Пусть они содрогнутся

Возможно, Изуку нервничает. Совсем чуть-чуть. Ладно, он действительно нервничает и совсем не чуть-чуть. А очень и очень сильно. Настолько сильно, что кажется, его вот-вот вырвет. Но у него есть для этого вполне обоснованные причины! Что хуже – арена или интервью? Ему кажется, что ответ очевиден. Естественно, интервью. Его внутренний Каччан в этот момент крутит пальцем у виска, смотрит с презрением и называет бесполезным тупым Деку, который нихрена не умеет расставлять приоритеты правильно. Что Изуку мог бы ответить? Это не звучит, как такое уж простое испытание! По крайней мере, в отношении арены ему понятно, что нужно делать – умирать, ха. Но для начала – спасать Каччан и пытаться по максимуму своих возможностей приблизить его победу. Вполне звучит, как план действий. Хоть какой-то. А здесь что? Как себя вести? Что говорить? Как сделать так, чтобы его не возненавидели с первой же секунды, стоит только открыть рот? Изуку никогда не был хорош в… Ну… Общении. Тем более, общении на публику. Он же неловкий, неуклюжий, скучный, не умеет представлять себя с лучших сторон – такие вообще найдутся?! – постоянно бормочет себе под нос все, что приходит в голову, и совершенно этого не отслеживает, не умеет контролировать и останавливать. Чем, кстати, очень бесит Каччана. Но, с другой стороны – а есть ли что-то, чем раздражающий Деку его не бесит? Все же справедливости ради нужно заметить, что он такой не один – в их дистрикте почти все либо демонстративно не замечают беспричудного Изуку, либо презирают и травят. Или, скорее, все это в прошедшем времени – все равно ему туда уже не вернуться. Хотя с тех пор, как он перестал быть просто жертвой, способной дать отпор разве что на словах, многие свое презрение начали держать при себе, ограничиваясь полными омерзения взглядами и ядовитыми словами, которые бросали в спину. Так что Каччан – не исключение. Просто из-за того, что когда-то они были лучшими друзьями, именно его отношение бьет болезненнее всего. Даже болезненнее, чем созданные им же взрывы. Да и стоит признать – это только в последние несколько лет боевые действия между ними немного притихли, по большей части сменились каким-то угрожающим, настороженным, негласным перемирием, когда Каччан, по непонятным причинам, начал вести себя куда спокойнее. Хотя злобно смотреть не перестал. Вряд ли здесь дело в том, что Изуку научился стоять за себя физически – это остальных такое могло хоть чуть-чуть спугнуть, приструнить. Точно не его друга детства. Но раньше, до всего этого, именно он в основном возглавлял самые показательные акты унижения бесячего Деку. Еще и иногда рычал на остальных, кто пытался к нему приблизиться, мол… …это моя добыча отвалите, бесполезные статисты. Иногда Каччан такой странный. Вряд ли он понимал, что и оскорбления, и побои от всех вокруг Изуку всегда был вполне в состоянии выдержать. Тогда как в его исполнении даже полный ненависти взгляд дробил кости. Или, может быть, как раз понимал – потому так и делал. Хотя настолько осознанная, продуманная жестокость все же не в его стиле. Каччан умеет просчитывать и анализировать свои действия, когда это нужно, но именно его жестокость обычно импульсивна. В любом случае сейчас все это значит – удача и статистика точно не на стороне Изуку. Раз уж родной девятый дистрикт относится к нему с таким презрением, то какова вероятность, что отношение Лиги и всего Мусутафу окажется каким-то иным? Ага. Вот именно. Он явно облажается на этом интервью каким-нибудь особенно заковыристым образом и люди будут его ненавидеть, а ни о каких спонсорах и речи идти не может. Конечно, у него в планах умереть так или иначе, поэтому теоретически все это не должно иметь значение. Но все-таки хотелось бы продержаться подольше, чтобы хоть чем-то помочь Каччану. Тем более, что в общении достаточно ужасны оба, пусть и совсем по-разному. Просто сильная причуда плюс достаточно влиятельная, как для их дистрикта, семья, всегда гарантировали Каччану хотя бы видимость положительного отношения остальных, насколько бы при этом ни было его поведение агрессивным, а слова – отвратительными и ядовитыми. Но Лига и весь Мусутафу – это не их дистрикт. Мистер Айз… просто Айзава прав. Хотя Лиге нравятся дерзкие, уверенные в себе, готовые на все ради победы – Изуку годами на это осмотрел, – но если перегнуть, быть слишком агрессивным, показательно ставить себя выше здешних жителей, каким-либо случайным образом бросить вызов не остальным трибутам, а тем, из-за кого они вообще стали трибутами, кто всю эту систему создает, поддерживает, поощряет… Тогда не только ни о каких спонсорах речи не будет идти, но все может стать еще опаснее. Казалось бы, куда уж, они и без того уже отправляются на бойню, но если и существует урок, который Изуку хорошо выучил в своей жизни – хуже может стать всегда. Даже если ощущение, что это невозможно. Особенно, когда ощущение, что это невозможно. А значит, хотя бы один из них на интервью должен относительно хорошо себя показать. Конечно, ему хотелось бы надеяться, что Каччан все же сможет держать себя в руках – он умеет быть ярким, харизматичным, притягивающим к себе взгляды дерзостью, уверенностью и оскалами. Не стоит забывать, что и внешностью не обделен. Это просто объективным факт, ладно? Ничего личного! Вообще! …уф. Основная мысль в том, что при желании Каччан смог бы без проблем завоевать не только Лигу, но и вообще весь Мусутафу на этом интервью. Уж Изуку знает, о чем говорит. Собственный восторженный взгляд не мог оторваться от него даже тогда, когда по всем законам логики следовало его ненавидеть. Но можно ли гарантировать – что-нибудь не выведет его из себя, не спровоцирует, не заставит взорваться прямо там, на сцене? Все-таки Каччан большой не-фанат того, чтобы играть на публику и пытаться чье-либо внимание и симпатию завоевывать. Хотя он теперь больше прислушивается к Айзаве, сложно сказать, начал ли серьезнее воспринимать важность того, чтобы люди прониклись к нему и начали за него болеть. Если Каччан захочет – наверняка сможет себя контролировать. Вопрос в том, а захочет ли. Это означает, что, даже если Изуку точно знает – ему предстоит умереть, нельзя просто забить на дурацкое интервью и позволить своему неловкому задротскому нутру вовсю позориться, не обращая ни на что внимание. Потому что хотя бы у одного из них там, на арене, должна быть пусть и минимальная поддержка спонсоров. Нужно постараться. Не только ради Каччана. Еще ради мамы, которая будет смотреть на него и нужно показать ей, что Изуку правда пытался и сражался, а не просто сдался с первой же секунды. Конечно, она и так уже знает, что бороться ее сын будет не ради себя и не за себя, но все равно хочется по возможности причинить как можно меньше боли. Самому так больно думать о ней. Есть и Айзава, который кажется грубоватым, пытается притворяться равнодушным, но даже короткого времени знакомства с ним оказалось достаточно, чтобы Изуку убедился: этот человек не тот, кто бросит своих подопечных на произвол. Точно будет выбивать им поддержку спонсоров всеми силами, когда они окажутся там, на арене, и не хотелось бы усложнять ему жизнь, настраивая весь Мусутафу против себя. Вроде бы, достаточно причин взять себя в руки и постараться, верно? Проблема вот в чем. Сколько бы Изуку ни настраивал себя на то, что нужно хорошо показать себя на интервью; сколько бы не приводил мысленно доводов и аргументов в пользу важности этого – легче все равно не становится. Очень наоборот. Еще немного – он начнет жалеть, что их сразу не забросили на арену. Потому что все, что угодно лучше, чем позориться перед кучей людей на интервью. Его тревожная сущность жаждет спрятаться от всего этого где-нибудь в укромном уголке до тех пор, пока не нужно будет отправляться на бойню. Это ради общего блага, правда! Будет крайне неловко, если Изуку все-таки зальет рвотой стерильно-чистые, шикарные поверхности здешних помещений – это же кому-то потом придется убирать, ему не хотелось бы утруждать так людей. А если его вырвет прямо на интервью? Ну, тогда можно гарантировать, что ему точно удастся жителей Лиги шокировать и им запомниться – за исключением того, что совсем не хотелось бы так запоминаться. Но такого зрелища им не приходилось видеть еще никогда. Что даже немного странно. Неужели, Изуку единственный, кого в преддверии всего этого так сильно тошнит? Возможно, остальные все же более адекватны и куда сильнее бояться самой арены, пока у него уже почти мечты о ней… Ладно, нет, это чушь. Конечно же, он не думает так на самом деле. Хотя это оттягивание неизбежного для него похоже больше на медленную, кошмарную агонию, нужно признать, что время для подготовки и передышки не помешает. Если бы их и правда сразу швыряли на арену, было бы куда хуже. Просто… А можно как-то без интервью, а? Очевидно, нельзя. Никакие мысленные мольбы здесь не помогут. Хотя, стоит отдать его стилисту – Аояме – должное. Он явно относится к своему делу всерьез и пытается сделать все, что в его силах, и даже намного больше, чтобы показать Изуку с выгодных сторон. Были бы у него еще эти стороны. Эх. Сам по себе Аояма… специфичный. Есть ли вообще жители Лиги, о которых можно сказать иначе? Но, в отличие от большинства – специфичный не в отталкивающем смысле, просто в непривычном. – Ох, MonCher, нам с тобой предстоит так много работы, но я вижу огромный потенциал! Это так будоражит… – во время первой их встречи воодушевленно щебечет он, весь такой сияющий, в блестках и стразах, с улыбкой настолько блестящей, что слепит. То есть, буквально слепит – у него стразы и там. Прямо на зубах. Ух ты. Это не то чтобы восхищает, то точно удивляет и впечатляет. Хотя Изуку от повышенного уровня энтузиазма в его голосе и загоревшихся глазах все же невольно вздрагивает. Он вдруг ощущает себя особенно аппетитной куриной тушей, которую теперь собираются нашпиговать специями и запихнуть в духовку, осталось только прикинуть, как сделать все так, чтобы получилось как можно вкуснее. Наверное, это говорит о нем что-то не то, если в этот момент Изуку чувствует себя куда испуганнее, чем когда услышал свое имя с трибуны на Жатве. Тем не менее, все оказывается не так плохо, как он ожидал. Более того, Аояма даже прислушивается к его мнению и идеям! То есть, не просто делает вид, что прислушивается, а действительно так и поступает. Когда он спрашивает, есть ли у Изуку какие-то мысли на счет того, во что он хочет быть одет во время интервью, тот замирает. Его точкой зрения в принципе редко интересовались, тем более для него неожиданность, что это вдруг происходит здесь, в Лиге, когда даже собственная жизнь ему уже не принадлежит. Под ожидающим взглядом он отмирает, и все-таки мнется и колеблется, не уверенный, насколько вопрос задан всерьез. Но, не получив ответ сразу – Аояма на удивление мягко, и все же настойчиво, чуть нетерпеливо его подталкивает: – Ну же, MonCher. Я хочу, чтобы ты не просто сиял, но и ощущал себя сияющим, а для этого нужно, чтобы тебе самому было комфортно и хорошо в образе. Так что я готов и даже рад буду тебя выслушать. Только, душенька моя, не обижайся, если я вдруг раскритикую твои идеи в прах, – хотя он добавляет это ласково и с улыбкой, звучит настораживающе и даже угрожающе. Когда Изуку в ответ только смеется, Аояма непонимающе смотрит на него, и даже сияние немного приглушается. Вполне возможно, что, учитывая уровень комфорта в жизни и мягкотелость жителей Лиги, которым не приходилось сталкиваться с по-настоящему серьезными проблемами – как, например, голод, недостаток денег, потребность бороться за крышу над своей головой, – некоторые из них даже на пару слов осторожной, тактичной критики могли реагировать рыданиями, истериками, криками. Это примерно то, что они устраивают, когда погибает очередной их любимец-трибут – чтобы к следующему году успешно забыть о нем и найти себе нового любимца. Наверное, чего-то такого Аояма ждет и от него. Это он зря. Но Изуку решает, что, наверное, не стоит объяснять: после всех этих лет, которые провел в ощущении презрения почти всего своего дистрикта, а в особенности под прицелом постоянных издевок Каччана, которого не устраивало в нем все, включая умение моргать и дышать – ему уже любая критика ни по чем. Вообще любая, насколько бы жесткой и ядовитой та ни была. Он все равно остался чувствительным плаксой и пропускать мимо себя чужие страдания так и не научился, чего уж там. Зато оброс дополнительными слоями загрубевшей кожи в достаточной степени для того, чтобы уметь под градом самых ужасных насмешек идти дальше, а иначе просто не выжил бы. Вместо того, чтобы все это озвучить, отсмеявшийся Изуку все-таки рассказывает о своих идеях относительно того про-геройского костюма, о котором когда-то мечтал. Правда, что самое плохое может случиться? Аояма его высмеет? Пф, это такая ерунда в преддверии интервью… то есть, арены. То есть, нет – интервью, это все-таки ощущается страшнее, хах. …ты еблан, Деку. …заткнись, Каччан. Возможно, ему стоит перестать разговаривать со своим внутренним Каччаном. Ну, или нет, потому что это странным, нелогичным образом успокаивает – с Изуку точно что-то не так, раз его успокаивает вся эта мысленная ругань. Ну так вот. Костюм. Конечно, после того, как выяснилось, что причуды у него нет, он запрещал себе даже задумываться о том, что однажды у него самого может вот такой, про-геройский костюм появится. Мечта и раньше была не особенно достижима – в большинстве случаев про-героями становятся люди из первых трех дистриктов, и сейчас ему лучше понятно, почему так, учитывая, что все идеализированные, восторженные мысли об этом давно развеялись пылью. А с того момента это и вовсе стало невозможно. Но иногда Изуку все равно делал наброски и фантазировал о том, каким его костюм мог бы быть, совершенствуя свои детские идеи – больше не на основе того, какими на деле оказались про-герои, большинство из которых просто страшат население их дистрикта и держат всех в границах колючих проволок, наслаждаясь своей властью. А на основе того, какими, по его мнению, они должны быть. Какими, судя по тихим, опасливым рассказам полушепотом, действительно были когда-то – настоящие герои, спасающие людей. Просто не мог удержаться. Раз уж не живет в лучшем мире, можно позволить себе изредка хотя бы о нем помечтать? Там, в его фантазиях, они с Каччаном все еще оставались друзьями и становились вместе заслуживающими уважения, достойными про-героями. А реальность… Что ж, Изуку никогда не разрешал себе забывать о реальности, это бы не привело ни к чему хорошему, и постепенно, с годами, все реже вспоминал о своих мечтах. Но и полностью о них никогда не забывал. Они причиняли ему боль своей недостижимостью в той же степени, в которой и помогали держаться, идти дальше, находить для этого силы. Поэтому ему сейчас есть, что сказать, и Аояма действительно слушает его, внимательно просматривает наброски, которые Изуку наскоро нацарапывает на клочках бумаги, и критикует, да. Поначалу достаточно тактично, будто и правда ждет какой-нибудь истерики. Зато постепенно, когда убеждается в том, что этого не будет – перестает осторожничать и принимается сыпать замечаниями активнее, беспощаднее, тверже. Но каждое из них всегда по делу, в бессмысленную грубость Аояма никогда не скатывается, получается даже близко не настолько жестко, как можно было бы ожидать, а слушать его очень занимательно и Изуку, который всегда был жадным до новых полезных знаний, радостно их впитывает. Хотя насколько полезными для него будут основы профессии стилиста, особенно учитывая, что именно его ждет? Ну, это в любом случае интересно. С профессиональной точки зрения Аояма принимается корректировать и совершенствовать наброски, становясь неожиданно серьезным, даже хмурым, когда погружается в свою работу, но и в отсутствие улыбки его сияние не меркнет – наоборот. Очевидно, что он занимается тем, в чем талантлив и что ему очень нравится, поэтому даже просто наблюдать за ним, увлеченным своим делом, уже любопытно. По итогу, конечно, от изначально версии остается мало что, но общая идея сохраняется. Иногда Изуку осторожно уточняет, можно ли какие-то детали убрать, если от них ему неуютно, обязательно при этом спешно добавляя, что, конечно, все в порядке, если это обязательно нужно. Но Аояма и сам постоянно спрашивает, не против ли он, добавляя что-то новое, так что и на это всегда твердо отвечает: – Нет, MonCher. Как я и говорил, ты должен не только шикарно выглядеть, но и чувствовать себя уверенным в этом костюме, а иначе это не сработает. Не извиняйся. Давай-ка подумаем… В целом, они приходят к консенсусу, и кое с чем Изуку приходится просто смириться, потому что не может же он добиться того, чтобы костюм для интервью, которое будет видеть и слышать весь Мусутафу, был для него настолько же уютным, как старая и привычная поношенная пижама. Из которой, к слову, когда-то и была сшита старая версия его костюма, который сделала мама в качестве утешения. Он тогда обожал то, что получилось, дома надевал настолько часто, насколько мог, при этом бережно храня, и очень жалел, что на улицу так выйти, конечно, не смог бы – в нем было достаточно здравого смысла для понимания того, что беспричудному Деку на пользу такое не пойдет. Где-то тот костюм до сих пор должен лежать, осторожно сложенный на полке в шкафу. Наверняка мама уловит схожесть с ним в том, что будет на Изуку во время интервью. Но станет ли ей от этого легче или, наоборот, только больнее? От этой мысли больно самому. Так что на каких-то элементах Аояма все-таки настаивает, где-то предлагает альтернативы, но ни разу, к его огромному удивлению, не пропускает мимо ушей то, что говорит Изуку и о нем просит. Итоговый результат оказывается очень крутым. Хотя он точно не хочет идти на это глупое интервью, но все-таки ловит себя на том, что предвкушает момент, когда увидит свой новый костюм в реальности, поражаясь рекордным срокам, за который тот будет готов. Конечно, про-геройствовать в такой одежде не получилось бы – для этого слишком непрактично и слишком, ну… модно. Но оно и понятно, конечно, и все равно круто посмотреть на версию того, каким это могло бы быть. Как небольшой и неожиданный подарок перед смертью. Уф. Возможно, лучше не думать об этом так. Постепенно Изуку настолько расслабляется рядом с Аоямой, что даже рискует спросить о его причуде, а тот радостно загорается и с готовностью отвечает: – О, MonCher, конечно! Я так рад, что ты спросил. Пораженно глядя на лазер из пупка, которым он поджаривает тост, Изуку думает, что это очень ему подходит, учитывая весь этот, ну, блистательный образ. Может быть, отсюда и взялся образ? Или же наоборот – это причуда Аоямы следствие того, какой яркой, сияющей личностью он родился? Как с Каччаном, например. Он бы наверняка оставался взрывным и немного – или много – агрессивным и без своей причуды, вряд ли это она повлияла на его характер, особенно учитывая их схожесть с Мицуки. Тем не менее, его причудой все же стали взрывы, которые очень ему подходят. Так все-таки – личность подстраивается под причуду, или причуда под личность, или это вообще независимые друг от друга понятия и все происходит случайным образом? Как любопытно. Правда, что это тогда говорит о личности Изуку, если у него причуды нет вообще? Хотелось бы думать, что он просто полностью цельный и самодостаточный и без этого, но… ха. Даже в собственных ушах, в качестве самоутешения, звучит неубедительно. Лучше об этом не думать, пожалуй. Хорошо, что ему сейчас и не до того, потому что мысли Изуку уже переключаются на причуду Аоямы, которую он принимается воодушевленно анализировать, прикидывая, как ее можно использовать. Он правда, правда пытается ограничиться только мысленным излияниями – совсем от этого удержаться неспособен. У него такая реакция на уровне инстинктов – увидев крутую причуду тут же провалиться в рассуждения о ней. Хотя нужно заметить, что ему все причуды кажутся крутыми, даже те, которые сами владельцы считают незначительными. Нет незначительных причуд, нужно просто учиться их использовать с умом и на пользу! В какой-то момент Изуку ловит себя на том, что все-таки начал восторженно бормотать себе под нос, и, осознав, как сильно его занесло, резко затыкается на полуслове. С приливом жара к щекам, он пытается остановиться и извиниться – удивленный тем, что его не попытались остановить и не потребовали заткнуться раньше. Каччан бы, наверное, уже психовал и грозил взрывами. Но затем Аояма перебивает его паническое бухтение и отвечает: – Нет-нет, MonCher, это очень интересно! У тебя к этому талант, верно? Многие твои идеи мне даже в голову не приходили! Ни разу за все эти годы, а тебе понадобились какие-то считанные минуты. Это восхитительно! Я бы с радостью послушал еще, – а Изуку только тогда осознает, что он смотрит и звучит с не меньшим воодушевлением. Так что просто... Не может не засиять в ответ. Так долго, больше десяти лет ему приходилось слушать, как Каччан рычал на него, приказывая заткнуться, стоило в очередной раз увлечься и начать бормотать о причудах, а теперь вдруг нашелся кто-то, кто не только готов его слушать, но еще и с радостью это делает. Кто бы мог подумать, что этим кем-то будет его новый стилист, житель Лиги? Конечно, и мама всегда с готовностью слушала, но… это же мама. Она просто пыталась быть хорошим родителем, как могла, и мало что понимала из рассуждений Изуку, так что старалась оставаться благодарным слушателем. Конечно, он все равно очень ценит это, но приятно, когда появляется тот, кто не должен этого делать и воспринимает все его слова всерьез, вникая в них и принимаясь обсуждать услышанные идеи и их реализацию в жизнь. Хотя, казалось, и Урарака не выглядела слишком раздраженный из-за его града вопросов о причуде, пусть и явно растерялась, слушая их. Сложно ее за это винить. А у Изуку уже уйма идей, которые так и тянет ей изложить, и все же, наверное, не стоит. Она явно хороший человек, но не хотелось бы испытывать уровень терпения. Еще добьется так того, что эти двое с Каччаном начнут сражаться за право убить его первым. Долго обсуждать причуду Аоямы они в любом случае не могут, все-таки Изуку здесь, увы, не на развлекательной прогулке и количество времени у них ограничено. Но пока многочисленные помощники принимаются его готовить, полировать, укладывать волосы, выщипывать брови, делать прочие пугающие махинации – ему неплохо удается от этих самых махинаций отвлечься, продолжая анализировать пупочный лазер и выдавая все больше и большей идей для его использования. Он, конечно, отлично без всего происходящего сейчас обошелся бы, но удивительно уже то, что его мнение было учтено при создании костюма, так что здесь Аояма оказывается непреклонен, и на периодические, непроизвольно вырывающиеся испуганные и возмущенные визги реагирует серьезным: – Терпи, MonSher. Порой красота и правда требует жертв. Поверь глазу профессионала – это окупится, когда ты увидишь себя в зеркале. Изуку не верит. Но не потому, что думает – Аояма ему лжет. Скорее, считает его излишне оптимистичным. Он, может, и отличный, талантливый стилист, но вряд ли способен сотворить чудо. Деку – он и есть, ну, Деку. Ничего примечательного и достойного внимания. Зато еще чуть-чуть, и у него появится очень крутой костюм, к которому и должны быть прикованы все взгляды. Но когда ему вознамериваются начать удалять волосы во всяких неположенных местах, Изуку все-таки не выдерживает и вопит: – Никто даже не увидит мои ноги! Они будут скрыты штанинами! Так зачем?! В этом действительно нет никакой логики, так что собственное возмущение ему кажется вполне оправданным! – Пожалей мое чувство прекрасного, MonCher. Будь милосерден! Я не выдержу знание того, что у тебя там волосатые лапы орангутанга. Если ты не хочешь стать причиной, по которой мир потеряет исключительный талант в моем лице – сиди и терпи, – отмахивается от него и твердо припечатывает Аояма. – А если твои волосатые ноги попадут в кадр, когда ты окажешься на арене, я обязан буду покончить с собой, чтобы защитить свою честь стилиста. Ты должен выглядеть ослепительно даже в тех кошмарных условиях, куда вас забросят, или я не Юга Аояма! – немного пафосно заканчивает он, выпячивая грудную клетку, и Изуку бурчит себе под: – Если бы на арене моей самой большой проблемой стали волосатые ноги, все было бы не так уж плохо. Но, вздохнув, со своей участью и впрямь смиряется. Все-таки Аояма очень много для него делает, куда больше, чем должен обычный равнодушный стилист, которому нет никакого дела до своего подопечного. Даже позволяет и дальше восторженно тарахтеть о его причуде, при этом оставаясь рядом, внимательно слушая, время от времени рассуждения комментируя и помогая от происходящего отвлекаться. Меньшее, что Изуку может для него сделать в ответ – это позволить поиздеваться над своими ногами и устроить им небольшую депиляцию. Интересно, а над Каччаном в этот момент также издеваются? Попытка представить себе, как он отреагировал бы, если бы кто-то попытался приблизиться с депилятором к его ногам, оборачивается попытками прикинуть, осталось бы после такого от здания хоть что-то, и по итогу Изуку немного нервно хихикает. На какое-то время за всем этим он даже почти забывает о своем страхе перед интервью. Но только почти. Даже в качестве почти это, конечно, лишь недолго длящееся явление. – Ты сразишь там всех наповал. Будешь самой блистательной звездочкой среди удручающей серости на этом интервью, душенька моя! – наконец, радостно восклицает Аояма, оглядывая дело рук своих и своих помощников, когда они наконец покончили со всей своей пыточной магией. Изуку тут же немного сникает, ощущая, как к горлу опять подкатывает тошнота. Вот и почти забыл, ага. – Если только в качестве одной из тех звездочек, которые с неба падают, – ворчит он себе под нос, пытаясь скрыть за бурчащими интонациями подступившуюся панику, и Аояма смеется. – О, а ты забавный, MonCher! В ответ Изуку криво улыбается, решая не уточнять тот факт, что в этой шутке не так уж много шутки. Когда он принимается неосознанно и нервно, по старой привычке перебирать пальцами значок, прицепленный к внутренней стороне наброшенной на плечи толстовки – Аояма это замечает и спрашивает с любопытством: – А это что такое, душенька моя? – О, – выдыхает Изуку, останавливая себя на половине движения и только теперь понимания, что вообще начал это делать. Уголки губ у него против воли дергаются, пусть и грустно. Пальцы вновь бережно оглаживают поверхность значка, немного шероховатую от старости и того, как его носил его с собой, вот так перебирая. На самом деле, это глупо, очень, очень глупо, но… Когда-то давно, в те далекие, и, как теперь уже иногда кажется, даже не существовавшие дни их с Каччаном дружбы, у них был период, когда они как-то – уже и не вспомнить, как именно – узнали о Всемогущем, великом про-герое, который раньше был очень популярен в Мусутафу и спас много людей. В то время, когда эта профессия, кажется, еще чего-то стоила. Наверное, это одна из причин – может быть, основная – почему они вообще загорелись идеей сами стать про-героями. Что именно случилось с Всемогущим они так и не смогли выведать, но не из-за недостатка стараний со своей стороны. К тому моменту про-героем он не был уже очень давно, рассказывать о нем почему-то не особенно стремились даже те немногие, кто явно что-то знал, кто-то еще и выглядел достаточно испуганными, если попытаться их расспросить. Только от некоторых и удалось послушать рассказы, которые привели в восторг. Ну а отыскать какие-то вещи с его символикой оказалось вообще очень непросто, сродни испытанию. Но Каччан каким-то образом все равно отыскал. Вот этот значок, где есть только силуэт Всемогущего, который вскинул вверх кулак. Они предположили, что это, наверное, была его победная поза или вроде того. О, каким же жутко самодовольным его друг детства выглядел и как широко, ярко улыбался щербатой улыбкой, когда торжественно вручал значок Изуку! Он, не веря собственным глазам, восторженный и благоговеющий, пытался от подарка отказаться – значок был только один, больше они оба ничего найти не смогли, в том числе и Каччан, который точно не удержался бы и рассказал, если бы сумел. Ну и зачем было такую бесценность отдавать, даже учитывая их дружбу в те дни? Как бы хорошо они друг друга не знали, некоторые его поступки иногда вводят в ступор, и в основном это те, которые касаются самого Изуку. Ну, положительные из них, которые постепенно почти пошли на нет. Суть отрицательных понять легче, как бы больно это ни было. Но никакие попытки отказаться, конечно, тогда не сработали. Это же Каччан. Который, если уж принял какое-то решение – будет идти до конца, попробуй его отговори. Почти невозможная задача. Он даже начал угрожать, что выбросит значок, если Изуку откажется его забирать, при этом пытаясь за недовольным бухтением скрыть, каким испуганным такой перспективой выглядел – раз уж пообещал, должен был бы выбросить, просто из принципа, типичный Каччан, а ему явно этого не хотелось. Так что пришлось подарок принять. Тот день почему-то отпечатался в памяти невероятно ярко – даже время не заставило его посереть – и до сих пор вспоминается с нежностью. Возможно, потому, что это одно из последних теплых воспоминаний об их дружбе. Не так уж много времени прошло после этого до момента, когда явила себя новость о беспричудности, а дальше все начало рушиться. С тех пор этот значок стал чем-то вроде талисмана удачи для Изуку. Что, опять же, очень и очень глупо, конечно, потому что скоро их с Каччаном дружба превратилась в болезненные, острые обломки, и тот стал его персональным хулиганом, у которого для него остались лишь издевки и оскорбления – он, может, и тупой задрот, все-таки не настолько тупой, чтобы этого не понимать. Но все-таки. Это уже привычно – таскать значок везде с собой, особенно на какие-то значимые события. Вроде Жатвы, например. Что ж, талисман удачи из него вышел так себе, учитывая, что они оба попали на игры. Хотя… Может, в каком-то смысле это и есть удача – что имя Изуку назвали вторым, и таким образом у него появился шанс помочь Каччану добраться до победы. За такие мысли он чувствует себя виноватым перед мамой, но и прогнать их не может. В любом случае от привычки сложно избавиться, так что и сейчас значок с ним, а рука непроизвольно к нему потянулась, как только начала накатывать паника. Само его ощущение под пальцами немного успокаивает. О, как бы Каччан смеялся над ним и презирал, если бы узнал! Наверное, он даже не помнит… Лучше об этом не думать. Но рассказывать все Аояме, конечно, Изуку не собирается. Это было бы слишком. Так что лишь ограничивается коротким: – О, это… Ничего особенного. Что-то вроде талисмана. Технически, это правда. Просто очень, очень урезанная версия правды. В глазах кого-нибудь другого – особенно Каччана – это действительно было бы ничем особенным. Ну, а личная точка зрения Изуку… Кого она волнует? Направленный на значок взгляд Аоямы становится задумчивым, там вспыхивает какая-то искра, похожая на идею, и он медленно спрашивает с той серьезностью, которая, как уже удалось понять, обычно направлена у него только на работу: – Могу ли я ненадолго одолжить его? Клянусь вернуть в целости и сохранности, MonCher! – вскидывает Аояма руки, пока Изуку колеблется. Он хочет спросить, зачем… Но действительно ли это важно? Да и вообще, это просто значок, даже если с ним что-то случится, это не так уж сущест… о нет, это очень, очень существенно! Пусть Изуку скорее всего и не сможет забрать значок с собой на арену – это возможно только с разрешения организаторов, получить которое очень проблематично, – все равно не хотелось бы его потерять. Если после от трибутов остаются какие-то вещи, их должны передать семье, по крайней мере, в теории, и, может, для мамы это послужит хотя бы небольшим утешением, какой-то памятью – она знает, как для него важна эта вещь, уйму раз видела, как он ее перебирал. Хотя, возможно, надежнее было бы отдать значок Каччану… который, наверное, только высмеет, и, может, даже выбросит. Нет, плохая идея. В это время всегда улыбающийся, сияющий Аояма продолжает смотреть на удивление серьезно и пока что он не давал повода для недоверия к нему, да и зачем ему одалживать глупый значок только для того, чтобы, например, выбросить, или, тем более, забрать себе. Так что… – Он правда мне очень важен, – не удерживается и тихо выдыхает Изуку, когда значок все-таки передает – почему-то ощущается так, будто он минимум руку себе отрубил и отдал. Глупо. Выражение лица Аоямы смягчается. – Обещаю, он в надежных руках, – следует очень твердый и уверенный ответ, из-за чего появившееся внутри напряжение немного спадает. Когда работа над остальной частью образа Изуку полностью завершается, наконец приходит черед для того, чего он действительно ждал – костюма, который уже оказывается готов. Поразительная скорость работы! У него есть подозрение, что остальные стилисты, наверное, что-то придумали для своих подопечных раньше непосредственного дня интервью. Не может же быть, чтобы все работали с такой скоростью? Но Аояме оказывается достаточно и этого небольшого срока, из-за чего сложно понять, это с его стороны проявление некоторой безалаберности и безответственности, или, наоборот, огромного внимания к работе, раз ему понадобилось лично увидеть подопечного и пообщаться с ним прежде, чем что-то делать. Изуку кажется – все-таки второе. Но он не удерживается от любопытного вопроса: – А у вас не было ничего готово до этого момента? Никакого костюма? – О, ну конечно же было, душенька моя! – смеется Аояма так, будто Изуку сказал сущую глупость, но при этом добродушно, без издевки, так что, хоть он и краснеет из-за этого ответа, пристыженным себя не ощущает. – Я начал работать еще после того, как увидеть вашу Жатву с этим агрессивным мальчишкой и узнал, что вы будете моими подопечными, но решил, что твое мнение на этот счет также важно. Если хочешь, я тебе позже покажу, в чем ты был бы сегодня, не придумай мы другой вариант. – Очень хочу! – тут же активно кивает Изуку, которому, на удивление, правда интересно. Обычно ему нет дела до моды и одежды, но Аояма явно мастер своего дела. Любопытно было бы узнать, что именно пришло ему в голову на основе одной только Жатвы. Особенно учитывая, как именно все в тот день проходило. Это же весь Мусутафу видел, как он пытался вызваться добровольцем, а Каччан принялся в ответ угрожать, верно? Ой. Неловко. Остается только надеется, что это пошло на пользу и показало его бывшего лучшего друга не злобным мудаком, а уверенным в себе парнем, который знает, чего хочет, и не позволит отбирать у него так называемую славу победителя Голодных игр. Лиге такие нравятся. Впрочем, сейчас время для того костюма, который у него будет сегодня, и, когда Изуку наконец его видит, то он действительно в восторге. Это намного, намного круче, чем когда-нибудь мог бы себе представить. Да, все еще не практичный и удобный вариант, который мог бы носить настоящий про-герой, но очень впечатляюще. Увидев себя наконец в зеркале, Изуку пораженно застывает, наконец понимая, о чем именно твердил Аояма, уверенно заявляя, что собственное отражение окупит все предшествующие страдания, которым подвергла его стилистическая команда. Это все еще он. Но и… Не он. Кто-то куда более уверенный, статный, внушительный, может быть, даже красивый, хотя никогда себя таковым не считал. Ему всегда казалось, что буйные, непослушные волосы или россыпь частых веснушек – это точно недостатки, но Аояме удается сделать так, чтобы они таковыми не выглядели. Он не пытался превратить Изуку в кого-то совершенно другого, сделать тем, кем не есть и никогда не будет, превратить в одного из жителей Лиги – как часто делают остальные стилисты и это обычно оборачивается катастрофой, за чем столько раз с экрана приходилось наблюдать. Нет, Аояма опять доказал, что свое дело знает, умудрившись все же отыскать в нем несуществующие сильные стороны, или, может быть, их создать, превратив кажущиеся недостатки в достоинства, умело и выгодно их подчеркнув. Ну а сам костюм – как апогей этого. Сидит отлично, на удивление подходит. Куда удобнее, чем можно было бы ожидать. Теперь, со стороны понятнее, почему он так настаивал на некоторых деталях Когда Аояма за плечи разворачивает ошарашенного Изуку к себе, то смотрит с явной гордостью за свою работу, и это вполне оправданно, полностью заслуженно. – Почти идеально, – ярко и довольно улыбается Аояма. – Остался один штрих. Он достает из кармана две вещи – значок Изуку и… вроде бы, какую-то брошь? Значок тут же осторожно вкладывает в ладонь со словами: – Я же обещал, что он будет в сохранности, MonCher. Это даже нелепо – то, какое облегчение он испытывает, когда сжимает пальцы на шероховатой поверхности. А вот брошь – хотя Изуку не уверен, правильное ли это слово, – Аояма цепляет ему на костюм в районе сердца и, опустив взгляд, он пару раз удивленно моргает, осознавая, что видит. По сути, это имитация изображения на значке – только то было карикатурным, мультяшным, детским, а по его подобию умудрились сделать внушительное, красивое серебряное украшение, где высечен силуэт с поднятым вверх кулаком. Только напоминающий самого Изуку, а не Всемогущего. О, это так круто! Поддев пальцем и приподняв его подбородок, Аояма с ярким и сильным сиянием в глазах произносит: – А теперь расплавь плечи, вскинь подборок, выпрями спину, выйди туда и блистай, моя маленькая звездочка. Заставь всю Лигу содрогнуться от силы твоего сияния. Так, как ты уже это сделал во время Жатвы. Я был так горд и воодушевлен, когда узнал, что именно ты станешь моим подопечным в этом году. Потому что создавать для тебя костюм и образ – огромная честь для меня, Мидория Изуку, – впервые называя полным именем, что только подчеркивает серьезность. Внутренне Изуку чуть вздрагивает, когда вспоминает слова мамы… ...пройдешь через это с таким достоинством, которое заставит всю Лигу содрогнуться. А затем он переключается на все остальное, только что услышанное. Чувствует себя недостойным таких слов, но хочет быть их достойным, поэтому делает именно то, что сказано – расплавляет плечи, вскидывает подбородок, выпрямляет спину, а Аояма гордо и ярко ему улыбается. В этот момент Изуку кажется, что он нашел хорошего друга там, где меньше всего ожидал. После этого у него остается совсем немного времени, но он все-таки смотрит на те заготовки костюмов, которые были сделаны сразу после Жатвы. Хотя итоговый результат ему, безусловно, нравится куда сильнее, приходится признать, что и эти варианты был бы рад и горд надеть, просматривая их с восторгом к явному удовольствию Аоямы. Все-таки он и правда невероятно талантлив. Когда они с Каччаном, уже оба готовые, пересекаются в коридоре, то Изуку пораженно застывает. Он даже близко не представлял, чего от преображения своего бывшего лучшего друга ждать – возможно, ничего. С него бы сталось грозить взрывами каждому, кто посмеет приблизиться. Но, возможно, подействовали увещевания Айзавы. Или собственный здравый смысл. Потому что изменения есть, они очевидные и Каччан… вау. То есть, и его не попытались превратить в кого-то другого, оставив самим собой, но в том и дело. Если с Изуку бедному Аояме наверняка пришлось немало потрудиться и поломать голову в попытке понять, как превратить его недостатки в достоинства, то Каччан? Он весь представляет из себя одно сплошное достоинство. Ладно, в характере, конечно, есть небольшие шероховатости. Зато внешне? С этим ему невероятно повезло, всегда был очень хорош собой и это просто объективная – еще раз, объективная! – точка зрения. Но то, как выглядит сейчас, немало поражает и заставляет дыхание сбиться. Еще лучше подчеркнуть и без того очевидные, имеющиеся достоинства получилось просто отлично. Хотя сильнее всего поражает то, что без труда удается узнать его костюм – когда они были детьми, то и Каччан, конечно же, придумывал собственный, они вместе неоднократно их рисовали, подбрасывали друг другу идеи, и сейчас легко узнаются его элементы. Даже те, которые придумывал сам Изуку, как ни странно, от чего в грудине давит одновременно и больно, и светло. Что ж, похоже, не только Аояма разрабатывает и делал все в ускоренном режиме. Более того, их костюмы еще и выглядят сделанными в одной стилистике: зеленый удивительно сочетается с оранжевым, схожие острые углы, схожая аура резкости и дерзости, в целом общая атмосфера, создающая даже какое-то ощущение единства между ними. Изуку уже открывает рот, чтобы спросить, действительно ли и костюм Каччан только что делали в рекордные сроки по старым наброскам, хотя сложно представить другой вариант. Скорее всего, их стилисты даже совещались между собой, а иначе попробуй пойми, откуда такие схожие мотивы в их костюмах – вряд ли это может быть совпадением. Уже то, что они, бывшие друзья детства, мыслили в одном направлении, оба захотели видеть свою костюм таким… От этого что-то внутри страшно, непозволительно трепещет. Но прежде, чем успел бы что-то сказать, он поднимает взгляд, пересекаясь со странно смотрящими, слишком пристальными алыми глазами, которые так ярко и будоражаще пылают, что любые фразы моментально теряются и забываются. Ощущает, как сбивается сердечный ритм и пересыхает в горле настолько, что Изуку уже не уверен, сможет ли выдавить из себя хоть слово. О, это плохо. Очень плохо. Будто Каччан и без того недостаточно его ненавидит, чтобы выставлять себя перед ним совсем уж неловким и нелепым идиотом, неспособным произнести несколько связных предложений, а только пялящимся. Как Изуку на интервью идти, если уже сейчас потерян для этого мира, ошибка системы, связь с орбитой потеряна, корабль терпит крушение, все-плохо-помогите. Ему нужно собраться прямо сейчас. Прямо, черт возьми, сейчас. Но тут вдруг, совершенно неожиданно и очень вовремя, взгляд цепляется за что-то, выбивающееся из общей картины. Какую-то нестыковку. Единственную деталь, которая очень, очень руинит для него общий внушительный образ Каччан. Ему требуется еще секунда-другая, чтобы наконец понять, в чем тут дело, сфокусироваться на нужном. После чего он пораженно моргает, пытаясь убедиться, что ему это не мерещится, и… …и Изуку не выдерживает, сгибается пополам и принимается вовсю хохотать. – Прекрати ржать, ебучий Деку! Это все из-за прически, да?! А я говорил, что получалась срань какая-то! Кому с мозгами вообще пришло бы в голову, что это такая охуительная идея?! – конечно же, моментально взрывается Каччан. Прежде, чем Изуку успел бы попытаться исправить положение, хотя бы заставить себя перестать смеяться и сделать вид, что это не настолько уморительно, насколько оно и есть – хотя вряд ли получилось бы, – он уже тянется к своим прилизанным волосам, принимаясь отчаянно их взъерошивать в попытке привести к привычному виду. Получается так себе, хотя точно не из-за недостатка усилий. Но упрямство Каччана сталкивается с упрямством, кажется, килограммов геля, вылитых ему на волосы. – Что ты творишь, Бакуго? Прекрати портить мою укладку! – слышится позади строгий голос, и икающий от смеха Изуку оборачивается, чтобы увидеть Бест Джинса, стилиста Каччана, который смотрит на своего подопечного недовольно и осуждающе. Конечно же, этот взгляд пролетает мимо цели, которую ни на секунду не трогает. – А я говорил, что выгляжу смешно! Говорил же, блядь! – принимается яростно рычать Каччан, прическа которого стала еще уморительнее теперь, когда одна ее часть нелепо взъерошена, а другая так и осталась прилизана. – Этот, – его обвиняющий палец тычет в сторону еще не полностью отсмеявшегося Изуку, – начал ржать сразу, как меня увидел! Ну, это не совсем справедливо. Не прямо сразу. Для начала пришлось справиться со ступором и из-за того, как выглядит Каччан, и из-за его странного, очень интенсивного взгляда. Хотя, если бы сходу увидел именно прическу… Да, тут же и засмеялся бы, пожалуй. Но ему точно не нужно знать все эти подробности, тем более, тем более что он продолжает бушевать: – Исправь это, бесполезный статист! Или я… Но что «или он» никому из них так и не суждено узнать. Когда строгий и осуждающий взгляд Бест Джинса оказывается направлен на Изуку, его так и успокоившийся полностью смех тут же надежно застывает и умирает на губах, а сам он выпрямляется из-за строгих слов, перебивающих вопли Каччана: – А ведь я его почти уговорил. Что ты натворил? – Простите, – виновато морщится и утыкается взглядом в пол Изуку, действительно начиная ощущать себя пристыженным. Он не хотел. Ну вот правда! Даже готов признать, что кому-нибудь еще – кому-нибудь, кто не знает Каччана годами, – такой вариант его укладки мог бы понравиться. Но после всех этих лет, когда он ходил с прической ушедшего в оборону ежа, видеть его таким прилизанным… Ну сложно было удержаться! Из всего, что стилисты с ним сделали, это оказалось единственное существенное изменение в привычном образе. – Я тебе говорю – исправь это! Прямо сейчас! – продолжает тем временем рычать Каччан, не оставляя попыток борьбы с, кажется, даже не килограммами, тоннами геля, потребовавшихся для того, чтобы укротить его неукротимые волосы. Так что Бест Джинс бросает еще один прищуренный на Изуку, который всем своим видом выражает раскаяние. Затем вздыхает и машет рукой: – Ладно. Ты слишком милый ребенок, чтобы на тебя злиться. Уверен, у Аоямы с тобой было куда меньше проблем. – Эй! – возмущенно вскидывается Каччан. Когда Бест Джин оборачивается к нему, взгляд опять становится строже, но вместо того, чтобы продолжать бороться за укладку, он устало сжимает пальцами переносицы и сдается, бурча: – Ладно. Пойдем, агрессивное дитя. Вернем твой образ дикобраза. – Никакой это не дикобраз! Это… – бухтит Каччан, но остаток фразы Изуку уже не слышит, потому что он уже возвращается в комнату. Когда они видятся в следующий раз, у него вновь почти привычная прическа, только все-таки более аккуратная и уложенная ее версия, и это проблема, потому что раньше Изуку мог хотя бы отвлечься на смешно прилизанные волосы Каччана, которые очень вовремя спасли его от неловкой ситуации. А теперь отвлекаться не на что. – Что ж, так… привычнее, – дипломатично заявляет он чуть сипловатым голосом и спешно отводит взгляд, чтобы не ляпнуть чего похуже, вроде… …ты выглядишь также горячо, как взорвавшийся ад, в лучшем из смыслов. Но если Каччан его ударит, то Аояма расстроится, что весь наложенный на лицо макияж не только сотрется, еще и испортится появившейся гематомой, которую придется как-то скрывать. Не говоря уже о том, в какой ярости будет мистер Айзава… нет, просто Айзава – до сих пор приходится время от времени одергивать себя и напоминать, что он не в восторге, если называть его мистер. Изуку начинает казаться, что, пока Каччан выглядит вот так – всем будет плевать, как именно он себя во время интервью ведет, каким количеством грязи всех присутствующих поливает и даже есть вероятность, что некоторые начнут сами, добровольно подставляться под угрозу взрывов, сочтя это за честь. Он в любом случае обречен на успех. Что за мухлеж! Это просто несправедливо, когда кто-то рождается вот… таким, а над кем-то стилисту приходится часами корпеть, лишь бы вышло хоть что-то путное. Если бы собственная внешность волновала сильнее – или хоть сколько-то волновала, – это даже задело бы, наверное. С счастью, до того, как Изуку мог бы бездарно спалиться, неприкрыто пялясь на Каччана или сказав что-то не то, и получить от него по лицу, появляется отличный отвлекающий фактор. Несущаяся к нему на всех порах радостная Эри – и ее стилисты уже явно подготовили. Сердце моментально смягчается, внутри что-то теплеет, всякие непотребные мысли о своем бывшем лучшем друге, может, и не улетучиваются полностью, но отступают на задний план, пока широко заулыбавшийся Изуку распахивает руки, позволяя ей влететь в них. На секунду сжав его в объятиях со всей силой, на которую способны ее детские руки – а это куда крепче, чем можно было ожидать, – Эри откидывает голову назад, смотрит на него и, одновременно нервная и воодушевленная, принимается тарахтеть, перескакивая с мысли на мысль: – Ты выглядишь так круто! Хочу и сама выглядеть также. А я просто… Ну… Я. Мой стилист пытался, но получилось у него так себе. Я мало чем отличаюсь от себя обычной. Хотя он чудесный! Но я точно провалюсь на интервью. Они все меня возненавидят. Я не знаю, что говорить! Меня так тошнит, что, кажется, я сейчас упаду в обморок. А если я упаду в обморок на сцене? А если меня вырвет на сцене?! Это кошмар!.. Когда Изуку думал о том, что не должен быть единственным, кого перед всем этим кошмарным мероприятием тошнит, ему точно не хотелось, чтобы эту участь с ним разделила Эри, у которой тревожные мысли, похоже, текут в схожем ключе. Слушая ее тарахтение, он беспомощно улыбается, ощущая, как собственная тревога притихает по силой желания позаботиться о ней и успокоить. Уж ей точно не о чем беспокоиться, в этом Изуку уверен – стилист действительно не стал ничего существенно в ней менять, но явно только потому, что это и не нужно. Эри – милейшее создание, а в своем воздушном платье и с длинными, красиво уложенными светлыми волосами, она выглядит, как белоснежное облако, и сложно себе представить, кем нужно быть, чтобы от ее вида не дрогнуло в умилении и потребности защитить сердце. Протянув руку, он ласково проводит ладонью по ее прическе, но очень осторожно, так, чтобы не испортить укладку – хватило ему и осуждающего взгляда от Бест Джинса за укладку Каччана. Накликать на себя гнев всех стилистов в округе точно не хотелось бы. На секунду Изуку задумывается, выглядит ли и сам также, когда принимается что-нибудь либо тревожно, либо воодушевленно бормотать? Нет, вряд ли у него получается быть даже на десятую долю таким же очаровательным. Если бы получалось, Каччан бы точно настолько сильно на него не злился в такие минуты и не грозил вечно взорвать. С Эри они знакомы какие-то считанные часы, меньше, чем сутки, а Изуку уже готов отдать за нее жизнь. В эту самую секунду, если понадобится. Без сомнений. Разве может быть иначе? Она, наверное, самый добродушный ребенок, которого ему когда-либо приходилось встречать. Хотя ей свойственны застенчивость и молчаливость – но стоит к кому-то немного привыкнуть и начать доверять? О, она моментально превращается в ту еще трогательную тарахтелку! Вот как сейчас. А Изуку понимает, что, даже если бы здесь, на этих играх, вскоре на арене, не было Каччана – он, видимо, все равно не смог бы побороться на собственную победу. Потому что тогда, вместо него, обязательно попытался бы сделать все, чтобы выжила и стала победительницей Эри. А если бы не было и ее – то Урарака, которую Каччан по каким-то непонятным причинам невзлюбил с первого взгляда, прозвав Круглолицей, хотя она замечательная, очень добрая и чуткая. В ее отсутствии все равно нашелся бы еще кто-то, кого Изуку захотел бы спасти, тот, кто заслуживает жизни куда больше него самого, потому что, хотя он лишь вскользь познакомился с некоторыми трибутами, многие из них уже кажутся ему настолько хорошими людьми, что это… Это просто больно. В голове то и дело мелькает горькое, страшное осознание того, что вскоре они все будут мертвы, а единственный, кто выживет, кто должен выжить – это Каччан. Конечно, Изуку хотел бы спасти их всех: и Эри, и Урараку, и Киришиму, и многих других, но… Он не может. Останется только один, таков ужасающий закон Голодных игр. А раз уж приходится делать выбор, то здесь сомнений нет – конечно же, это будет Каччан. Даже если хочется выть от безысходности и боли при одной только мысли о том, что очаровательная, трогательна малышка, доверительно обнимающаяся его сейчас и нервно, взбудораженно тарахтящая, по итогу не… Не… Изуку не в состоянии додумать эту мысль, боится, что сломается, если додумает. А ему пока что нельзя ломаться. Еще нужно помочь Каччану выжить. Это слово – выжить – гораздо легче думать, когда не приходится добавлять перед ним «не». В этот момент, как бы ужасно это ни звучало, но он даже мрачно рад тому, что не планирует все это пережить, потому что не уверен, как справлялся бы с последствиями такой мясорубки. Узнать всех этих чудесных людей только для того, чтобы почти сразу их потерять, да еще в настолько ужасных условиях? Даже звучит кошмарно. Изуку не думает, что смог бы со всем этим жить. Для него это вообще не звучит, как жизнь. А чтобы еще и самому кого-то из них… нет. Ни за что. На это он точно не пойдет, и даже ради того, чье спасение поставил себе по главу еще там, на Жатве, вряд ли сможет. Сделает все, чтобы помочь ему и защитить? Конечно. Умрет ради него? Не колеблясь. Убьет какого-нибудь урода, чтобы спасти его? Наверняка сумеет. Но поднять руку на кого-то настолько беззащитного, трогательного и замечательного, как Эри? Он уверен, что и сам Каччан, как бы ни корчил из себя равнодушного, готового на все ради победы, на такое точно не пошел бы. Насколько бы ни пытался это скрыть, но очевидно, что и ему сильно не по себе от того, что кто-то настолько молодой оказался втянут в Игры. Так что Изуку, наверное, в любом случае не смог бы победить. Нет, даже не так – не смог бы даже стремиться к победе, которая начинает представляться ему ужасом не меньшим, чем сами игры. Может и большим. Умеют ли победители вообще жить? Но Каччан… Он сильный. Он сумеет. Он справится. Он пройдет через это. Он выживет – а потом проживет долгую и счастливую жизнь, как должен, как ему положено. Но Изуку уже понимает, что не сможет просто так оставить Эри там, на арене, в полном одиночестве, и обязательно сделает все, чтобы попытаться ее обезопасить. Просто не сможет иначе. Он не в состоянии понять, как так вышло, что не нашлось ни одного добровольца, который пошел бы вместо нее, да и вообще – как может существовать настолько прогнившая система, которая позволяет происходить этому. Чтобы двенадцатилетний невинный ребенок попадал на эту бойню. Да, они все до определенной степени дети, но… Двенадцать, черт возьми! Что за чудовище может такое допустить?! Его внутренний Каччан уже вовсю отрывается, отпуская ядовитые ремарки о том, какой он идиот, пытающийся избежать неизбежного. Но сейчас Эри здесь, глаза ее радостно сияют, тревога мешается с воодушевлением, она держится за Изуку так доверительно, что от этого сдавливает грудину, и он не будет думать о единственном исходе, который возможен. Вместо этого собирается сделать все, чтобы эти глаза радостно сияли как можно дольше. – По-моему, ты выглядишь просто замечательно. Как очаровательное белоснежное облако. Или самая настоящая принцесса, – мягко и по-доброму отвечает Изуку, когда Эри наконец останавливается, чтобы взять передышку в своем потоке слов и вновь наполнить опустевшие легкие воздухом, и от ее ответной сияющей, по-детски искренней улыбки щемит сердце. – Я уверен, что у тебя все получится просто отлично, – продолжает ласково убеждать он. – Они просто увидят тебя и не смогут не стать твоими фанатами тут же. Ты самый замечательный ребенок, которого я встречал. Изуку не врет. Он действительно уверен, что Лига не сможет устоять перед Эри, а если не появится куча спонсоров, которые попытаются помочь этой девочке выжить, то значит, у их разочаровывающего мира не осталось ни одного шанса. Несите новый. С этим уже все понятно и безнадежно. Хотя так и продолжающий стоять рядом Каччан не произносит ни слова, Изуку чувствует его сверлящий кости тяжелый взгляд и почти физически может ощутить осуждение. Прямо слышит в ушах этот насмешливо-едкий голос… …серьезно, Деку? Решаешь привязаться к ребенку, который все равно обречен? Даже я не считал тебя настолько тупым. Хотя нет, погоди, считал, но ты все равно смог поразить меня своим все возрастающим уровнем тупости. Даже впечатляет, только нихрена не в хорошем смысле. Может, тебе нравится причинять себе боль, а, ебанутый ты ботаник? Изуку поджимает губы, прогоняя из головы язвительные интонации. Сейчас это точно не к месту и совершенно не успокаивает. Полностью игнорируя Каччан – как воображаемого, так и настоящего, – он концентрируется лишь на Эри и разговоре с ней. Который, впрочем, долго не длится, хотя, кажется, этого все-таки хватает, чтобы немного ее воодушевить и прогнать часть тревоги. Но очень скоро к ним подходит второй трибут из ее дистрикта. Чисаки. Ну не хватало еще. Его появление заставляет Изуку моментально напрячься, едва удерживаясь от того, чтобы спрятать ребенка у себя за спиной. Добродушная и легкая атмосфера, которой не мешали даже тяжелые взгляды Каччана, который, тем не менее, не пытался влезть и все испортить – моментально рушится. Этот Чисаки ему не нравится. Категорически. Хотя напоказ он приветливо улыбается, но в этой улыбке за верту ощущается натянутая, лицемерная фальшь, а когда он смотрит на Эри, его взгляд и вовсе становится расчетливым, циничным, будто он уже прикидывает, как бы использовать ее на арене для своей победы. Более того – она сама всегда напрягается от одного его вида. Тут же закрывается, утыкается взглядом в пол, начинает выглядеть испуганной, будто находится в секунде от того, чтобы побежать и попытаться где-нибудь спрятаться, хоть и притворяется, будто все в порядке. Это происходит и сейчас. Улыбка Эри моментально испаряется, она застывает, вся обмирает, ощущение, будто превращается в камень, глядя на Чисаки огромными глазами, в которых вместо радостного сияния теперь поселился испуг. Правда, вместо готовности бежать она скорее выглядит так, будто сражается с желанием спрятаться за Изуку, при этом вцепившись пальцами в его костюм. От этого немного разбивается сердце. Он не уверен, чем именно успел заслужить такое доверие, но готов почти на все, чтобы его оправдать. Единственное очевидное исключение – Каччан. Так что для неприязни к Чисаки у Изуку предостаточно причины, как считает он сам, но устраивать конфликт без видимого, серьезного обоснования… Да и что он может сделать? Они все – трибуты. Расхожий материл. Выживет только один из них, а остальные уже трупы, которым дана только временная отсрочка, чтобы еще немного подышать и потаскаться по этой земле. Тем не менее, Изуку так хочется каждый раз спрятать Эри от Чисаки. А лучше бы, конечно, разом от всей Лиги и этой гнилой системы, отправляющей ее на арену. Осознание невозможности такого и собственного бессилия накрывает таким отвращением к себе. Судя по тому, как от стоящего рядом Каччана начинает ощутимо фонить напряжением и угрозой, и ему Чисаки не нравится – не нужно поворачивать голову и смотреть на него, чтобы это знать. По периферии зрения даже получается заметить, как он делает шаг вперед и смещается чуть в сторону, будто хочет прикрыть собой… наверное, Эри. Это звучит куда логичнее, чем желание прикрыть Изуку. В какой вселенной второе вообще возможно? Коротко кивнув им двоим, Чисаки то ли не замечает, то ли притворяется, что не замечает, всего этого напряжения и направленной на него ауры плохо скрытой угрозы – второе куда вероятнее. Протянув руку к Эри, он обращается к ней: – Вот, куда ты опять запропостилась. Но нам надо идти, Эри. Мы должны еще вернуться к ментору перед интервью, – из-за показательного добродушия тона ему только еще сильнее хочется врезать, настолько неправдоподобно это звучит, особенно в сочетании с холодной пустотой глаз. А Изуку совсем, совсем не хочется отпускать Эри с этим человеком. Ни прямо сейчас, ни когда-либо в принципе. Осознанно учитывая, что с каждой секундой она со все больше силой цепляется за его костюм. Нет уж. Он не заставил ее идти туда, куда не хочет идти сама. Плевать на последствия. Плевать на все. Плевать. Все равно ему уже умирать, так какая разница… Но затем Чисаки прищуривается, его направленный на Эри взгляд становится острее, из нее вырывается шумный, судорожный выход, и ее пальцы все-таки отцепляются от костюма Изуку. Сама она, еще недавно с такими румяными от воодушевленная и улыбок щеками, а теперь бледная, почти синюшная – делает шаг к нему. Конечно, здравой частью себя Изуку понимает, что должен отпустить. Понимает, что не может ничего сделать. Понимает, что с высокой вероятностью только ухудшит ситуацию даже не для себя – плевать на себя, до себя нет дела, – а для Эри, если попытается заступиться. Потому что не сможет забрать ее с собой и защитить. Куда забирать, как защищать, если его собственная жизнь ему больше не принадлежит? А кто знает, как отреагирует Чисаки, не сорвется ли потом на ней за попытки Изуку корчит тут из себя героя. Но он все равно непроизвольно делает шаг вперед следом, поджимая губы и скрипя зубами, желая опять прикрыть ее собой. Потому что у него сердце разбивается, разбивается, разбивается, разбивается и острыми краями расцарапывает внутренности в мясо от вида того, с какой явной неохотой, даже обреченностью она идет к Чисаки. Будто уже шагает на арену. Тут на запястье вдруг отрезвляюще сжимаются знакомые, шершавые пальцы Каччана, не позволяя сделать еще шаг. Останавливая. Отрезвляя. Из Изуку вырывается шумный, болезненный выдох, но все же он больше не пытается идти вперед, используя эти пальцы, как якорь, пришвартовывающий его к месту в окружающем буране. Да, возможно, эта остановка оставит от него одни обломки, но пытаться двигаться дальше, увы, еще хуже. Когда спины Эри и Чисаки исчезают за поворотом, Каччан, проявивший поразительное для него терпение и молчавший до сих пор, наконец все-таки рычит: – Ты идиот, Деку… – Не надо, Каччан, – глухо прерывает его так и продолжающий невидяще смотреть перед собой Изуку, поморщившись, потому что и без того уже достаточно наслушался колких и язвительных комментариев от его воображаемой версии и отлично знает все то, что может сказать настоящий он. Ему и без того достаточно плохо и омерзительно от собственного бессилия, чтобы выслушивать язвительные реплики от него в реальности. Но, конечно же, Каччана это не останавливает. Когда останавливало? Он, так и не выпустивший запястье, сжимает хватку сильнее и дергает Изуку на себя, заставляя повернуться и посмотреть на него, да с такой силой, что позже на коже наверняка появятся синяки. Первые следы насилия от него за последние годы. Если не считать никогда не исчезающих шрамов, конечно. – Нет уж, очевидно, надо, – яростно цедит Каччан ему в лицо, когда они смотрят друг на друга, и Изуку вмазывается в кровавую злость его глаз, но какую-то странную, болезненную, будто даже тревожную, что звучит довольно абсурдно. – Ты совсем рехнулся? Серьезно считаешь это охуеть, какой распиздатой идеей, привязываться к какой-то мелкой девчонке-смертнице? А дальше что? Ломанешься на арене ее защищать, придурок? Чтобы потом страдать, когда она все равно неизбежно сдохнет? Или ломанешься защищать сейчас и нарвешься в каком-нибудь темном углу на заточку от этого уебка из ее дистрикта? Потому что он выглядит, как тот, кто может на такое пойти… – Да какая разница? Я все равно такой же смертник! – наконец прерывает его и выплевывает Изуку в ответ, не удержавшись, когда кости всеми этими словами подтачивает так, что кажется – сейчас рухнет. На секунду успевший разогнаться и распалиться в своей злости Каччан выглядит немного дезориентированным таким ответом, даже странно потерянным, будто на полной скорости врезался в бетонную стену. Но потом его взгляд вспыхивает еще яростнее, изо рта вырывается глухое рычание, он наклоняется ниже и сжимает пальцы на запястье сильнее – будь Изуку чуть более слабым и хрупким, такая хватка могла бы и вполне буквально кости ему переломать. – Что, уже сдался, Деку? Собираешься просто сдохнуть, ты, гребаный беспричудный слабак? Кто тебе разрешал такое, уебок? Если уж попал сюда, то хотя бы сражайся до последнего, твою мать! Не смей смотреть на меня свысока! Вытворишь такое, и я никогда тебя не прощу, – злобно рычит Каччан. Зай его Изуку чуть хуже, сказал бы, что в нем промелькнуло что-то отчаянное, с каждой фразой лишь усиливавшееся. Но это бессмысленно, потому тут же отбрасывается в сторону, как невозможное. Вместо этого он концентрируется на сути слов и ловит себя на том, что хочет расхохотаться. О, если бы Каччан знал! Наверное, только был бы в еще большей ярости из-за того, что гребаный беспричудный слабак собирается тут жертвовать собой ради него, да как посмел таким образом унижать, ага. Ох уж бедная задетая каччановская гордость! Еще и опять вот это – смотришь свысока. До Жатвы, когда плевался ядом, останавливая от того, чтобы вызваться добровольцем, от него годами таких слов не слышалось. Но раньше? Частенько случалось с того момента, как Изуку оказался беспричудным. Только ему никогда не был понятен смысл этого – ладно то, что Каччан его презирал, ненавидел, считал бесполезным слабаком, Деку. Но – смотришь свысока? Откуда это? Очевидно, что Изуку всегда был тем, что смотрел на него снизу вверх – с восторгом, верой в то, что он однажды станет кем-то великим, по-настоящему выдающимся, покажет себя с лучших сторон. До сих пор верит, даже если для тех, кто адекватен, с учетом всей их истории это звучит так, будто рехнулся. Ему даже никогда не хотелось на Каччана свысока смотреть. А вот чтобы они друг на друга на равных смотрели, на равных друг друга воспринимали? Это да. Несбыточная мечта. Ощутив встречный прилив злости, Изуку с прищуром смотрит на него, шагнув вперед и вскинув подбородок с вызовом. Он уже не тот мальчишка, которого можно заставить дрожать от страха несколькими ядовитыми словами и парой показательных взрывов на ладони, так что отвечает с холодной твердостью, ни на секунду не отпуская чужой взгляд собственным: – Не представляю, почему меня должно волновать твое разрешение или прощение, Каччан, – Изуку, наверное, только мерещится то, как Каччан чуть дергаться от этих слов – так или иначе, следом он уже решительно припечатывает: – Но нет, если что. Я не сдаюсь. Не ложь. Технически. Для него вытащить с арены Каччана не равно сдаться. Здесь они просто немного… расходятся во мнениях. Вроде того. – Только для тебя я все равно смертник, потому что ты хочешь победишь, – продолжает Изуку, вскинув брови. – А это автоматически подразумевает мою смерть. Разве нет? Так что я не понимаю суть твоих претензий, – хмыкает он, пытаясь звучать равнодушно и холодно, но получается все равно чуть-чуть горько. Не из-за того, что Каччан хочет победить. Это как раз хорошо. А из-за того, что в его восприятии Изуку наверняка уже не жилец. Так, раздражающий статист, присутствие которого придется еще немного потерпеть, но теперь наконец получится от него избавиться – спустя все эти годы, когда приходилось выносить его присутствие где-то на фоне собственной величественной истории. Так что ему действительно непонятно, зачем Каччан все это говорит, почему так злится. Неужто гордость и правда задета мыслью, что Изуку может сдаться? Эго не выдерживает возможность того, чтобы убить уже сдавшего человека? Звучит довольно бессмысленно. Но для него, наверное, какой-то странный, каччановский смысл имеет. Выглядит он так, будто уже едва удерживается от того, чтобы свернуть Изуку шею голыми руками безо всякой причуды и взрывов. Но продолжает вместо этого лишь сжимать запястье – может, это его способ удержаться от того, чтобы сжать руки на горле, ха, – когда рычит: – Отлично. Как пожелаешь. Не приползай ко мне потом хмыкать, когда будет разбит из-за того, что эта мелкая сдохнет у тебя на глазах. – Будто я хоть когда-нибудь приползал к тебе хныкать, – игнорируя укол боли от услышанных слов, горько смеется Изуку и вспоминает о том, как ужасно, крикам и руганью, Каччан реагировал на слезы даже в то время, когда они были друзьями – правда, тогда казалось, это потому, что сам пугается и не знает, как еще поступить, а у него в таких случаях всегда ответ был один: орать и злиться, злиться и орать. – А вообще, тебе бы перестать лицемерить, Каччан. Как же Киришима? – не удерживается он от ответной шпильки, потому что, учитывая их первый же поход в тренировочный центр, все эти претензии сейчас еще и звучат довольно лицемерно. – А что Дерьмоволосый? – тут же уходит в оборону и подозрительно прищуривается Каччан. – Даже не пытайся притворяться, что он тебе не нравится, – хмыкает Изуку невпечатленно. – Вы с ним знакомы меньше суток, но уже один тот факт, что ты просто терпишь его присутствие, о многом говорит. Вы практически друзья, Каччан. Он очень, очень старается, чтобы эти слова прозвучали насмешливо, а не завистливо или с горечью. Очень. Потому что Киришима замечательный. Он действительно хороший парень, добрый, забавный, чуткий и светлый, с ним приятно даже просто находиться рядом, а тем более общаться, еще у него невероятный уровень терпения, позволяющий выслушивать весь яд в свой адрес с приветливой улыбкой, понимая, когда это всерьез, а когда, хм, просто особенности кое-чьего характера и уходить в оборону или ответное нападение не стоит. Надежнее просто переждать. Если бы… если бы не обстоятельства и не тот факт, что в чем-то Каччан, увы, прав – во всем прав, – Изуку бы порадовался, что у него появился вот такой, настоящий друг. Рядом с ним всегда находилась уйма людей-подпевал, которые были готовы сказать и сделать что угодно ради его одобрения. Те, кого сам называл просто статистами. А можно ли было считать хоть кого-то из них настоящим другом? Едва ли. То, что он наконец такого нашел именно в нынешней ситуации… это ужасно. Еще, как бы эгоистично и даже ужасно оно ни было, сложно не ощутить горечь, понимая, что Киришиме удалось меньше, чем за сутки то, чего Изуку не удавалось добиться годами. Каччан терпит его, слушает его, огрызается на него и в половину не так злобно, как со всеми остальными. А это уже, уже очень много. Такому трудно хотя бы чуть-чуть не позавидовать. Может, даже попросил бы совета, каких-нибудь подробностей того, каким образом такое чудо случилось, но им как бы не до того. Да и какая уже разница, если домой Изуку никогда не вернется? В их ситуации, учитывая их историю, наверное, никакие советы в любом случае не помогли бы. Но этого уже не проверить. Наверное, это из-за общения с Киришимой, из-за того, что оно, похоже, очень положительно влияет, Каччан и позволил себя утащить, чтобы найти для него мазь и залечить разбитые в мясо костяшки. Это же как нужно было грушу лупить, чтобы довести себя до такого? Додумался же, с кастетами! Там боксерские перчатки рядом для чего лежали? Ну или хотя бы просто бинты! Изуку только потом, когда с обеспокоенным ворчанием дотащил до нужного места, запоздало осознал, что Каччан ему это позволил и даже вырваться не пытался. Правда, стоило потянуться самому ему костяшки обработать – и вот тут же взъерепенился. Отпрыгнул. Огрызнулся. Он все сам, отвали, гребаный Деку, не нужна твоя идиотская помощь, ну и все в таком духе. Типично. Нетипично, что они до этого момента вообще добрались. Видимо, дело все-таки в Киришиме. Из него точно получился бы отличный, надежный друг для Каччана, такой, чтобы на всю жизнь – да и самому хотелось бы с ним подружиться, – если бы только… Если бы. Для них сейчас вся жизнь – это считанные оставшиеся дни. Но, да, лицемерие на лицо. Высказывать Изуку за то, что привязывается к Эри, тогда как сам так явно привязывается к Киришиме, просто, похоже, все еще находится в стадии отрицания этого? Ха. Ха. Но, конечно же, Каччан ни за что этого не признает, так и продолжая все отрицать и прокачивая свой навык самообмана. Он только оскаливается, сжимает запястье так, что кости уже почти трещат, и рычит: – Ты несешь чушь, Деку. Но ничего удивительного. Ты всегда несешь чушь. – Ну, чтобы я не нес чушь и не раздражал тебя этим, может, ты наконец-то отпустишь меня? Тогда я наконец смогу избавить тебя от своего присутствия хотя бы на время, – сухо хмыкает и встряхивает Изуку запястьем, а Каччан переводит на него взгляд, оторопело моргнув и взглянув на собственную хватку так, будто и сам не понимал, что все это время продолжал попытки сломать ему кости. Пальцы он тут же разжимает и отшатывается так, будто ошпарился. Будто ему мерзко от осознания, что вообще к бесполезному Деку прикасался. Изуку непроизвольно морщится – от боли в запястье, конечно же, а не из-за последней мысли, ага, очень убедительно, самообман прокачивать могут они оба. Принявшись разминать место хватки, он, не удержавшись, все-таки вскидывает руку, чтобы продемонстрировать Каччану уже начинающие проступать следы и язвительно бросить: – Типичный Каччан. Вот оно, снова – если бы Изуку только не знал лучше, то решил бы, что на его лице проступило что-то виноватое. Но это невозможно настолько же, насколько невозможным было отчаяние у него в словах и интонациях чуть раньше. Не дожидаясь ответа, он разворачивается. Прежде, чем Айзава пошлет кого-нибудь искать их, или, тем более, отправится на поиски сам – это точно его не порадует. Злить своего ментора – того, от кого буквально может и наверянка будет зависеть их жизнь на арене – не стоит. Естественно, когда оба по отдельности добираются до той комнате, где должны дожидаться начала интервью, атмосфера над ними повисает весьма… удручающая. Они с Каччаном предпочитают даже не смотреть друг на друга, не то, что разговаривать, пыхтя каждый в свою сторону – один злобно, второй больше устало и обреченно. Должно быть очевидно, кто из них кто. Но Айзава воспринимает это с флегматичным: – Видимо, мне надо радоваться хотя бы тому, что вы не пытаетесь вырвать друг другу глотки. – Не хочу я ничего Каччану вырывать. Это он обычно… – не может удержаться и ворчит себе под нос Изуку, что было ошибкой с его стороны, потому что Каччан, конечно же, моментально вскидывается и взрывается раздраженным: – Не моя вина, что тупой Деку начинает бесить, как только открывает свой поганый рот. Даже когда ничего не произносит, одним видом… – Все. Хватит, – прерывает их Айзава твердым и резким голосом, выглядя так, будто уже жалеет, что вообще хоть что-то сказал, или о всех своих жизненных решениях, которые привели в этот момент, или что в принципе родился в их бренном мире – можно выбрать любой вариант и, по ощущениям, каждый будет правильным. – Наругаться вы можете и потом в свое удовольствие, особенно много времени у вас будет на арене. Сейчас сосредоточьтесь на интервью, это куда важнее. Не поспоришь. Так что они в тишине выслушивают последние наставления Айзавы, и Изуку предпочитает больше вообще ничего не говорить, чтобы, по словам самого Каччана, не бесить его одним только видом своего открытого рта, и тот также помалкивает, как ни странно. Возможно, потому что может сорваться с первого же собственного слова. В целом, Айзава не советует им ничего нового, но Изуку все равно рад услышать все эти наставления еще раз. Ему не помешает. Оставаться спокойными, стараться избегать слишком личных тем, отвечать общими фразами на слишком острые и скользкие вопросы, не позволять вцепиться во что-то, из чего можно разжечь сенсацию – например, в их вражду. На этом Айзава уже далеко не впервые особенно сильно акцентирует внимание, продолжая настаивать на том, что им, выходцам из одного дистрикта, стоит держаться вместе. По крайней мере, до определенного момента. Может, хотя бы к нему Каччан прислушается, потому что сам Изуку согласен целиком и полностью, считая также. Но разве ж его слова и мнение имеют хоть какой-то вес для одного вспыльчивого, агрессивного, несносного… уф. В целом все сводится к тому, что нужно уметь хорошо лгать и держать лицо. Это в теории не должно быть проблемой, за исключением того, что проблема огромная. Он в этом плох. Очень, очень плох. Судя по хмурому взгляду, который Каччан на него бросает – он отлично это знает и теперь, наверное, настороже, опасаясь того, как бы бесполезный Деку все не испортил. А он испортит. О, точно испортит. Черт. Пока нервозность все сильнее накатывает, Изуку продолжает сжимать в пальцах значок, который так и лежит в кармане его костюма. Да, брошь от Аоямы, конечно, крутая, но она не может принести то успокоение, которое приносит старая и знакомая, дорогая сердцу вещь. Когда начинаются интервью, они все трое стоят за сценой, наблюдая за другими трибутами, и это совсем не помогает. Потому что все справляются хорошо, даже очень хорошо, аудитория прекрасно их принимает, и, возможно, это в каком-то смысле должно успокоить. Раз у них получилось, то и у него получится, верно? Неверно. Изуку только тошнит все сильнее и сильнее. Он – не все они, у него нет такой смелости, чтобы пойти туда, под свет прожекторов и прожигающие взгляды готовой за любой промах растерзать публики, и показать себя с тех лучших сторон, которых в нем нет по определению. До сих пор не представляет, как ему с этим справляться. Первым из них двоих выходит Каччан, он распрямляет плечи и с решительным видом, без тени сомнения или нервозности, ступает на сцену. Чтобы там между ними ни происходило, как бы они ни рычали друг на друга, но, глядя на него, Изуку не может не ощутить привычный восторг. Это просто… Каччан. Интервью которого проходит просто отлично. Он остается собой, дерзким, нахальным, немного грубоватым, но все-таки прислушивается к Айзаве и не переходит грань, держит себя в рамках на особенно острых, напряженных вопросах, не показывается слишком заносчивым и не выделывается, никого прямым текстом не оскорбляет. Даже тему Изуку ему удается неплохо обыграть, без тонны оскорблений в его адрес, говоря о нем со сдержанным, очень внезапным уважением. Что поражает особенно сильно. Заставляет ошарашенно замереть. – Он всегда был кошмарным упрямым задротом. Если у кого-то и есть шанс победить на одной только силе своего упрямства, так это у него, – в какой-то момент спокойно и уверенно заявляет Каччан, от чего у Изуку болезненно и сладко замирает сердце, он всем собой эти слова впитывает, пытаясь понять, не послышалось бы. Это самое приятное, что удавалось услышать от него за, ну… Наверное, всю жизнь, включая и годы дружбы. Да, вероятнее всего, это просто игра, Каччан всего лишь решает поддержать иллюзию единства их дистрикта, но Изуку все равно позволяет себе в эту иллюзию поверить. Ему все равно скоро умирать, так почему бы не позволить себе такую крохотную поблажку? Это все равно ненадолго. Вот услышит очередные ядовитые слова в свой адрес, и все тут же разрушится. Но затем Каччан растягивает губы в одном из своих клыкастых, дерзких, очень обаятельных оскалов. Чуть подается вперед и нахально продолжает: – Или был бы шанс, если бы там не оказалось меня. Потому что победить, конечно же, собираюсь я. Только на секунду-две повисает тишина, а затем публика взрывается восторженными овациями, криками, и хрипло засмеявшийся, беспомощно качающий головой Изуку очень хорошо их понимает, с восхищением глядя на своего бывшего лучшего друга. О чем он вообще переживал? Должен был знать, что именно так все и будет. Сердца жителей Лиги уже в этом пропитанном нитроглицерином кулаке, который с радостью их взорвал бы. Но, вот относительно услышанных о сам себе слов – он и не подозревал, что Каччан может такое сыграть, да еще и настолько убедительно, будто в нем и правда есть какое-то уважение к раздражающему Деку. Если бы ему не было известно реальное положение вещей, наверное, даже поверил бы. Но затем его интервью заканчивается, приходит черед Изуку и это… Это кошмар. Успев забыть о своей тревоге, пока наблюдал за происходящим, ему теперь опять приходится в нее обрушится. О боги, он провалится. Точно провалится. Это будет такая масштабная, ужасная катастрофа. Ладно еще подведет этим самого себя. Но вдруг неудача ударит и по Каччану, у которого только что был такой оглушительный успех?.. …а тот уже проходит мимо, сходя со сцены под звуки аплодисментов, может, и не прямо оглушительно-восхищенных, но все-таки очень одобрительных, как вдруг. Неожиданно. Вместо того, чтобы двинуться дальше – останавливается. Протягивает руку. Сжимает запястье Изуку, то самое, на котором недавно сам оставил синяки. Только теперь хватка не грубая и яростная, а осторожная, чуть не ласковая, большой палец обводит костяшку, когда Каччан бросает на него острый, серьезный, странно-насыщенный взгляд, и даже за стуком оглушительно заколотившегося сердца все равно остается отчетливо различим его тихий, но внушительный голос, которым хрипит: – Порви их там, Деку. На секунду удержав зрительный контакт между ними и еще раз напоследок огладив костяшку, Каччан наконец отворачивается, хватку разжимает и продолжает идти мимо с таким невозмутимым видом, будто ничего особенного сейчас и не произошло, пока сердце Изуку уже грохочет так громко, что ему кажется – этот звук можно услышать даже в их дистрикте. Это сейчас… Что это сейчас было вообще? Но затем до его ушей доносится собственное имя, когда вызывают на сцену, и он выходит из оцепенения. Вынужден выйти. Ему сейчас не до того, чтобы экзистенциальный кризис переживать. Вдруг ощутив небывалый прилив воодушевления, преисполнившись чувством, что он способен вообще на все – Изуку растягивает губы в улыбке, вспоминает слова поддержки и мамы, и Аоямы, и все наставления Айзавы, и, под отдающееся в ушах каччановское… …порви их там, Деку. Все еще ощущая остаточное тепло его касания на запястье, цепляясь за это чувство – распрямляет плечи, вздергивает подбородок и делает шаг на сцену. На самом деле, он считает достижением уже тот факт, что ему удается добраться до кресла, не проехавшись носом по полу и никак не опозорившись, не оказавшись вот так, сходу освистанным. Но и дальше все идет на удивление… неплохо. Конечно, Изуку немного неловкий, неуклюжей в словах, смущенный, но такого следовало ожидать. Да и аудитории, похоже, это нравится. Как ни странно. По крайней мере, их возгласы и аплодисменты звучат больше одобрением, чем издевкой. Нужно признать, что и Недзу берущий интервью у трибутов уже много лет, хорош. Очень хорош. Ему отлично известно, как раскрепостить того, кого интервьюирует, что сказать, каким образом подступиться, но при этом с ним, как и упоминал Айзава, нужно держать ухо востро. Потому что он только кажется милым и невинным… кто это вообще? Большой хомяк? Маленький медведь? Странная выдра? Сложный вопрос. Конечно, Изуку слышал о том, что такое бывает в Лиге – то ли люди, выглядящие, как животные, то ли животные, которые обрели интеллект людей, попробуй сказать точно, да и за интервью многочисленных трибутов столько раз наблюдал с экрана. Только вот лично видит впервые, конечно, а это совсем иначе. Но он быстро убеждается, что нельзя вестись на милый вид Недзу и его кажущуюся добродушную приветливость, потому что внутри он акула, готова вцепиться в свою жертву тут же, стоит ему учуять кровь. Так что Изуку не позволяет себе расслабиться. Остается настороже. Хотя даже о Каччане ему удалось неплохо рассказать, конечно же, избегая всяких нелицеприятных подробностей, придерживаясь приблизительно того, что говорил о них двоих он сам в своем интервью, и, кажется, удержавшись от слишком уж восторженных излияний о нем. Не так уж плохо, а? В тот момент, когда ему уже кажется, что худшее позади и все идет нормально; когда до финала интервью остается совсем немного – еще чуть-чуть и это ужасное испытание будет позади… Конечно же, именно тогда вдруг случается это. То, что рушит все. – Итак, Изуку, – начинает дружелюбно Недзу с лукавой улыбкой, которая, как он позже поймет запоздало, должна была насторожить. – Ты очень очаровательный, умный и милый парень, да и симпатичный, чего уж греха таить. Думаю, аудитория меня поддержит, особенно женская ее часть. Хотя я не осуждаю, если и мужская, – подмигивает он, поворачиваясь к аудитории, и за этим следует одобрительный губ из зала, из-за которого Изуку ощущает, как его щеки теплеют, и пытается отрицать: – О, нет, ничего такого… – Ну-ну, не скромничай, – отмахивается от него Недзу. – Так к чему я это? – и он подается чуть ближе, хитро прищурившись. – Ни за что не поверю, что у такого парня не осталось дома какой-нибудь дамы сердца. Или, может быть, джентльмена сердца. Я, опять же, не осуждаю. Черт. Это плохо. Это очень-очень плохо. Лицо Изуку к этому моменту уже горит так, что на нем можно было бы жарить яичницу – хорошо еще, что, похоже, люди в зале находят это не смешным и ужасным, а их хихиканье и возгласы все еще звучат одобрительно, а не насмешливо и презрительно. Он сам уже остро жалеет, что решил все-таки не пережидать это интервью, спрятавшись где-то в темном углу. Это точно очень опасная тема, которой ему нужно всеми силами избегать и выкрутиться из происходящего до того, как, ну… До того, в общем. Потому что это затрагивает то, о чем Изуку даже сам думать отказывается, особенно учитывая условия, в которых они отказались. Это всегда было так безнадежно, что не стоило даже размышлений, ну а теперь стало еще безнадежнее безнадежного. Но нужно ли ему напомнить, что лжец из него отвратительный? Просто катастрофичный! По крайней мере, пока что не нужно лгать, когда отвечает: – Эм. Нет. Дома никого такого не осталось… Он еще не осознает, где именно промахнулся – на первый взгляд фраза показалась достаточно завуалированной и осторожной. Очевидно, это не так. Изуку почти сразу, и вместе с тем слишком поздно понимает, что сам промах произошел, потому что Недзу подается вперед с таким блеском в глазах, будто кровь все-таки учуял уже готовится вцепиться ему в горло своими акульими клыками. – А не дома? – спрашивает он, и только тогда Изуку наконец с нарастающей паникой осознает, где именно в своей формулировке прокололся. Да блядь! Обычно он, конечно, не матерится, но здесь ситуация обязывает… Да блядь! Вот и что ему теперь делать?! Все ведь так хорошо шло! Стоило только на секунду подумать, что все, пронесло, полет нормальный… Конечно же, именно тогда все и полетело не туда. Уф. – О… Эм… Это… Ничего такого… – принимается сбивчиво отнекиваться Изуку, смутно понимания, что это совсем не помогает, и он только закапывает себя все глубже и глубже, пока Недзу, конечно же, продолжает давить. Он явно не собираясь легко отступать теперь, когда нащупал свою возможную сенсацию. – Ну же, милый Изуку! Уверен, любая девушка – или парень – будет очень польщены, услышав о твоих чувствах. Когда может быть более подходящий момент, если не сейчас? Если ты вернешься победителем, любой или любая охотно станут твоими. Так что… – Сложно будет стать моим тому, кто умрет, если я стану победителем, – бессознательно бурчит себе под нос Изуку. А затем застывает в ужасе, когда понимает, что именно сейчас сказал. Вот блядь. блядь блядь блядь Стоит ли надеяться, что у него еще есть шанс выкрутиться и никто не поймет, о ком сейчас речь?.. – Что это значит, милый Изуку? – спрашивает Недзу с таким хищным блеском в глазах, будто его внутренняя акула уже предвкушает, как сожрет свою жертву в лице Изуку. – Тот, кто умрет, если ты станешь победителем… Это кто-то из трибутов, верно? Может быть… Бакуго Кацуки, которого мы имени честь встретить перед тобой? …или же все уже стало предельно ясно. Ему нельзя на это реагировать – но он реагирует, когда дергается и испуганно округляет глаза. Конечно же, Недзу это замечает. За это цепляется. Продолжает все более воодушевленные рассуждения: – Парень из одного с тобой дистрикта. Вы же росли вместе и остаетесь друзьями, верно? О, это звучит логично. А еще объяснило бы, почему ты настолько восторженно о нем рассказывал. Кажется, мне не стоило воспринимать лишь как дружеское проявление, верно? – вновь поворачивается он к аудитории, слишком уж довольно задавая свой риторический вопрос им, и реакцией на это служат согласные громкие возгласы. Не так уж и вышло у Изуку не слишком восторженно о Каччане рассуждать, верно?.. Черт! Он должен все отрицать. Должен рассмеяться прямо сейчас так, будто это сущая нелепость, которая, конечно же, ни в одной вселенной не может быть правдой. Должен… Изуку издает обреченный, скулящий звук, съезжая ниже в кресле и зарываясь пылающим лицом в ладони под звук оглушительных аплодисментов от сходящей с ума аудитории, потому что все, конечно же, воспринимают это, как окончательное бессловесное подтверждение. О нет. нет нет нет Даже до арены Изуку не доживет, потому что… – Каччан будет в ярости, – скулит он себе в ладони. Уже вовсю готовясь мысленно к своей скорой смерти.