной злости, только мрачная озадаченность, пасмурное непонимание, и Изуку невесело хмыкает в ответ, при этом не переставая дружелюбно без тени ненависти улыбаться их публике: — Мы для них не реальные люди, Каччан. А просто персонажи шоу. Так можно ли их винить за то, что они с улыбками встречают новых персонажей, к которым собираются привязаться? Хотя Изуку очень, очень хочется винить, так было бы гораздо проще. Но все-таки — не может. Каччан ничего не отвечает, но он чувствует на себя пристальный взгляд алых глаз, и, ощущая, как все увеличивается, накатывает паника, нервозность, ужас от перспективы того, что, вот же она, конечная остановка этого путешествия, из которого ему не суждено вернуться — он интуитивно, не глядя нащупывает руку рядом, одновременно с этим с обреченной приветливостью хрипя: — Добро пожаловать в Лигу, Каччан. Удивительно то, как вместо того, чтобы тут же оттолкнуть — эта рука сжимает его. Какую-то долю секунду Изуку просто наслаждается касанием теплой, шершавой, грубоватой ладони, проваливается в момент, впитывает его всем своим существом. Но затем, когда осознает происходящее, тот факт, что они с Каччаном держатся за руки поворачивается к нему и бросает пораженный взгляд. Секунду-другую они просто смотрят друг на друга в каком-то странном моменте, которому невозможно придумать определения. Стоя бок о бок на краю пропасти, в которую вот-вот, неизбежно упадут. Изуку проваливается в алый блеск глаз, понять и определить значение которого сейчас не может, и у него сбивается сердечный ритм от мысли о том, что, может, он на этом краю все-таки не один; может, они стоят не просто вынужденно рядом. Они стоят вместе. Но вот Каччан уже моргает. На его лице вдруг появляется чистое, дистиллированное отвращение, с которым он выдергивает руку из хватки Изуку, разворачивается, засовывает ладони в карманы и угрюмо, ссутулено уходит в противоположную сторону. Что-то внутри обрушивается. А, нет. Все-таки один. Но это нормально, в любом случае падать предстоит только Изуку. А Каччан должен лететь.