Пусть они содрогнутся

Это все хрень какая-то. Один только вид Лиги героев изнутри вызывает в Кацуки омерзение и тошноту. То есть, технически, здесь как раз нет ничего, что должно тошноту и омерзение вызывать, в чем и заключается все омерзение. В этом месте все так чисто, выхолощено, распиздато-стерильно, до абсурдного и омерзительного роскошно, что хочется проблеваться. Справедливости ради стоит заметить, что он и сам в бедности не рос. Семья Бакуго не то чтобы охуеть как сильно богата, но по меркам их дистрикта достаточно зажиточна и в своей жизни Кацуки никогда ни в чем не нуждался, для него не существовало такой проблемы, как нехватка денег или потребность выживать. Но у него есть глаза и есть мозг, он видел, в каких условиях жил Деку и его мать. Их дом был… Ну, он был уютным, чистым, теплым, насколько это вообще возможно в таких условиях, но вместе с тем оставался до того крошечным, что Кацуки никогда не понимал, как целых два человека помещаются в этом тесном пространстве на постоянной основе, и все вещи там неизменно оказывались старыми, потрепанными, истертыми, пусть и ухоженными. У Деку отродясь не было ничего нового, помимо того, что ему дарил единственный тогда еще лучший друг. Нахождение там одновременно ощущалось и хорошо, потому что это действительно был дом, согревающий изнутри, пропитанный чем-то семейным – и удручающе, потому что пропитан он был также и бедностью. А ведь Кацуки в то время был еще мелким, смотрел на мир снизу вверх и мало что еще понимал. Насколько же крошечным показался бы ему тот дом сейчас, если ступил бы за его порог? Они там с Деку вдвоем, оба рослые парни, смогли бы вообще поместиться, да еще и с тетей Инко в придачу? Конечно, Кацуки не приходил к ним в гости годами, для этого не было причин, когда из друзей они превратились во врагов, но он не думает, что ситуация в семье Мидория сильно улучшилась. Все-таки, друзья или враги, а пересекались они почти ежедневно на постоянной основе, но судя по одежде и вещам Деку улучшений и правда не произошло. Откуда бы им взяться-то? Сейчас Кацуки понимает то, чего не понимал тогда, будучи мелким. Эта семья не жила. Они выживали, но при этом оставались куда более настоящими, человечными, чем многие из тех, кто их окружали. Были действительно семьей, вместе проходящей через все трудности. Маленькой, бедной, зато преданной и крепкой. Сейчас Кацуки с Деку оказываются в этих роскошных ебучих апартаментах, в этом сияющем ебучем городе, там, где нет ни следа бедности, голода и грязи, а жители верят в то, что весь мир такой. Яркий, чистый и беспроблемный. Все, что угодно – лишь бы только они не задумывались о происходящем за стенами из небольшого уютного мира, не задавались никакими вопросами, не ставили под сомнение власть тех, кто всем заправляет. Лишь бы только смотрели с интересом и восторгом на то, как подростки на экране убивают друг друга, и веселились из-за этого, не размышляя лишний раз над самой концепцией происходящего. Вас веселит смерть детей, ебланы. Да включите вы когда-нибудь мозги или нет?! Но хуже всего то, что сам Кацуки когда-то был таким же, и если бы не слова Деку еще тогда, когда они были детьми… Вызвался бы он и правда однажды добровольцем? Продолжал бы восхищаться играми до тех пор, пока его самого грубо, жестоко, до кровавых соплей не ткнуло бы лицом в то, насколько все это на самом деле ужасно? Хотя есть ли разница, если он все равно оказался здесь, так или иначе? Есть ли разница, если в ответ на то, как Деку открыл тебе глаза – ты годами унижал и травил его, ненавидел, был ничем не лучше тех, кого сейчас осуждаешь, а может быть и хуже? – тихо шепчет голос в его сознании, при этом звуча, и как Деку, но не как он. Насколько зло, ядовито, презрительно, как в реальности это тупой задрот не звучал никогда. Хотя, может быть, должен был звучать. Уж по отношению к тому, что так долго калечил ему жизнь – точно… …когда Кацуки осознает, о чем вообще начал думать, то резко останавливается на полушаге и ошалело моргает. Это еще что сейчас за хрень была? Ну не хватало ему еще!.. – Каччан? – окликает его голос, на этот раз реальный и звучащий куда более знакомо – озадаченно, тепло, спокойно, без тени ненависти, которая в нем должна быть, и надо перестать об этом думать, блядь, а вскинувший взгляд Кацуки встречается с непонимающими, ясными глазами Деку. Осознает, что так и замер на полпути, а тот уже успел пройти дальше, вот и остановился, очевидно, чтобы обернуться и окликнуть, проверить, что за хуйня и почему он идет один. Так что Кацуки, раздраженно скрипнув зубами, угрюмо делает шаг вперед, обгоняя Деку. Взбешенно бросает: – Какого хрена ты застыл? Шевелись давай. Я тебя ждать не буду. – Ну да, да, это же я нас задерживаю, – доносится ворчание в спину, но Кацуки игнорирует тот факт, что подразумеваемая шпилька в его адрес вполне обоснована, и притворяется, будто намек не уловил. В следующую секунду Деку уже оказывается рядом. Хотя он предпочел бы, чтобы этот тупица съебался куда подальше. В Лигу они прибыли уже ближе к ночи, так что их заселили в комнаты и Кацуки, к счастью, был вымотан всеми событиями дня настолько, что просто отрубился, без мыслей, без снов, окунулся в темноту. А вынырнул из нее, кажется, уже в следующую секунду, но на деле через несколько часов, только тогда, когда утром его разбудил голос ебучего Деку. Потому что, да, этот тупой задрот оказался достаточно отбитым, чтобы завалиться без приглашения к нему в комнату и приняться сходу ныть о том, что им нужно вместе отправится в тренировочный зал и все там разведать. Да, срочно. Да, вот прямо сейчас. Да, обязательно вдвоем. Поразительно, что, учитывая жесткий распорядок дня и самодисциплину Кацуки, Деку все равно умудрился подняться первым. Еще поразительнее то, что и так всегда плохо работавший инстинкт самосохранения у него, похоже, атрофировался полностью, раз пришибленный наглухо ботаник рискнул сунуться к нему, разбудить его, еще и начать что-то требовать вот так с утра. За это он чуть не обзавелся взорванной рожей, но успел вовремя отскочить, при этом вообще ни на секунду не выглядя испуганным. Какого хрена? Конечно, Деку всегда отказывался отъебываться от него, сколько бы Кацуки ни угрожал ему, ни сверкал взрывами перед его лицом, ни прогонял от себя, но раньше задротского здравого смысла хватало хотя бы на то, чтобы бояться, а теперь даже это пропало. Он только фыркнул в ответ: – Вместо пожелания доброго утра попытаться взорвать меня? Типичный Каччан, – где только набрался такого уровня нахальства и дерзости? – Тебе так сильно хочется не дожить даже до арены, задрот? Даже просить о таком не надо. Я устрою. Но и угрожающее рычание прошло мимо, когда Деку просто невпечатленно посмотрел на него с немного грустной, какой-то даже снисходительной улыбкой, и заявил легкомысленно: – Ну, судя по всем твоим угрозам и большей части нашей с тобой жизни, ты будешь рад наконец прикончить меня, как только выдастся возможность. Учитывая, что нас ждет – какая мне разница, произойдет это сейчас или позже? А вот у тебя будут неприятности, если убьешь меня раньше времени. Почему-то от того, как просто Деку это произнес, желудок неприятно скрутило. Подтекст слов подразумевал слишком много: и то, что задрот будто уже смирился с тем, что все равно сдохнет, и то, что он чуть не уверен – прикончит его обязательно Кацуки. Хотя так-то, конечно, это хоть какое-то проявление ума и здравомыслия со стороны тупого задрота, раз уж он понимает, как обстоят дела, так что все вполне закономерно. У него действительно ни единого гребаного шанса выжить, а Кацуки действительно убьет его, если придется. Без сомнений. Исполнит долбаную мечту всей жизни, да еще и с одобрения этого ебанутого мира. Вообще без проблем. Ага. Может, если он повторит себе это достаточное количество раз, то получится и самому поверить, что без проблем. Но все-таки… Все-таки. Хреново ощутилось все это – и чуть не уверенность Деку в том, что именно его убьет, и сама его, кажется, уже почти готовность сдохнуть. Может быть, даже без почти. Будто это уже свершившийся факт, а он так, истаптывает землю и дышит взаймы, пока еще ненадолго дана такая возможность. По итогу Кацуки в ответ злобно выплюнул: – Такой тупица, как ты, конечно, сдохнет там раньше, чем моргнет. Но только посмей сразу сдохнуть вообще без борьбы, Деку. Такую хрень я тебе ни за что не прощу. Только запоздало он подумал о том, что ляпнул немного хрень. Какое задроту должно быть дело до его ебаного прощения? Но Деку либо не придал этим словам особого значения, либо вообще не обратил на них внимание, потому что на это он только странно дернул плечом, хмыкнул и с непонятным выражением произнес: – Конечно, я хочу жить дальше, Каччан. Чем заставил с подозрением прищурится на него. Задрот никогда не умел толково лгать и неважно, что прошли многие годы с тех пор, как они были друзьями, Кацуки все еще уверен – лютый пиздеж со стороны Деку он легко мог бы разгадать. Поэтому почти не сомневается, что ботаник не лгал. Технически. Но все равно что-то в уклончивости его фразы, в том, какими тусклыми и безжизненными, противоречащими сказанному глазами он смотрел, пока говорил это – заставил его внутренности скрутиться в неприятном, тошнотворном предчувствии. Но больше Кацуки ничего не ответил. Отвел взгляд. Стиснул челюсти. Принялся убеждать себя, что ему нет до этого никакого дела. Нет никакого дела. Нет никакого гребаного дела. Даже Деку не может быть настолько тупым, чтобы сразу подписать себе смертный приговор и даже не попытаться побороться за жизнь. Так ведь? Так?! Конечно, Кацуки и сам собирался в первую очередь посетить тренировочный центр, как только проснется, но точно не планировал делать этого с Деку. Еще чего. Нужен ему этот бесполезный балласт, постоянное задротское бормотание которого придется терпеть! Даже на долбаную арену от этой бесячей веснушчатой рожи оказалось невозможно сбежать. Но Айзава продолжает повторять, что им лучше держаться вместе, а Кацуки так-то, конечно, посрать на его мнение. Но приходится признать, что этот раздражающий старик, похоже, все-таки понимает, о чем говорит, и иногда из его рта вырываются толковые вещи. То, что он не пытается ничего приукрашивать, рассказывает обо всем настолько прямо, насколько это вообще возможно, не выказывает ни тени страха перед системой и самому Кацуки в лицо швыряет все, что о нем думает, спокойно, прямолинейно, хладнокровно – вызывает невольное уважение. Которое, к его собственному раздражению, только продолжает крепнуть. Даже его собственные родители, которых точно трусами не назовешь, предпочитают держать внутри все, что думают о гнилостности устройства их мира, и позволяют себе что-то высказать только за закрытой дверью, в безопасности стен их дома. А Айзава вот еще по дороге в Лигу почти прямым текстом сказал им не выебываться и не привлекать к себе излишнее внимание, не провоцировать про-героев и Все за одного. Приходится недовольно признать, что яйца у этого старика все-таки есть, еще и довольно стальные. Кацуки, конечно, немного выбесило, когда он сказал, что они с Деку похожи тем, как вышли на трибуну с гордо вздернутыми подбородками и без тени страха. Потому что он – и в чем-то похож на этого тупого задрота? Что за хрень вообще?! Но, вспоминая то, с каким решительным взглядом и стальной осанкой тупица шел принимать свой приговор, оспорить эти слова не получилось. Так что, наверное, не помешает все-таки иногда прислушиваться к тому, что несет старик. Да и если бы Кацуки не пошел с задротом, тот наверняка потом своим нытьем его извел бы, особенно учитывая, что он теперь даже, блядь, не боится угроз. Так или иначе, пункт назначения у них все равно один – тренировочный центр, и они там пересекутся, независимо от собственных желаний. Ну и какая разница, пойдут вместе или нет? Но разница есть. Потому что Деку – это… Деку. Задрот. Неисправимый ботаник. Конечно же, все время, пока они идут, он продолжает бухтеть себе под нос, комментируя вообще все, что видит, и хотя раздраженный Кацуки фильтрует большую часть того, что он там бормочет – уж за годы знакомства научился это делать, – все-таки вынужден признать, что мозг у него в наличии. По крайней мере, когда дело касается всего и вся, но только не самого ботаника. Так что некоторые его комментарии достаточно полезны. Хотя друзьями они перестали быть еще в детстве, но Кацуки все еще знает этого задрота достаточно хорошо, чтобы видеть, как в нем восторг мешается с тихим, тлеющим отторжением, непринятием, когда он оглядывается вокруг. На него, выросшего в неприкрытой бедности, все это явно производит куда большее впечатление. Как в положительном, так и в негативном ключе. Но при этом роскошь вокруг не сводит его с ума, как это могло бы быть с кем-то еще, только мечтавшем всегда о деньгах и жизни в достатке. На такое Деку никогда не был падок, и это, очевидно, все еще не изменилось. Кацуки помнит, как, приходя к нему домой, этот тупой задрот всегда восхищался всем, что видит, радостно играл с его игрушками, вслух восторгался самыми незначительными мелочами. А вместе с тем в нем никогда не было ни следа зависти и он без проблем возвращался к себе домой, никогда не выглядя так, будто ему этого не хочется – вновь из достатка окунаться в бедность. Так что Деку это восхищает, Деку это отталкивает, Деку об этом нескончаемо треплется – но Деку это никак не трогает. То, что он видит вокруг себя. Даже шикарный завтрак, стоимость которого, наверное, могла бы покрыть стоимость завтрака для всего их дистрикта – конечно, порадовал задрота, и он хомячил все, что видел, так радостно, будто им не предстоит окунуться в мясорубку, а это не последние их приемы пищи смертника перед казнью. Но – и это не свело его с ума от восторга. Несмотря на показательное довольство, в нем оставалось что-то грустное, темное, и Кацуки почти уверен, что уловил, как Деку бормотал себе под нос: – Они так завтракают каждый день, пока тысячи в это время голодают. Хотя притворился, будто не услышал, потому что ответа на это у него нет. Ну, такого ответа, который превратился бы в спор, которому что соглашаться с Деку вообще в чем-либо он не собирается из принципа. Даже если на самом деле очень даже согласен. Никому не нужно об этом знать. Особенно задроту. Наконец, они оказываются неподалеку от тренировочного центра, а Кацуки предвкушает возможность что-то пошвырять, побить, выпустить все то, что в нем скопилось, не освобожденное взрывами. А скопилось там очень и очень много, даже начало этого дня уже успело нехило к накопленному добавить. Как вдруг случается это. Чей-то испуганный визг, доносящийся до их ушей. Даже не дернувшийся Кацуки флегматично думает, что нахрен надо, это не его проблема, пусть визжать, сколько хотят. Какой вообще еблан уже успел вляпаться во что-то еще до попадания на арену? А он почти уверен, что это должен быть трибут. Ну кто еще мог бы завизжать? Но вот Деку его мнение, похоже, не разделяет, потому что сразу на звук оборачивается, обеспокоенно хмурится и, конечно же, срывается с места в его направлении, даже слова перед этим не сказав. Тем самым в очередной раз подтверждая свое звание тупицы. Когда Кацуки ловит себя на том, что тело тут же, инстинктивно, бездумно повернулось в сторону Деку и дернулось в направлении, куда задрот унесся, то останавливает себя, мысленно выругавшись. Ну и пусть срывается, – думает он раздраженно. Все еще не его проблема. Если Деку нарвется на что-нибудь и сдохнет еще до арены, вот и отлично, только все упростит. Похоже, ботаник и правда норовит вляпаться в какой-нибудь пиздец до арены, лишь бы сдохнуть пораньше. Его полнейшее право. С хуя ли это должно волновать Кацуки? А с другой стороны – позволить ему вот так легко отделаться, увильнуть от всего? Трусливо сдохнуть еще до начала основных событий? Ну уж нет, пусть даже не надеется! Так что Кацуки, матерясь себе под нос, все-таки срывается следом. Да гребаный же нахуй! Какого хера Деку вечно нужно во все вписываться и спасать всяких бесполезных статистов? Себя бы лучше спас, тупица! Когда удается его догнать, резко остановившийся Кацуки получает шанс лицезреть охренительную картину – повисшая на перилах девчонка, которая чуть не срывается вниз на хрен знает сколько этажей, потому что они сейчас находятся посреди огромного помещения, в середине которого пустота, окруженная хаотично уходящими вверх-вниз дорожками. Ебнуться можно, если попытаться каждую из них проследить. Ну а дополняет эту картину Деку, который как раз бросается, чтобы девчонку вытащить, и успевает чуть не в последний момент. Когда они оба опять оказываются на ногах, то чуть не заваливаются на пол общей кучей, но тупому задроту все-таки удается каким-то образом выстоять, при этом обхватив ее за талию и прижав к себе. Вот так они и замирают, сцепившись взглядами, все такие переплетенные в объятиях, с лицами в считанных дюймах друг от друга, и, ебаный же нахуй. Какого хрена? Вообще-то Кацуки думал, что они оказались в каком-то трэшевом, довольно-таки днищном и нелепом фильме ужасов, где толпа тупых взрослых радостно наблюдает за нем, как кучка детей убивают друг друга Ну и в какой момент это превратилось в какой-то всраный ромком? С хуя ли ему нужно быть свидетелем этого?! Потому что Кацуки теперь в режиме реального времени приходится наблюдать за тем, как до Деку наконец доходит, что он прижимает к себе смазливую, смущенную девчонку, которую в их положении явно все устраивает. Лицо у него заливается краской, и издав какой-то короткий, смущенно-панический звук, он выпускает ее из рук и отскакивает на несколько шагов. По крайней мере, лучше уж так, чем если бы они тут сейчас засосались – тогда пришлось бы выколоть себе глаза, а без глаз на арене будет сложновато, хули. Выглядит задрот насколько нелепо, что Кацуки даже заржал бы. Но ему оказывается не до смеха, потому что и круглые щеки девчонки уже краснеют, она смотрит на Деку так, будто он какой-то ебаный ангел во плоти, явившийся с ебучих небес ради ее спасения, и принимается слишком уж высоким голосом сбивчиво объяснить: – О, эм… Спасибо большое! Ты мне, может, жизнь сейчас спас… То есть, может, и не спас… Моя причуда – невесомость. Я и себя могу невесомой делать! Так что не умерла бы. Но ты и сам знаешь, когда мы попадаем сюда, причуды лучше сразу перестать использовать. Так что… Да, спасибо тебе большое! – опять чуть не переходит она на визг, только теперь не испуганный, а совсем уж в край смущенный. Еще немного – эти вдвое смогут приготовить полноценный ужин на собственных горящих щеках. Какого хрена Кацуки должен все это видеть? Можно ему лучше на арену прямо сейчас, а? – О… Эм… Да… Конечно… Не за что… – начинает сбивчиво бормотать Деку, выглядя так, будто вообще впервые в жизни с девчонкой разговаривает, а теперь не знает, ни что говорить, ни куда смотреть, ни что делать с руками, которые принимается нервно заламывать. Хотя, может, и правда впервые. Так что Кацуки с сухим фырканьем закатывает глаза. Уже хочет задрота окликнуть, потому что они тут как бы в тренировочный центр собрались, он больше всех туда рвался, так какого хрена. Остопиздело уже наблюдать этот всратый подростковый ромком, ну говно же какое-то выходит, оно точно провалилось бы в прокате. Но тут у Деку вдруг очень уж знакомо загораются глаза, сменяя смущение воодушевлением, и, о нет. Нет. Кацуки понимает, к чему все идет. Слишком хорошо знает этот взгляд. Еще с тех пор, как они были мелкими пиздюками – знает. Столько гребаных раз его видел и терпел то, за ним следует. И, действительно. Деку уже подается вперед и делает именно то, что от него и ожидалось – взбудораженно спрашивает: – Погоди. Твоя причуда – невесомость? Это так круто! Ты сказала, что даже себя можешь сделать невесомой... Значит, это так работает и с другими предметами? А меня ты могла бы сделать невесомым? Как это выглядит? На какую высоту я смог бы подняться? От чего это зависит? Какое время длится? Какие условия нужны для невесомости? Вряд ли просто твое касание – тогда ты постоянно все делала бы невесомым… А что нужно, чтобы сделать невесомой себя? Только намерение?.. Ну понесла-а-ась. Все, режим помешанного на причудах ультра-задрота включится, теперь это уже не остановить. Кацуки замечает, как тупица принимается хлопать себя по карманам, будто ищет блокнот и ручку, которые обычно вечно с собой таскает. У даже пальцы начинают подергиваться, словно потребность начать строчить свои размышления на тему новой полученной информации для него нестерпима на физическом уровне. Что за неисправимый тупица. Кацуки опять закатывает глаза, игнорируя тот факт, что в этот жесте почему-то нет ничего злобного и даже раздражение ощущается каким-то слишком уж… не раздраженным. Может, у самого Деку причуды и нет, но он всегда, всегда был помешан на причудах остальных. Некоторые вещи, кажется, просто не способны измениться. – О… Эм… Я… – начинает явно немного растерявшаяся от такого шквала вопросов круглолицая девчонка, но не выглядя при этом раздраженной. Просто так, будто не знает, на какой из них лучше ответить первым, а для того, чтобы начать отвечать поочередно, она явно их все не запомнила. Ну а Кацуки вот запомнил, да еще в правильной последовательности – у него опыт больше чем в десять лет по части запоминания херни, которую несет задрот. Ха. Выкуси, Круглолицая. Стоп. Какого хрена? Почему он думает об этом так, будто факт запоминания задротской чуши – какое-то достижение, а не прискорбная данность, от которой не получается избавиться? Блядь. Да ну нахуй! На лице Деку тем временем уже проступает осознание того, что он ведет себя, как еблан – потому что он и есть еблан, – и его лицо еще сильнее заливается краской. Настолько, что впору уже начать беспокоиться, не грозит ему сердечный приступ в восемнадцать. Не то чтобы Кацуки может беспокоиться о нем хоть немного. Вообще нет. Абсолютно. Неважно. Отшатнувшись, вечно краснеющей задрот бормочет: – О, прости! Я просто… – но затем выражение лица у него вдруг меняется, он хмурится, переходит из режима смущения в режим серьезности и тверже, уверенней спрашивает: – Подожди. А как ты вообще там оказалась? Взгляд Круглолицей мрачнеет, и она морщится, опять принимаясь за объяснения: – Какой-то парень, думаю, один из трибутов, проходил мимо. Начал отпускать всякие комментарии… эм… не очень приятные. Я ответила, он толкнул меня и пошел себе дальше, ну а я… В общем, вот так, – немного скомкано договаривает и вздыхает девчонка, а затем, вновь начиная краснеть, смотрит на Деку с признательностью, теплом во взгляде и тише продолжает: – Правда, спасибо тебе большое. Ты очень помог. – О… Да я ничего такого… – опять принимается мяться и краснеть тут же вернувшийся обратно в режим нелепого задрота Деку, нервным жестом зарываясь пальцами в волосы и криво улыбаясь, и эти двое смотрят друг на друга смущенно-сконфуженными взглядами, и, серьезно. Если так пойдет и дальше, этот ебучий ромком все-таки станет фильмом ужасов силами самого Кацуки. Потому что еще немного – он превратится в какого-то серийного маньяка-убийцу, который охотится на бесячих соплежуйных подростков с их бесячей соплежуйной херней, потому что ни одна нормальная, здоровая психика не выдержит это без желания начать убивать. Вот и докажите Кацуки, что это не так! Плевать, что он и сам при этом подросток, возможно, даже бесячий, зато точно не соплежуйный. Закончится фильм тем, что он закапывает тела на заднем дворике, заказывает жратву и умиротворенно поглощает ее, сидя прямо на свежих могилах. Хэппи-ебаный-энд! Лиге такой сюжет как раз должен зайти, он вышел куда менее кровожадным, чем Голодные игры – все-таки здесь только два трупа планируется, а не двадцать три. Как Кацуки вообще во всем этом оказался?! Даже к кровавой бойне жизнь активнее его готовила, чем к тому, что наблюдает сейчас. Он не понимает, ни почему в принципе до сих пор здесь стоит, ни почему вся эта сцена вызывает у него настолько сильное раздражение. Наверное, потому что все эти слащавости по определению омерзительны. Хотя не впервой Кацуки наблюдать за соплежуйными подростками, но обычно похуизм по отношению к этому все-таки оказывается сильнее раздражения, а он просто разворачивается и уходит, чтобы быть от такой хероты подальше. Но, возможно, дело еще и в том, что тупой Деку отнимает его время, хотя сам разбудил раньше, чем нужно было вставать, и приседал с утра на уши на тему тренировочного центра и своего пошли-Каччан-пошли-пошли-пошли. А теперь что? Еще немного – и эти двое реально засосутся здесь, блядь! Не, не в смену Кацуки. Так что он, взбешенно скрипнув зубами, наконец сокращает расстояние между собой и Деку, хватает за предплечье и, зарычав – Пиздуй в тренировочный центр, Деку. Хватит заставлять меня ждать, ебучий ты задрот. Я отказываюсь продолжать смотреть на то, как ты позоришься со своим неумелым подростковым флиртом. Лучше самому с этих перил шагнуть, блядь. – Что… Нет никакого… Каччан! Это грубо! Прекрати быть грубым! – принимается недовольно и возмущенно бухтеть Деку. Но не перестает при этом вовсю краснеть, хоть и выглядит уже больше воинственным, чем смущенным – ну хоть какой-то гребаный прогресс. Тем не менее, после того как бросает извиняющуюся улыбку Круглолицей, он все-таки позволяет себя утащить. – Ты можешь меня уже отпустить, Каччан, – в какой-то момент беззлобно ворчит задрот. О. Точно. Только сейчас осознав, что и впрямь продолжает сжимать предплечье Деку, хотя тот и так вполне добровольно идет за ним, Кацуки резко разжимает хватку и одергивает руку, ощущая себя так, будто ошпарился. Некстати ему вспоминается, как в тот момент, когда они прибыли в Лигу героев, Деку стоял перед окном, махал и улыбался всей этой толпе сияющих статистов с пустыми головами. Нес какую-то херь о том, что нельзя их винить за уебское мировоззрение, потому что они так воспитаны. Будто нежелание включать собственные извилины хоть немного оправдывает этих ебланов. А потом каким-то образом они оказались в той секунде, где стояли рядом, бок о бок, и этот тупой задрот вдруг зачем-то схватил его руку, а Кацуки инстинктивно, не думая, на касание ответил, и это было просто так… Они наконец оказались здесь, в месте, где начинается их путь в ад, который никто из них не выбирал. Без возможности повернуть назад. Так что возможно – лишь возможно – это ощущалось немного успокаивающим, физически почувствовать, что он на этом пути не один. Не то чтобы Кацуки нужно успокоение! Тем более от этого тупого задрота, который до сих пор делал невозможным любой шанс избавиться от него нахрен. Так что он тут же Деку отпустил, развернулся на сто восемьдесят и свалил оттуда так далеко, как мог в тогдашних условиях, стоило только осознать, что происходит, что сам делает. Нет, Кацуки совсем не думает, что его широкая, мозолистая ладонь ощущалась не так уж плохо в собственной. Хрень какая-то. – Что это сейчас было, Каччан? – бурчит тем временем Деку, очень кстати вырывая из очень неуместных мыслей, и Кацуки переключается на него, ядовито хмыкая. – Это я должен у тебя спросить, Деку. Решил отыскать себе девчонку? Здесь? Еще и среди трибутов? Чтобы потом полюбоваться тем, как она сдохнет на арене? Даже не знал, что ты такой мазохист. Это даже для тебя новый уровень отбитости, – ехидничает он, наслаждаясь тем, как только-только начавшее возвращаться к обычному цвету лицо Деку опять краснеет, но теперь от возмущения. Уж лучше так. – Никого я себе не ищу! – раздраженно выпаливает он. – Ей просто нужна была помощь, и я помог. Вот и все. А тебя никто не просил влезать! – Ну, ты продолжал стоять и трепаться, а я нихрена не собирался ждать, пока ты наконец-то… – Мог бы и не ждать, а просто уйти! – выпаливает Деку, уже явно совсем разозлившись редким для него образом, и Кацуки резко к нему оборачивается, обжигая взглядом. Вот как. Уйти, значит. Чтобы не мешать всяким задротам ромкомы ромкомить, находясь на смертном одре, да? Его кулаки сжимаются и разжимаются, и приходится напоминать себе, что Круглолицая кое в чем все-таки права – сыворотку им введут только непосредственно перед отправкой на арену, но любое использование причуды до этого, с того момента, как оказались в Лиге, пойдет им в минус и навредит. Да и вообще надо привыкать обходиться без нее, потому что прав и ебучий Деку, когда продолжает капать ему на мозги о том, что Кацуки слишком привык полагаться на свою причуду, из-за чего ему может быть сложно на арене. Особенно поначалу, когда инстинкты будут раз за разом подталкивать защищаться именно с помощью причуды, которую привык воспринимать, как данность, еще один орган чувств. Будет ли ее отсутствие после принятия сыворотки ощущаться, как фантомная боль из-за отрубленной конечности? Ну, скоро предстоит узнать. Так что, нет, взорвать лицо Деку он не может. Врезать по этому лицу… Вот это уже вариант получше. Но устраивать драку с трибутом из собственного дистрикта на потеху жителям Лиги и остальным трибутам, которые будут только рады увидеть, насколько хреново они ладят? Не дождутся. Так-то Кацуки даже не может сейчас поспорить с Деку. Ему действительно нужно было развернуться и уйти, охуеть какая здравая мысль. Но он… Не ушел. Стоял, бесился, скрипел зубами, продумывал сюжет для возможного фильма ужасов, в который все это выльется – но нет, не ушел. По крайней мере, не один, только утащив задрота вместе с собой. Рационального объяснения этому у него нет, из-за чего злость становится только сильнее. А на лице Деку уже проступает осознание того, что сейчас ляпнул, и вместе с этим и сожаление, когда следом он уже и спокойнее, и виноватее бормочет: – Э-э-э… Подожди, Каччан, я не это… – Охренительные речи для того, кто разбудил меня, а потом все утро мне на шею вешался и требовал, чтобы я пошел с ним в этот ебучий тренировочный центр, – не слушая его тупые оправдания, ядовито выплевывает охуеть какой взбешенный всей этой ситуацией Кацуки – уйти он должен был, блядь! – Мне действительно надо было уйти. Но я еще могу исправить это и уйти сейчас. Так что Кацуки разворачивается, игнорируя огромные и несчастные щенячьи глаза Деку. После чего спешным шагом сваливает оттуда, теперь игнорируя уже доносящееся в спину: – Подожди… Каччан! Это довольно тупо, учитывая, что идти им тут осталось всего ничего, да и Деку без проблем может его догнать… Только вот не догоняет. Ограничивается только этим возгласом – и все на это. Не слышится даже топота его ног позади. Из-за чего Кацуки почему-то злится только сильнее. Нет, это, конечно, охуительные новости, что в кои-то веки задрот решил прислушаться и отъебаться – хотя в этот раз, чисто технически, его как раз никто не просил отъебаться. Тем не менее, он почему-то вдруг проявил чудеса адекватности и понятливости. Ух ты. Просто заебись. Особенно учитывая, что до тренировочного центра – какие-то считанные шаги, а так рвавшийся туда Деку вместо этого упиздовал неизвестно куда. Ну и пусть пиздует. Кому тут есть до него дело? Точно не Кацуки. Когда он сам наконец врывается в гребаный тренировочный да чтоб его центр, то ощущает себя немало взбешенным и нуждающимся в том, чтобы прикончить кого-нибудь – желательно кого-то очень конкретного, очень задротского и очень декувского – к хренам. Ну, а если прикончить не выйдет, то хотя бы что-нибудь поразрушать. Это место для того и нужно ведь, да? Чтобы прокачивать свой скилл в умении разрушать без причуды. Как охренительно удобно. Потому что ему срочно нужно сбросить куда-то всю свою злость, а то скоро гребаное интервью, и это предвидится той еще пыткой, о которой Кацуки даже думать не хочется. Взорваться там, на глазах у всего Мусутафу прямо накануне арены – точно хреновый вариант. Если отправится туда в таком состоянии, как сейчас, то не может гарантировать того, что вырвется из его рта. Конечно, даже разъяренный он вряд ли станет, например, крыть матом Все за одного … Но мало ли, что. Лучше не рисковать. Стоит Кацуки переступить порог центра, и кажется, что взгляды вообще всех здесь присутствующих моментально обращаются на него. Но не то, чтобы ему не поебать. Пусть пялятся, сколько хотят, хули, нужно же им запомнить лицо того, что победит в этих играх. Сильнее всего, конечно, сейчас хочется что-нибудь повзрывать, но он напоминает себе, что это все еще не вариант. Придется выбрать какой-то другой. Пока его взгляд скользит по периметру, в поисках подходящего способа выпустить ярость на свободу, голос Деку в голове нашептывает что-то о том, что ему и самому не мешало бы присмотреться к остальным присутствующим здесь трибутам, все-таки с ними предстоит сражаться, их предстоит убивать. Лишним точно не будет получше узнать своих будущих соперников. Но Кацуки этот голос заглушает. Пошел бы нахрен, Деку. Какого хуя ебаный задрот не может оставить в покое даже тогда, когда сам он не находится рядом? Да и вообще, присматриваться к ним прямо сейчас все же идея так себе. Нельзя исключать вероятность того, что взвинченный Кацуки сцепится с кем-то из них, а уж драки определенно стоит отложить до арены, пока что для них еще рановато. Деку в его голове задумчиво и согласно мычит на это… …лучше действительно повременить с твоими убийственными порывами до арены, Каччан. Там они точно тебе пригодятся. Как задрот вообще смеет соглашаться с ним?! Будто Кацуки нужно его ебучее согласие! Вот блядь. Всего лишь первый день в Лиге – а он уже с катушек съезжает, разговаривая с воображаемым Деку вместо того, чтобы наслаждаться отсутствием реального Деку. Ну ему точно нужно если уж не кого-то, то что-то побить. Так что взгляд скользит по имеющемуся здесь арсеналу, пытаясь зацепиться за что-то подходящее. Кинжалы, луки, стрелы, метательные ножи, мечи, копья… Стоп. Мечи. Не то чтобы у Кацуки есть хоть какой-то реальный опыт и существенные навыки в сражении на мечах или в фехтовании, но ему против воли вспоминается, как, когда они с Деку были еще мелкими пиздюками – и были друзьями, – частенько сражались на палках, изображая из себя великих воинов. Это было неловко, неуклюже, нелепо, зато сами себе они казались охуеть, какими крутыми. Но, наверное, этого маловато для того, чтобы достойно орудовать мечом, хах. Почему ему в принципе что-то такое далекое вспомнилось? Да и какого вообще хрена его мысли каждый раз обращаются к гребаному Деку?! Аргх. Разозлившись еще сильнее прежнего, Кацуки запрещает себе думать о том, где тупого задрота носит, и скользит взглядом дальше, пока не натыкается на… кастеты. Хм. Вообще-то, он довольно неплох в рукопашке. Конечно, там, на арене, ему понадобится какое-то оружие посущественнее, но прямо сейчас это как раз подходящий вариант для того, чтобы немного сбросить напряжение, убавить уровень злости и никого не прикончить. Да и в перспективе все-таки будет полезно – сколько ему приходилось видеть кровавых бойнь, где обезумевшие от страха и желания выжить трибуты вцеплялись друг в друга голыми руками, потому что оружие далеко не всегда и не всем удается добыть. А ближе к концу игр им иногда вовсе становится не до оружия и у них включается что-то страшное, животное, ужасающее, люди превращаются в монстров, готовых рвать чужую плоть пальцами на пути к собственной победе. Это всегда тошнотворно и омерзительно, хуже самого кровавого и жестокого фильма ужасов из-за осознания того, что там, на экране, реальные люди. Конечно, хоть Кацуки и твердо намерен выиграть, не собирается доводить себя ради этого до такой грани. Превращаться из человека в чудовище. Но навыки рукопашки все-таки будут кстати. Тем более, что дальше он видит висящие здесь боксерские груши. Так-то там виднеются и лежащие на столике рядом боксерские перчатки, которые были бы куда более рациональным выбором. Но сейчас ему хочется уничтожить грушу к хренам. С организаторов всей этой хрени не убудет, у них денег дохуища, что им одна распотрошенная боксерская груша. Вспоминаются слова Айзавы о том, чтобы они не выделялись слишком рьяно поначалу и не показывали свои сильные стороны остальным трибутам – лучше оставить это, хм, сюрпризом для арены. Но Кацуки и от всего этого отмахивается. Пошли они все! Да и вообще, у него множество куда более сильных сторон, чем какая-то там рукопашка. Так что он решительно направляется к кастетам. Его руки, наверное, после такого превратятся в окровавленное говно, но Кацуки знает, что у Лиги есть лекарства, способные излечить раны и порезы в считанные часы и даже минуты – в зависимости от величины и катастрофичности ранений, конечно. А организаторы заинтересованы в том, чтобы выпускать на арену полностью здоровых трибутов, которые должны калечиться сами и калечить друг друга уже непосредственно на арене, чтобы обеспечить зрелище, потому выпускать эту толпу смертников уже с травмами не в их интересах. Залечат как-нибудь травмы Кацуки, что уж там. В тот момент, когда он как раз подходит к груше, сжимая-разжимая кулаки, и примеряется к надетым кастетам, то по периферии зрения вдруг улавливается движение, когда кто-то еще заходит в центр. По сетчатке мажет отблеском зеленого, голова против воли поворачивается. Ага. Это Деку. Деку, который пришел сюда… вместе с Круглолицей, и они теперь мирно, весело беседуют, будто все у них заебись, а перспективы сплошь светлые и радостные. О, да пошел! Здравый смысл подсказывает Кацуки, что, скорее всего, она и сама сюда направлялась, так что, наверное, Деку просто пошел в тренировочный центр другим путем, чтобы его не бесить еще сильнее, и эти двое опять пересеклись где-то по дороге. Но мысль о том, что задрот мог вернуться за ней вместо того, чтобы пойти за ним, почему-то бесит до невъебения. Так что он отворачивается, скрипит зубами, принимает боевую стойку и наконец наносит первый удар по груше. Каждую секунду безжалостного избиения и потрошения груши Кацуки костями, даже не глядя чувствует взгляд Деку на себе, профессионально умея на уровне ощущений отличать его от взглядов кого-либо еще. Но у тупицы, к счастью, все-таки хватает мозгов пока что не подходить. А то ведь не факт, что эти мозги не оказались бы размазанными по стене центра. Удар. Еще один. Снова. Опять. Костяшки начинает щипать болью, но он едва обращает на это внимание. Все пытается представить себе на месте груши бесячую рожу задрота. В этом же весь смысл, да? Именно из-за того, что нельзя поколотить Деку, хотя очень, очень хочется, Кацуки и затеял всю эту хуйню с внутренностями груши, которые вот-вот вывалятся нарушу. Но почему-то он осознает, что… Не может. Почему-то, стоит представить себе, что это задрот – тот, кого избивает до месива из крови, костей и мяса, как к горлу подступает тошнота, и тут же хочется отшвырнуть от себя подальше такого рода омерзительные картины. Блядь. Теперь что, Кацуки даже мысленно не может его избить? Какого хрена тупица вечно все портит?! Он не уверен, сколько именно времени проходит в таком темпе грушеизбиения до того момента, когда позади него слышится впечатленное присвистывание и следующий за этим голос – то ли к счастью, то ли не очень принадлежащий не Деку, хотя раздражающе-жизнерадостные интонации на него похожи. – Ух ты. Судя по тому, как ты разобрался с этой грушей, я бы заподозрил, что она по меньшей мере повинна в смерти всей твоей семьи. – Если не хочешь, чтобы с тобой повторилась судьба этой груши, то съебись отсюда, уебок, – злобно рычит в ответ Кацуки, нанося очередной яростный удар по груше, уже всем своим видом требующей милосердия в виде смерти. При этом он даже не оборачивается и не проверяет, кто это оказался настолько чокнутым, что рискнул сунуться к нему, находящемуся в таком состоянии – поебать, в общем-то. Но примечательно то, что даже Деку до сих пор этого не сделал. Возможно, только потому, что слишком занят своими милованиями с Круглолицей и максимум снисходит лишь до того, чтобы периодически бросать на Кацуки взгляды с расстояния. О, да. Пошел. Он! Остальные также благоразумно предпочитали держаться подальше. По крайней мере, до этого момента, когда какой-то отбитый наглухо суицидник все-таки решил с ним заговорить, а теперь вместо того, чтобы свалить в страхе, только фыркает и отвечает весело, пока по периферии зрения Кацуки улавливает силуэт, примирительно вскидывающий руки: – Хэй-хэй, придержи свою спесь для арены! Там и выбьешь из меня все дерьмо, чувак. – Не называй меня чуваком, – раздраженно выплевывает Кацуки. Только удалось отцепить от себя Деку – охуенно охуительные новости! – как пристал этот не желающей отваливать суицидник? Какого хрена ему так охерительно везет-то, а? Наконец он вскользь мажет взглядом во выпотрошенной, кое-где перемазанной кровью груше – это собственные костяшки настолько в разъеб? Ладно, посрать. Даже не посмотрев на них, Кацуки все-таки снисходит до того, чтобы обернуться, тут же наткнувшись взглядом на парня, который широко, клыкасто ему улыбается. Буквально клыкасто, потому что зубы у него заостренные, треугольные, как у пираньи какой-нибудь, но и при этом оскал все равно каким-то образом умудряется быть дружелюбным. Взгляд скользит выше, притянутый красным цветом, и Кацуки морщится, потому что торчаще вверх волосы парня выглядят, как… ну… как дерьмо какое-нибудь. У него что, волосы вместо мозгов, раз рискнул к нему сунуться? Похоже на то. Это многое объяснило бы. Более того, он все еще не спешит сваливать, отвечая: – Мне же надо хоть как-то тебя называть. «Чувак», наверное, все-таки лучше, чем какое-нибудь «эй, ты»? А еще лучше было бы имя… Я вот, кстати, Киришима Эйджиро, – и он протягивает Кацуки руку, на которую тот только смотрит с невпечатленным отвращением, думая о том, что у Деку, кажется, появился конкурент в конкурсе на самое выдающееся отсутствие инстинкта самосохранения. Победит в этом конкурсе все равно задрот, конечно. Но зато наконец появился кто-то, вообще способный с ним соревноваться! Охуеть какое достижение, блядь. Не получив никакого ответа на предложение, видимо, рукопожатия, этот Дерьмоволосый шевелит пальцами многозначительно и тянет: – Да ладно тебе, чува-а-а-а-ак. Или все-таки «эй ты»? Я, знаешь ли, восхищен твоим накалом и тем, как ты отделал эту грушу. Думаю, мы должны устроить ей хорошие похороны. Она пала смертью храбрых в битве с кем-то достойным. Пусть и односторонней. Из тебя выйдет отличный соперник. Ладно. Сейчас, конечно, опять прозвучало много херни, но хотя бы итоговые выводы приводят к мысли, что, может, немного мозгов среди волос в черепной коробке у него все-таки затесалось. Хотя бы в состоянии оценить чужую силу, уже что-то. Раздраженно цыкнув, Кацуки все-таки снисходит до того, чтобы снять один из кастетов, небрежно вытереть о штанину кровь из разбитых костяшек, пожать протянутую руку и представиться: – Бакуго Кацуки. И ты мне не соперник, Дерьмоволосый, – чтобы сразу внести ясность. Хотя это и так очевидно. Здесь никто ему не соперник. Надо отдать Дерьмоволосому должное – он уверенно отвечает на рукопожатие и вообще никак не реагирует, когда на его ладони все равно оседает чужая кровь, хотя это немного фу. Или много фу. Кацуки вот побрезговал бы – хотя там, на арене, уже точно будет не до того, чтобы брезговать. – Ты же еще не видел меня в деле, Бакубро! Может, я способен тебя удивить! – широко улыбается Дерьмоволосый в ответ, и Кацуки недовольно рычит: – Не называй меня Бакубро. – Не называй меня Дерьмоволосым, – невозмутимо и жизнерадостно парирует тот. А Кацуки ловит себя на том, что этот отбитый наглухо парень, отсутствие инстинкта самосохранения которого только что подтвердилось, с его широкой улыбкой и всем этим до отвращения сияющим оптимизмом, и впрямь напоминает ему… Деку. Да какого хрена? Почему все постоянно сводится к Деку?! Рехнуться можно будет, когда эти двое познакомятся. Конкурс они, может, и не устроят, но точно сходу найдут общий язык и двойной убойной силой своей ебучей жизнерадостности доведут Кацуки до того, что все-таки прикончит кого-нибудь еще до арены. Хотя он не может не признать, что то, как на равных и без страха Дерьмоволосый отвечает, при этом не недооценивая его и не выебываясь чрезмерно, вызывает небольшое уважение. – Перестанут твои волосы выглядеть, как дерьмо, и я перестану называть тебя Дерьмоволосым, – равнодушно бросает Кацуки, и Дерьмоволосый почему-то светится так, будто его не говном полили, а объявили, что вместо арены будет им Рождество. – У меня отличные волосы, спасибо большое! – оптимистично заявляет он. – А ты всегда такой жизнерадостный, Бакубро, или это просто сегодня такой исключительный день и мне невероятно повезло? Вот блядь. За что ему это, а? Возможно, сегодняшний день без взорванных рож все-таки не обойдется. Тем не менее, по мере того как их разговор продолжается, Кацуки приходится признать, что, как ни странно, но Дерьмоволосый оказывается вполне… терпим. Да, он не в меру жизнерадостный и оптимистичный, а это невероятно раздражает. Зато еще искренний, прямолинейный, такой хрени, как зависть, в нем, похоже, по определению не водится. С ним даже не так уж плохо. Нормально. Они проходятся по остальным видам оружия, в целом обсуждают их преимущества, не вдаваясь в детали, и Дерьмоволосый рассказывает, что он больше по части защиты, чем нападения, так что даже немного растерян, что ему выбрать. Щиты здесь также есть, в том числе и щиты, с внешней стороны оснащенные шипами, так что ими вполне можно кое-как сражаться, ранить и даже с их помощью нападать. Но также, как Кацуки не может обойтись одними кастетами, и Дерьмоволосый не сможет обойтись одними щитами. – Не считаешь глупостью со своей стороны вот так сразу выдавать мне свои сильные стороны? – все-таки не может удержаться Кацуки от едкой шпильки. Хоть Дерьмоволосый и терпим, его прямолинейность иногда граничит с глупостью и наивностью. Что, его собственный ментор хуи пинает и не прочитал ему такую же лекцию, как и Айзава, о том, чтобы не рассказывать сразу обо всем, что может использовать в свою пользу на арене? Да и без ментора можно было до чего-то настолько очевидного додуматься! – Может быть, я тебе сейчас нагло лгу и вообще со щитами обращаться не умею, – лучезарно улыбается Дерьмоволосый, даже не пытаясь сделать этот неприкрытый пиздеж хоть сколько-нибудь правдоподобным, так что Кацуки скептично спрашивает: – Ты вообще врать-то умеешь, Дерьмоволосый? – Подловил, Бакубро! – только смеется этот идиот, заставляя обреченно покачать головой в ответ. Можно было бы подумать, что он просто тупой и не осознает, с чем им скоро придется столкнуться, но Кацуки хорошо читает людей, а еще знаком с Деку. Тот вон и сам вовсю жизнерадостно щерится, но это не значит, что не осознает ужасов предстоящих игр – осознает и еще как, получше многих. Просто характер у него такой – будет тепло и светло улыбаться даже на последнем издыхании, истекая кровью и доказывая, что все с ним заебись. Есть чувство, и оно не особенно приятное, что Дерьмоволосый приблизительно из того же теста, хоть они, конечно, во многом и отличаются. Несмотря на явно искреннюю улыбку, взгляд у него вдумчивый, внимательный – это точно не взгляд тупого еблана, который не понимает, какой ужас им предстоит. Чем больше они общаются, тем сильнее Кацуки ловит себя на мысли, что компания этого парня не бесит его так сильно, как должна. А это плохо. Очень, очень плохо. Потому что он сдохнет – все в этой комнате сдохнут, а Кацуки не какой-нибудь тупой Деку, чтобы заводить себе друзей среди будущих трупов. Особенно учитывая, что Дерьмоволосый еще и напоминает задрота, а ему достаточно и одного не умеющего беречь себя тупицы, не хватало связаться с очередным таким же. Да Кацуки определению не нужны никакие гребаные друзья! Тем более в такой ситуации. Тем более – среди тех, кто очень скоро, спустя считанные дни будет мертв. Так что – неа. Нахрен. Надо бы держаться от Дерьмоволосого подальше, во избежание. Ради собственного охуеть какого душевного охуеть какого спокойствия. Ему. Достаточно. И одного. Гребаного. Деку… который в это время уже окружен людьми и, похоже, завоевывает сердца одной только своей улыбкой – там теперь не только Круглолицая, целая компания собирается. Что могло бы быть не так уж плохо, если бы делал он все это только с намерением потом использовать всех этих людей ради собственного выживания. Но ведь нет же. Задрот скорее сам побежит ради всяких бесполезных статистов собой жертвовать, чем даже задумается о том, чтобы кого-то использовать. Бля-я-ядь. У них в дистрикте друзей у Деку нет, их не может быть по определению у беспричудного пацана, которого предпочитают избегать, чтобы не стать парией и изгоем вместе с ним. Но здесь никто не знает о его беспричудности, здесь он просто Мидория Изуку, светящийся миниатюрным солнцем приветливый и улыбчивый парень, который магнитом притягивает к себе людей, а Кацуки даже не особенно удивлен всему этому. Именно так люди и должны на него реагировать, мелькает в голове мысль. А следом за ней смутное – как бы все эти люди отреагировали, стоит рассказать им, что у задрота нет причуды?.. Но он не собирается этого делать. Вот так в спину бить и доносить на него, слухи распускать, пытаться подставить – это крысятничество какое-то, а он, хоть и может быть иногда жестоким уебком, таким все же не страдает. Только вот Деку все-таки идиот. Он и правда собирается в этой толпе будущих трупов себе друзей заводить, да? Хотя, в целом, разницы и нет – тупой задрот и сам таким трупом станет. Похоже, стремится побыстрее им стать, потому что, зная его – не сможет же оставить этих людей на расстоянии вытянутой руки от себя, на дистанции холода, не привязываясь к ним. Ломанется же потом их защищаться, жертвовать собой ради них, выставлять себя бесячим мучеником и героем. От мысли неприятно скручивает внутренности и Кацуки спешит отвернуться. Ему плевать. Плевать. Плевать, блядь! Ботаник может самоубиваться, как ему захочется. Все равно скоро сдохнет – какая разница, как именно? Тогда какого ж хрена внутри что-то так болит и воет, а? Может, стоит затребовать, чтобы Лига ему перед ареной полное обследование устроила, а то, кажется, вполне могут обнаружиться новоявленные проблемы с сердцем. Будет охуеть как неловко в итоге сдохнуть только потому, что это как раз Кацуки в восемнадцать прямо на арене сердечный приступ словит, ага. Хотя нет. Не дождутся. Он победит. А задрот… На задрота – плевать. Но все равно то и дело Кацуки ловит себя на том, что взгляд возвращается к Деку, и это его невъебенно бесит. Так что он замечает, что из всех задрот больше всего общается все-таки с Круглолицей и… с самой мелкой девчонкой во всей этой компании. Вообще-то, на Жатву попадают имена всех от двенадцати до двадцати двух, но чем старше человек становится, тем больше бумажек с его именем оказывается в свалке смерти – хотя Кацуки и раздражает использовать определение, которое придумал Деку, ничего лучшего в голову на замену не приходит. С каждым прошедшим годом – плюс одна такая бумажка, так что к двадцати двум их при самом оптимистичном раскладе будет одиннадцать. Это в случае, конечно, если не добавлять бумажек со своими именами ради еды или денег. У Кацуки, например, их было семь. У его семьи нет недостатка в деньгах, так что ему никогда не нужно было увеличивать вероятность выпадения своего имени. Но вот у Деку таких бумажек точно было больше. Намного больше. Хотя тетя Инко наверняка оставалась против этого, Кацуки поставил бы на то, что задрот тайком свое имя добавлял, чтобы хоть как-то ей помочь. От мысли об этом горло неприятно скручивает. Может, если бы не это – сейчас тупица сидел бы себе дома, в гребаной безопасности, не бесил бы своей рожей здесь. Но теперь это уже неважно. В любом случае в этом месте, в этом близящемся аду оказались они оба – и тот, кто потребности в деньгах не испытывал, и тот, кто в них нуждался. Суть в том, что при любом раскладе в целом чем человек становится старше, тем сильнее возрастает вероятность попасть на арену, так что совсем дети там оказываются редко. Одна бумажка среди сотен и сотен остальных. Ну каков шанс? Увы, это не значит, что шанс нет совсем. Редко не равно никогда. А еще иногда херовая ситуация такова или родители-опекуны настолько уроды, что имя изначально, с первой же Жатвы там оказывается совсем не в одном экземпляре. Так что тогда уже неважно, какой возраст – шансы становятся приблизительно наравне с теми, кто старше. Или даже выше. Вот и этой девчонке, с которой общается Деку, явно охренеть как не повезло. Скорее всего, это как раз была первая его ее Жатва, а она сразу попала на арену. Не нашлось никого, кто вызвался бы вместо нее добровольцем. Хотя за исключением первых дистриктов, где стать трибутом считается охуеть какой честью, добровольцы – это большая редкость. Только Деку был достаточно отбитым, чтобы попытаться вызываться. Но это не проблема Кацуки. Не его вина, что так получилось, а теперь и ей предстоит стать очередным трупом. Как бы тошнотворно несправедливо это ни было. Когда речь идет о Голодных играх, такого понятия, как справедливость, по определению не существует. Только вот Деку… Он знает этого тупого задрота, так что видит. Видит, как тот смотрит на эту мелкую – невинного, стеснительного ребенка, который опасливо разговаривает с другими и предпочитает прятаться за остальными. Видит, как задрот защитным жестом прикрывает ее, уже явно успевшую начать ему доверять – а как тут не начать? Видит, с каким теплом Деку за ней наблюдает, оберегает так, будто всего лишь за несколько часов уже успел привязаться, чуть не как к младшей сестре. О нет. Какого хрена? Кацуки отлично понимает, что все это значит. Видит в том, как мягко Деку с мелкой разговаривает; как хихикает вместе с ней; как пытается разговорить и создать атмосферу, где у нее будет возможность открыться; как она тянется к нему, явно доверяя все сильнее и сильнее. Вот блядь. Похоже, худшие опасения уже начинают сбываться. Они в Лиге-то всего ничего, только в тренировочный центр пришли – а ботаник уже проблем себе нажил! Теперь этот тупой задрот уже наверняка впряжется на арене за нее и попытается защитить, уже повесил на себя этот балласт. Неважно, что они знакомы всего ничего. Неважно, что почти друг друга не знают. Кацуку видит это по глазам тупицы – тот уже готов отдать жизнь за эту мелкую. Это очевидно, что он уже не сможет просто ее оставить и позволить ей сдохнуть, как и должна. Уже, чтоб его. Гребаный же нахуй! Да что с ним не так?! Ладно еще Круглолицая. Она где-то приблизительно их возраста, так что сама за себя постоять сможет уж как-нибудь. Да и почти все нынешние трибуты либо того же возраста, либо старше, самые младшие – это где-то в районе пятнадцати, насколько может судить Кацуки, все-таки начавший присматриваться к тем, кто его окружает. Почти все – кроме этой мелкой. Очевидно беспомощной, легкой мишени, которая подведет Деку к могиле. Какой же он тупой. Что за нахрен вообще творит?! Кацуки оставил гребаного задрота на самого себя всего на какие-то считанные часы – а тот уже нашел себе неприятности! Аргх. Как же бесит. Ему только удалось немного убивать уровень злости с помощью избиения груши, а теперь она опять начинает стремительно повышаться. Найдется тут еще одна груша?.. – Твой знакомый? – доносится до ушей голос Дерьмоволосого, и, резким движением отвернувшись от задрота, на которого мрачно пялился – Кацуки обращает хмурый взгляд на него, недовольно переспрашивая: – Чего? – Тот парень, – указывает он на Деку и продолжает с самым невинным видом: – ты постоянно на него поглядываешь. Вы знакомы? Он кто-то, важный тебе? Кто? Деку? Важный ему? Нет. Какого хрена?! Как получилось прийти к таким ебланским выводам? Ничего он не поглядывает постоянно на Деку! А даже если чуть-чуть и поглядывает… Это потому, что тот бесит просто невъебенно! Насколько же нужно быть тупицей, чтобы буже умудриться нажить себе неприятностей? Кто-то важный? Важный?! Да как вообще до такой чуши можно было додуматься! – У тебя точно волосы вместо мозгов, – недовольно рычит Кацуки, сжимая-разжимая кулаки и пытаясь вернуть себе контроль, чтобы все-таки не взорваться – как словесно, так и вполне буквально. – Я ненавижу этого тупого задрота. Мы просто из одного дистрикта, и он гребаное проклятие моего существования. Не выношу то, что приходится видеть здесь его идиотскую рожу! Ну, последнее утверждение точно правда… Как и все остальные. Конечно же. Очевидно. – Хм, – задумчиво и как-то неубежденно тянет Дерьмоволосый, вскидывая брови. – Значит, ненавидишь его, говоришь? Почему он звучит так, будто не особенно в это верит? Вообще не верит? Кацуки что, совсем хватку растерял? Разучился демонстрировать то, насколько бесячий Деку бесит его по всем бесячим параметрам? Ну, тогда нужно это исправить! Чтобы никаких ебаных недопониманий, хотя ему кажется, что он и без того достаточно очевиден. Так что Кацуки расплывается в угрожающем оскале и уверенно отвечает: – Ненавижу. Еще как. Этот гребаный Деку ничего другого и не заслуживает. Бесполезный ботаник. Мелкий прилипчивый еблан, который не умеет вовремя отъебываться. Моя жизнь была бы охуеть, как проще, если бы его не было, – почему все это в собственных ушах Кацуки звучит так, будто он пытается убедить самого себя, что-то кому-то доказывая? Хуйня какая-то. Повысив уровень злобности, он продолжает: – Буду только рад прикончить его, как только представится возмо… – Грубо, Каччан. Мог бы хоть притвориться, что у нас единение, понимание, раз уж мы из одного дистрикта. Не обязательно вот так сразу всем рассказывать, как ты меня ненавидишь и хочешь убить, – доносится позади него беззлобное ворчание. Ну конечно же. Стоило отвести от Деку взгляд всего лишь на несколько минут – как он уже тут, в самый неподхо… подходящий момент. Потому что ему никогда не помешает услышать, как сильно Кацуки его ненавидит и мечтает прикончить. Это будет только полезно. – Я не рассказываю всем. Я рассказываю только Дерьмоволосому, – тем не менее, зачем-то все-таки хмыкает Кацуки, не понимания, какого хрена звучит чуть не оправдывающимся. Не за что ему оправдываться! Всего лишь разъясняет все, как есть, имеет ебаное право. А Деку издает какой-то глухой скептичный звук, переводит взгляд с него на Дерьмоволосого, которому тут же тепло улыбается, обращаясь уже к нему: – Сомневаюсь, что тебя действительно зовут Дерьмоволосый. Мое имя Мидория Изуку, к слову, – протягивает он руку для рукопожатия, которую Дерьмоволосый, конечно же, моментально принимает, улыбаясь в ответ и представляясь: – Киришима Эйджиро. И не беспокойся, я уже понял – всю ту ругань, которая вырывается изо рта Бакубро, нужно фильтровать и как минимум половину отбрасывать, а угрозы вообще можно всерьез не воспринимать… по крайней мере, до арены. Он слишком умен, чтобы начать калечить и убивать раньше положенного, – фыркает он. С последним утверждением Кацуки, может, и согласен – хотя ему требуется все больше ебаной выдержки, чтобы не начать убивать. Но остальное вызывает в нем сопротивление и желание оспорить – что еще за отбрасывать? Что еще за всерьез не воспринимать? Что за хрень здесь происходит? Но он не успевает ничего сказать, потому что Деку уже смеется и отвечает: – О, насчет меня можешь не сомневаться – Каччан действительно ненавидит меня и хочет прикончить именно так сильно, как утверждает. Только вот при этом смех его чуть-чуть отдает горечью. Это вряд ли может распознать Дерьмоволосый, знакомый с ботаником где-то около минуты, но хорошо может распознать Кацуки, знающий его годами. Нахмурившись, он забывает обо всем, что сейчас собирался оспаривать, и просто смотрит на него, ощущая неприятное давление на грудину от того, как уверенно опять звучит задрот – будто это простое знание, истина, которая не подлежит сомнению. Что так и есть, конечно же. Очевидно. Но все-таки… Ситуация с утром, когда Деку говорил что-то похожее, почти повторяется, и почему-то от этого как-то нихуя не весело. – Ну, насколько я уже успел узнать характер Бакубро, это можно считать комплиментом тебе. На большинство людей ему, похоже, просто плевать. Так что ненависть и желание убить? Это достижение! – смеется Дерьмоволосый, то ли не воспринимая слова Деку всерьез, то ли не видя смысла портить дружелюбную атмосферу, то ли еще что. – И вообще ты кажешься классным парнем, Мидория Изуку. Эй, Бакубро, – пихает он Кацуки локтем в бок. – Почему я не подошел к нему первым? Он явно куда более приятная компания, чем твоя угрюмая рожа. Но при этом Дерьмоволосый улыбается и звучит совершенно беззлобно, добродушно. Так что Кацуки только закатывает глаза и ворчит: – Да-да, он просто ебаный солнечный луч, то и дело пытающийся изрезать мне сетчатку. Теперь ты можешь свалить, Деку? Я и так постоянно терплю твою ро… – Рад видеть, что Каччан заводит друзей, тех самых, чьи рожи в состоянии терпеть, – прервав его, беззлобно хмыкает этот лишенный инстинкта самосохранения задрот, и Кацуки может много что сказать в ответ на эту хренотень – для начала, не нужны ему никакие друзья, и кто вообще сказал, что он в состоянии терпеть чьи-либо рожи в принципе, а еще… – О-о-о, мечи! – в это время почти сразу, без какого-либо перехода вдруг воодушевленно вскидывается Деку, не оставляя возможности даже додумать список своих претензий, не то что озвучить его. Он явно уже не уделяет вообще никакого внимания Кацуки, который, проследив его сверлящий что-то за собственным плечом взглядом, только теперь запоздало понимает, что, да, они с Дерьмоволосым как раз остановились возле стенда с мечами, когда неисправимый ботаник подошел к ним. Именно к этому сейчас приковано все его внимание. Глаза у тупого задрота вдруг начинают блестеть так ярко, как не блестели ни разу с тех пор, как на Жатве назвали имя Кацуки – даже близко не так ярко, как хотелось бы, но все же. …хотелось бы? Ладно, неважно. Хотя с тех пор, как Деку узнал, что беспричудный, и они перестали быть друзьями, блеск в его глазах вообще появлялся очень редко – разве что тогда, когда он узнавал о какой-нибудь новой причуде и принимался строчить в одном из своих блокнотом. Хотя учитывая, что обычно над ним тут же начинали жестоко насмехаться – и зачастую это делал сам Кацуки, – даже в такие момент взгляд его очень скоро опять тускнел. Осознание, из-за которого грудину неприятно сдавливает. Но ощущение быстро уходит, потому что от этого блеска по каким-то причинам оказывается сложно отвести взгляд, и он вызывает другое ощущение в грудине, совсем не неприятное, пока Деку уже взбудораженно выпаливает: – А ты помнишь, как ты в детстве на палках дрались? Может, нам стоит повторить, Каччан? Поразительно, что и задрот умудряется вспомнить о тех же моментах, которые всплыли в памяти самого Кацуки, как только мечи увидел. Из-за этого в горле появляется странный ком, но он ничем своих ощущений не выказывает, только закатывает глаза и ехидно отвечает: – Деку. Палки нельзя приравнивать к настоящим мечам, и мы с тобой уже не те мелкие пиздюки, которыми были тогда. Если не хочешь, чтобы кишки я тебе все-таки выпустил… – Ой, да ладно тебе, – легкомысленно отмахивается Деку, опять прерывая, что за отбитый, жаждущий смерти задрот. – Главное, не убей, а все остальное здесь починят. Им же нужно здоровое и свежее мяс… трибут, выпущенный на арену, чтобы зрелище было занимательным. Когда Деку чуть не называет их всех здоровым и свежим мясом, у Кацуки против воли дергается уголок губ и ему приходится отвернуться, чтобы это скрыть. Юмор выходит, конечно, мрачноватым и слишком правдивым, но в таких условиях никакого другого и не стоит ожидать даже от такого бесячего солнечного лучика, как этот тупица. Очевидно, Деку рассуждает также, как и он сам, о травмах не беспокоясь. Пока Кацуки колеблется, думая, что, может, это не так уж плохо, помахать мечами с задротом – ну, главное, не перерубить его пополам, а остальное действительно поправимо, – тот вдруг выпаливает с неожиданным, нахлынувшим на него ужасом: – Погоди. А что у тебя с руками, Каччан?! – при этом хватая ладонь Кацуки, но очень осторожно хватая, и поднося к своим глазам. Э. Ну да. Он успел забыть. Оказывается, битва на кастетах с боксерской грушей все-таки превратила его руки в окровавленное говно со сбитыми костяшками, гематомами и содранной кожей, кое-где проглядывающим мясом – не очень здоровое в данный момент, но вполне свежее мясо, ха. Только сейчас до этого полностью и вполне осознанно игнорировавший их Кацуки и сам видит масштаб катастрофы. Но он планировал решить эту проблему позже. К Айзаве, например, обратится с вопросом, что с этим теперь делать, или еще что. Не причина запариваться, в общем. Но Деку смотрит на его руку с таким уровнем беспокойства, будто как Кацуки как минимум череп проломили, и это делает что-то с внутренностями, опять не неприятное, а от того пугающее. Само касание – не нежное, но осторожное, даже бережное, эффект только усугубляет. Надо бы руку из хватки вырвать… Только вот почему-то не хочется. Голова задрота поворачивается к той самой, павшей смертью храбрых груше, и глаза его округляются еще сильнее, когда он, видимо, только сейчас замечает кровавые разводы на ее вываливающихся внутренностях. – Каччан! – возмущенно выпаливает Деку, вновь повернувшись к нему. Тогда Кацуки наконец приходит в себя достаточно, чтобы руку все-таки вырвать – ощутив который из-за этого короткий укол сожаления, который моментально глушит, – и раздраженно зарычать, потому что ему не нужна жалость гребаного задрота: – Все с руками нормально. Не устраивай истерику. Я позже… – Нет, не позже, Каччан! – перебивает его хмуро и решительно Деку с тем самым упрямым выражением лица, которое вопит, что отступать от своего он не собирается. – Сейчас. – Какого хрена, Деку? Ты не можешь мне указы… – Могу и буду. Это ты не можешь оставлять все так, Каччан! Тебе нужна помощь. – Все со мной нормально. – Нет, не нормально. – Если ты не заткнешься, я тебе рожу взорву, дерьмовый Деку. – Ну, попытайся, Каччан, – с вызовом бросает тот, смело, без тени страха глядя на все сильнее злящегося Кацуки. На несколько секунд после этой короткой перепалки они замолкают, просто сверлят друг друга раздраженно-воинственными взглядами, оба отказываясь сдаваться и отступать, когда откуда-то со стороны наконец слышится впечатленное присвистывание Дерьмоволосого. – Ого, Мидория! Да ты просто укротитель Каччанов, – с неприкрытым восхищением произносит он. Но Кацуки успевает только оскалиться на него, ярко и довольно ухмыляющегося, когда, кажется, полностью пропустивший эти слова мимо себя, сосредоточенный на другом Деку уже вдруг хватает его за плечи, разворачивает к двери и начинает толкать вперед с твердыми словами: – Так. Все. Мы идем лечить твои руки. И я не собираюсь ничего слушать на этот счет. Взорвать мне рожу ты можешь и потом, когда у тебя будут полностью здоровые руки для этого… Хотя Кацуки ворчит, но, по каким-то и ему самому неясным причинам, не очень-то сопротивляется и позволяет себя вытолкать. При этом даже не глядя он прямо-таки затылком ощущает все увеличивающуюся ухмылку Дерьмоволосого, но только показывает ему средний палец, вытягивая руку вверх, и слышит доносящийся их вслед смех. Какого хрена ему приходится иметь со всем этим дело?! Еще немного – и Кацуки всерьез начнет жалеть о том, что их сходу не закинули на ебучую арену.