Как стать министром

      Разумеется, тишину нарушил Корнелиус Фадж.       — То есть всё? Мы умрём? — сказал Фадж необычно тихим голосом. — У нас есть данные, подтверждающие это?       Кингсли посмотрел на Гермиону. Она неловко поёрзала на своём месте.       — Есть, — сказала она.       Всего два слова, но во рту они отозвались пеплом и ощущением провала.       — И ничего нельзя сделать? — спросила мадам Марчбэнкс. — Мы могли бы поддержать инициативы советника Грейнджер, какими бы непопулярными они ни были…       Гермиона уже собиралась ответить, но Кингсли заговорил первым.       — Время у нас ещё есть, — сказал он. — Хотя и совсем немного. Если мы примем несколько новых миграционных законов, немедленно введём их в действие, а также добавим стимулы для нынешних маглорождённых, чтобы они оставались и работали здесь, возможно, нам удастся избежать более радикальных мер.       «Более радикальных мер? Каких ещё мер?»       Гермиона посмотрела на Кингсли — он избегал её взгляда. Затем она перевела глаза на Магнуса, сидевшего по другую сторону от него, и не увидела на его лице ни тени непонимания. Она нахмурилась.       — Что вы имеете в виду, Кингсли? — поинтересовалась мадам Шафик.       — Радикальные меры, — неуверенно повторил Кингсли. — Ни одна из них напрямую не затронет старших членов Визенгамота.       Старшие члены склонились друг к другу, переговариваясь вполголоса, тогда как более молодые смотрели настороженно. Никто не выступил вслух. Но старших, похоже, вполне устроило объяснение, что никаких последствий для них не будет. Фадж уже выглядел готовым двигаться дальше.       Гермиону мутило от их эгоизма.       И тут с нескольких рядов выше по залу разнёсся голос:       — А что насчёт Скавенджеров?       Маркус Флинт развалился в своём кресле, широко расставив ноги и закинув руку на спинку пустого сиденья рядом. Его злобная ухмылка прокатилась по залу и остановилась на Гермионе. Маркус был одним из немногих настоящих Пожирателей смерти, которым удалось избежать серьёзного приговора: он отделался несколькими годами домашнего ареста и обязательным восьмым курсом в Хогвартсе. Несмотря на роль, которую он и его отец сыграли в войне, ему удалось сохранить своё место в Визенгамоте по решению суда, и это бесило Гермиону до глубины души.       С тех пор как она начала добиваться его исключения из Визенгамота, он при каждом удобном случае пытался её спровоцировать. Она не поддастся. Она знала, что не может позволить себе снова потерять здесь контроль.       Фадж повернулся к Флинту, затем перевёл взгляд на Гарри, который нерешительно сел во время выступления Кингсли.       — В последнее время Скавенджеры не проявляли активности, — медленно сказал Гарри, глядя на Гермиону.       Она впилась в него взглядом.       «Перестань смотреть на меня, когда упоминаешь их».       — Ну, это хорошо, — небрежно протянул Флинт, а затем повернулся к Гермионе. — Грейнджер, и какой у тебя тогда следующий ход? Избавь своего дружка от лишних хлопот, а?       По залу прокатились громкие разговоры и насмешки.       — В миллионный раз, лорд Флинт, — сквозь зубы сказала Гермиона, — я не являюсь лидером Скавенджеров.       — Большая, злая группа маглорождённых линчевателей, терроризирующая нас, бедных маленьких чистокровных, — язвительно произнёс Флинт, по-прежнему ухмыляясь, как Чеширский кот. — И кто же ещё мог бы её возглавлять, кроме самой выдающейся маглорождённой?       Перед глазами у неё потемнело.       — Я не… — начала она, но вовремя остановилась.       Гермиона сделала вдох и выдох, прежде чем продолжить:       — Вы не имеете права разбрасываться такими обвинениями, лорд Флинт. Нет никаких доказательств того, что я имею отношение к Скавенджерам.       С дальней скамьи лорд Фоули громко фыркнул. Гермиона демонстративно его проигнорировала.       — Члены Скавенджеров куда более неуловимы, чем Эверласт, — сказал Гарри. — Но как человек, который знает и работает с Гермионой Грейнджер больше половины своей жизни, я могу с уверенностью сказать: она никогда не присоединилась бы к такой группе.       — Я не Скавенджер, — Гермиона перебила речь лучшего друга, всё ещё кипя от злости. — И я официально осуждаю само существование подобной организации. Маглорождённые действительно многое пережили во время войны, но мы не добьёмся никакого исцеления теми методами, которые используют они. Око за око — и весь мир ослепнет.       — Значит, неофициально вы их поддерживаете? — вмешался лорд Фоули, криво усмехаясь и цепляясь за её формулировки.       Со скамьи Гермионы раздались громкие протесты. Она с яростью посмотрела на Фоули, затем перевела взгляд на Фаджа, ожидая, что тот, как главный маршал, наведёт порядок. Но Фадж лишь с явным удовольствием наблюдал за ней, Фоули и Флинтом.       — Так вот почему мы, значит, не пытаемся их преследовать по закону? — выкрикнул Флинт, перекрывая шум. — Почему вы охотитесь только за группами с чистокровными связями? Потому что, по-вашему, именно чистокровные — проблема?       По залу прокатились новые насмешки и крики с обеих сторон.       — Обвинять лордов Визенгамота, пока министр настолько некомпетентен, что об этом говорят все, кроме его окружения, — продолжал Флинт. — Очевидно, он покровительствует этим сторонникам превосходства грязнокров… маглорождённых, поэтому им всё сходит с рук, пока они по одному устраняют нас…       Со скамей раздались крики ужаса и возмущения, но Флинт по-прежнему смотрел на Гермиону. Он знал, что она уловила почти сорвавшееся оскорбление, и его ухмылка была абсолютно бесстыдной.       — Следи за языком, Флинт! — выкрикнул Гарри. — Всем известно, что мы не преследуем Скавенджеров, потому что едва можем доказать их существование и у них нет чёткого modus operandi, ты отвратительный…       — А вы, Флинт? — внезапно сказала Гермиона, тяжело дыша.       Кингсли бросил на неё предупреждающий взгляд и попытался положить руку ей на плечо. Она резко сбросила её и вскочила так быстро, что у неё закружилась голова. Дальше по ряду Гарри отчаянно жестами умолял её сесть.       — Что — я, Грейнджер? — протянул Флинт.       — А кто вы такие? — сказала Гермиона, и голос у неё дрожал от ярости. — Вы и все те, за кого вы, по-вашему, говорите, — что именно вы сделали для нашего общества после войны? Ах да. Сидели по домам в своих просторных особняках, пока остальные из нас без благодарности надрывались, сражаясь с такими, как вы, и раз за разом оказывались раздавлены. Очень удобно забыть, на чьей стороне вы были, когда всё уже закончилось!       — Я находился под домашним арестом из-за обвинений против моего отца, — солгал Флинт, не моргнув глазом. — Ты обвиняешь весь Визенгамот в том, что он состоит из Пожирателей смерти, раз приравниваешь их ко мне? В том, на чьей стороне они были на войне?       — Я не это имела в виду! — закричала Гермиона, перекрывая рёв возмущения со скамей Визенгамота, откуда уже поднимались несколько членов.       Она лихорадочно посмотрела на мадам Шафик и мадам Марчбэнкс. Те хмурились, явно осмысливая возможные последствия её слов.       Она посмотрела на Сьюзен Боунс. Та отвела взгляд.       Кровь стучала в ушах, и Гермиона почувствовала, как подступает паническая атака. С момента последней прошло несколько месяцев, и уж точно она никогда не случалась у неё в Министерстве, тем более в Визенгамоте…       Ей внезапно стало трудно дышать. В комнате будто не осталось воздуха. Шум вокруг приглушился и отдалился, словно она оказалась под водой. Она тонула, задыхалась… не могла вдохнуть.       — Гермиона, — тихо сказал кто-то рядом.       Она почувствовала руку на своём плече — твёрдую, устойчивую.       Она повернула голову и вдруг заметила, что рядом с ней стоит Магнус.       Она снова посмотрела на скамьи Визенгамота, где Фадж надрывался, требуя порядка. Посмотрела на свою скамью: взгляды упорно её избегали. Кингсли уже занял место Магнуса, вставшего, чтобы помочь ей, и, казалось, вообще не обращал на неё внимания, задумчиво разглядывая собственные руки.       Гермиона снова посмотрела на Магнуса.       Она всё ещё не могла дышать.       — Послушай меня. Сосредоточься на мне, — сказал он, заслоняя её от Флинта и скамей Визенгамота. Он поднял ладонь, останавливая Гарри, который уже шёл к ним. — Просто дыши. Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох.       Кровь перестала шуметь в ушах. Она судорожно втянула воздух — лёгкие наконец наполнились. Магнус увёл её обратно к их местам.       — Давай сядем, — сказал он.       Он занял место министра.       Фадж всё ещё призывал к порядку, и зал постепенно затих.       — Главный маршал, — сказал Магнус. — Мою коллегу глубоко неправильно поняли, и предположение лорда Флинта серьёзно её задело. Она не обвиняет скамью Визенгамота ни в чём подобном. Я прошу отложить дебаты на этот месяц, поскольку опасаюсь за здоровье моей коллеги.       Он управлял ситуацией за неё — как, похоже, делали сегодня все. Хуже того, подобное ходатайство имел право заявлять только министр, и Кингсли смотрел на Магнуса с явным упрёком.       — Хорошо. Мы и так подходим к концу отведённого времени, — сказал Фадж. — Советник Грейнджер, я вынужден вынести вам третье предупреждение и отстранить от участия в следующих министерских дебатах. Я не желаю слушать возражения. Заседание этого месяца закрыто.       Люди тут же начали подниматься; зал наполнился шорохом бумаг и шагами выходящих. Гермиона раскрыла рот, чтобы возразить. Руки у неё дрожали, а голову всё ещё мутило после приступа.       С ней обращались как с дамой в беде. Как с проблемной дамой в беде.       Она заметила, как Флинт, всё ещё ухмыляясь, смотрит на неё, выходя из зала. Он не получил ни предупреждения, ни взыскания — даже за почти сорвавшееся, глубоко оскорбительное слово.       От несправедливости во рту стало так горько, что она едва не поперхнулась этим привкусом.       — Магнус, Гермиона, — коротко сказал Кингсли. — Я хочу поговорить с вами обоими. В моём кабинете. Немедленно.       Путь до кабинета Кингсли был напряжённым. Несколько человек оборачивались им вслед. Многие смотрели именно на неё. Они вошли в кабинет Министра; Кингсли сел за стол и взмахом палочки закрыл дверь. Он наложил заглушающие чары и посмотрел на них обоих.       — Что это было? — прошипел Кингсли, с трудом скрывая гнев. — О чём вы вообще думали?       Гермиона не знала, что сказать.       — Я не вполне понимаю, что именно сказал неправильно, — вместо неё произнёс Магнус. — Если вы имеете в виду мою позицию по МАКУСА и МЕС…       — Да, именно это я и имею в виду, — вспылил Кингсли. — И то, что вы позволили дебатам закончиться катастрофой. Как, по-вашему, мы должны из этого выбираться?       — Я выпущу заявление, — сказала Гермиона. Её голос звучал слабо даже для неё самой. — С извинениями.       — Вы только что фактически назвали Визенгамот сборищем Пожирателей смерти, — резко сказал Кингсли. — И о чём, во имя семи кругов ада, вы думали, вступая в перепалку с лордом Фоули? Я знаю, что он идиот, но он пользуется уважением и считается одним из немногих чистокровных, кто открыто отказался поддерживать Волдеморта! Мы не можем позволить себе сделать его врагом!       Голос Кингсли звенел в помещении. Гермионе стало тесно и страшно, будто её загнали в угол.       — А вы, — сказал Кингсли, поворачиваясь к Магнусу.       В отличие от Гермионы старший заместитель министра выглядел собранным и невозмутимым.       — Вы предложили Визенгамоту вариант, который я не утверждал, заведомо неприемлемый вариант. Вы полностью подорвали мой авторитет…       — Я сказал то, что считал наилучшим, — в голосе Магнуса появилась жёсткость; под спокойствием проступило что-то иное. — И если это не польстило вашему самолюбию…       Гермиона недоверчиво посмотрела на него.       — Это не вопрос моего самолюбия, как вы изволили выразиться, — ответил Кингсли. — Я знаю, что у нас бывают разногласия, но всегда считал, что вы понимаете, когда следует ставить под сомнение моё мнение, а когда — нет. Я всегда прислушивался к вашим идеям.       Магнус ничего не сказал. Он не смотрел ни на Кингсли, ни на Гермиону, но она видела, как гнев искажает его лицо — тьма, которую она, кажется, до сегодняшнего дня в нём не замечала.       — Подрывая мой авторитет, вы подрываете и свой, — продолжил Кингсли. Его плечи чуть опустились, будто злость физически стекала с него, оставляя после себя лишь усталость. — Всё, что выставляет меня в дурном свете, рано или поздно отразится и на вас.       Магнус открыл рот, словно собираясь что-то сказать, и Гермиона замерла в ожидании. Но по итогу он его закрыл. Возможно, он чувствовал вину; с Магнусом всегда было трудно понять наверняка.       Кингсли тяжело вздохнул.       — Я хотел бы поговорить с Гермионой наедине, — сказал он, отвернувшись от Магнуса. — Будьте добры, закройте за собой дверь.       Магнус выглядел раздражённым, но по-прежнему ничего не сказал.       — Магнус, — окликнула его Гермиона, когда он уже подошёл к двери.       Он обернулся.       Повисла пауза.       — Спасибо, — тихо сказала она.       Он повёл себя не так, как ей хотелось бы, но всё же помог и уберёг её от ещё большего унижения и, возможно, долгосрочного позора.       Магнус задержал на ней свой взгляд. Потом кивнул и вышел. Раздался мягкий щелчок, и в кабинете остались только Кингсли и Гермиона.       — Кингсли, мне жаль, — сказала Гермиона неохотно, хотя и искренне. — Ты же знаешь, Флинт загнал меня в угол, он всегда…       — Именно. Всегда, — перебил её Кингсли. — Ты знаешь, что он постоянно тебя провоцирует. Так почему ты продолжаешь на это вестись? Он делает это именно потому, что знает: ты отреагируешь.       — Он обвинил меня в том, что я главарь Скавенджеров! — воскликнула Гермиона.       — И ты клюнула на наживку, — жёстко ответил Кингсли. — Ты обвинила множество людей — людей, которые, между прочим, нам нужны на нашей стороне, — в том, что они Пожиратели смерти. Хуже всего то, что ты сделала это накануне одиннадцатой годовщины окончания войны. Ты по одному наживаешь себе врагов из тех, кто тебе больше всего понадобится, если ты однажды решишь стать министром!       — Они мне не нужны, чтобы стать министром, — выплюнула Гермиона с явным презрением в голосе.       Кингсли усмехнулся с откровенным скепсисом.       — Ещё как нужны, — сказал он. — И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше будет для всех. Как ты собираешься стать Министром магии, если половина правительства будет отвергать любое твоё предложение просто потому, что ты им не нравишься? Если они сплотятся и поддержат кого-то другого?       — Кингсли, — сказала Гермиона, с трудом удерживая спокойствие. — Мы с тобой прекрасно знаем: они безнадёжно устарели, полностью отстали от времени. Как это вообще может продолжать работать? Правительство, полное современных ведьм и волшебников с новыми идеями, — и при этом люди, которые решают, какие законы будут приняты, настолько традиционны и узколобы, что отказываются рассматривать что-либо новое, какой бы отчаянной ни была ситуация. Нам нужна полная перестройка!       — Я с тобой согласен, Гермиона, — сказал Кингсли с усталым выражением лица. — Я всегда знал, что ты так думаешь. Но ты правда считаешь, что можно изменить фундамент того, как устроено наше общество, вот прямо сейчас, по щелчку пальцев? Нужно работать внутри системы. Твой момент обязательно настанет — но не сейчас.       Гермиона дрожала изнутри, разрываемая тревогой, злостью и раздражением на саму себя одновременно.       Она начала мерить комнату шагами, не зная, куда деть нервную энергию.       — А когда, Кингсли? — спросила Гермиона. — Почти одиннадцать лет я работаю здесь, работаю на тебя, выжимаю себя до последнего — ради чего? Чтобы меня высмеивали, недооценивали и игнорировали. Только потому, что я маглорождённая и женщина, они давят на меня на каждом шагу…       — Они давят на тебя потому, что факт в том, что следующий Министр обязан быть маглорождённым, — сказал Кингсли. — Им придётся это допустить — нечто полностью выходящее за рамки традиций, от которых, как ты справедливо заметила, они никогда не отступают. Потому что даже они не стоят выше общественного мнения, а оно радикально изменилось после войны.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Следующий министр будет маглорождённым, — повторил он, подчёркивая каждое слово. — Их ровня, но без их родословной. Носитель опасных новых идей, которых они не понимают. И они прекрасно знают, что ты идеально подходишь.       По Гермионе прошла тёмная дрожь, глубоко внутри отозвавшаяся магией.       — Ты маглорождённая. Ты женщина. Ты — всё, чего они боятся, — сказал Кингсли. — Мой второй срок подходит к концу. У нас осталось всего три года. Ты станешь министром, когда мой срок закончится, — даже если мне придётся умереть, пытаясь это обеспечить. Я боюсь того, кто может стать альтернативой.       Гермиона нахмурилась.       — Что ты имеешь в виду?       — Главный советник не всегда автоматически становится следующим министром, Гермиона. Ты это знаешь, — сказал Кингсли, проводя ладонью по усталому лицу. — Ты не наследуешь трон. Тебе понадобится общественная поддержка, и тебе нужно будет удержаться в благосклонности членов Визенгамота. Ты забываешь, кто эти люди. Какими бы устаревшими и архаичными они ни были, именно они управляют нашим обществом.       Гермиона резко вдохнула, пытаясь удержать раздражение и злость.       — Это те самые люди, которые считали, что Сонали Шафик не должна быть сопредседателем дебатов и позволили ей стать первой женщиной на этом посту только после колоссальных усилий с её стороны, — продолжил Министр. — Те, кто уверен, что Мерис Марчбэнкс не место во главе её дома. Те, кто считает Сьюзен Боунс глупой девчонкой. И те, кто насмехается надо мной за то, что я не женат, потому что, по их мнению, так положено. Но они — устойчивая, неустранимая часть нашего общества, и ты не можешь опрокинуть их власть за один день.       Кингсли поднялся из-за стола и посмотрел на Гермиону.       — Ты права: у тебя серьёзное неравенство стартовых условий, — мягко сказал он. — Но ты можешь превратить всё это в преимущество. Апеллировать к нужным людям, запутывать и очаровывать других. Вот как это делается.       Гермиона закрыла глаза.       — Чтобы стать министром, тебе придётся взять под контроль свою главную слабость — вспыльчивость, — сказал он. — Для этих в основном пожилых мужчин из «Священных двадцати восьми», если ты продолжишь вести себя так, как, по их мнению, должна вести себя молодая маглорождённая женщина, ты сама вручишь им всё оружие, необходимое, чтобы никогда не дать тебе стать министром.       Гермиона сглотнула, с ужасом чувствуя, как к глазам подступают слёзы.       — Но я и есть молодая маглорождённая женщина, — зло сказала она. — Почему я должна притворяться кем-то другим? Они никогда меня не примут. Они никогда не позволят мне стать министром по собственной воле. Если уж им придётся принять маглорождённого, они скорее выберут кого-то вроде Магнуса…       — Магнус — не вариант, — мгновенно сказал Кингсли. — Именно его я и пытаюсь избежать.       Гермиона уставилась на него.       — Магнус… слишком радикален, — неопределённо сказал Кингсли, когда она посмотрела на него с недоумением. — Он не станет ставить интересы страны выше собственных личных вендетт.       — Личных вендетт? — повторила Гермиона.       — Ты правда этого не замечала? — сказал Кингсли. — Магнус ненавидит чистокровных. Не отдельных чистокровных. Не конкретных людей. Саму идею нас. Ему не нравлюсь даже я, хотя он прекрасно это скрывает. Нет — его вендетта против чистокровных приведёт лишь к анархии и беспорядкам, которые мы не можем себе позволить. Сейчас безопасность превыше всего.       Она видела, как Кингсли и Магнус спорили, но в целом споры всегда казались как минимум корректными. Настолько, что Кингсли сделал его старшим заместителем министра — одной из высших должностей в ведомстве. Кингсли уловил вопрос в её взгляде ещё до того, как она его задала.       — Это магловская поговорка, — сказал он. — «Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе». Кажется, так.       Она подумала о Магнусе: добром, тихом, неизменно надёжном Магнусе. Они не были близки, но она всегда считала его другом.       — Я был мракоборцем до того, как стал министром, — сказал Кингсли. — И именно поэтому я считаю, что Министерству нужна ты, а не он. И как можно раньше. Тот, кто придёт после меня, будет вынужден принимать тяжёлые решения. Я могу доверять тебе — ты примешь правильные.       Гермиона обдумала его слова, сопоставляя со всем, что знала о Магнусе.       — Думаю, ты ошибаешься насчёт него, — сказала она.       — Искренне надеюсь, — ответил Кингсли. — Но интуиция меня редко подводит. Впрочем, сейчас это не главное. Важно лишь то, чтобы ты стала лучше.       Гермиона вздрогнула от этих слов.       Кингсли выглядел уставшим. Он вернулся за стол, сел и снова посмотрел на неё, сцепив пальцы перед собой. Теперь перед ней был не друг — перед ней сидел Министр магии, глава магической Британии.       — Я сделаю для тебя всё, что смогу, за те три года, что у меня остались, — сказал Кингсли. — Но всё остальное тебе придётся сделать самой. Работы ещё очень много.       С этими словами он взял со стола пергамент и углубился в чтение.       Гермиона была отпущена.

***

      Гермиона вошла в свой кабинет как в тумане. Она чувствовала себя выжатой до костей, а ведь ещё не было и полудня. Она прошла мимо помощницы, не замечая людей, сновавших вокруг.       Добравшись до кабинета, она закрыла дверь, наложила «Муффлиато» и села за стол с опасно покачивающейся грудой бумаг.       Она подумала о своей крошечной квартире, заваленной книгами и папками, о тщательно подобранных министерских мантиях и туфлях. О газетах, раскиданных на журнальном столике, которые насмешливо смотрели на неё и называли ужасными словами.       Она подумала о той пустоте, что всегда жила внутри, неосязаемом слое меланхолии, цеплявшемся за неё, как призрак.       О людях, мимо которых она проходила каждый день в Атриуме, о шёпоте за спиной и взглядах, полных презрения.       О Магнусе, спокойном, с его чаем и надёжной устойчивостью. О Магнусе, которого, как ей говорили, следовало опасаться, несмотря на то что именно он оказался единственным, кто сегодня по-настоящему ей помог.       О Визенгамоте, взирающем на неё сверху вниз и выносящем приговор.       О Маркусе Флинте, самоуверенном в своих нападках и обвинениях.       О пустом кресле рядом с Маркусом Флинтом, зарезервированном для очередного богатого, самодовольного чистокровного просто по праву происхождения. Богатого, самодовольного чистокровного, который даже не счёл нужным явиться, чтобы обсуждать крах собственной страны.       О разочарованном лице Кингсли.       «Важно лишь то, чтобы ты стала лучше».       Она опустила взгляд на груды отклонённых законопроектов — черновики инициатив, так и не увидевших свет. Отказанные заявки, проекты, над которыми она работала годами, громоздились на поверхности стола, — и при этом так и не доходили до членов Визенгамота.       Она ударила кулаками по столу так сильно, что ладони сразу закровоточили, а ваза за её спиной разлетелась вдребезги.