Багровый Лист

      Мир вокруг Саске схлопнулся в одну единственную точку — в бездонные зеленые глаза напротив, которые теперь наполнялись невыразимым ужасом, смешанным с непониманием того, что только что произошло. Губы Сакуры беззвучно приоткрылись, пытаясь сложиться в его имя или в крик о помощи, но из перерезанного горла вырывалось лишь булькающее, влажное сипение, больше похожее на воздух, выходящий из проколотого бурдюка. Ее руки, только что с такой нежностью сжимавшие его плечи, теперь судорожно дернулись к собственной шее, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь, заткнуть ту страшную рану, из которой толчками, в такт замирающему сердцу, выплескивалась алая кровь, заливая нарядное кимоно, превращая тонкую ткань в багровые лохмотья.       Саске не сразу осознал, что теплая влага на его губах и щеках — это не тот долгожданный поцелуй, о котором мечтала Сакура, а ее же кровь, смешанная с его первым в жизни чувством, которое он только позволил себе испытать. Вкус металла заполнил рот, такой густой и чужеродный, что желудок скрутило спазмом, но тело отказывалось подчиняться, отказывалось двигаться, отказывалось даже дышать. Он видел, как Сакура заваливается на бок, как ее пальцы, еще минуту назад такие живые и теплые, бессильно скользят по его груди, оставляя на синей ткани рубашки темные, влажные следы, и только когда ее голова безвольно ударилась о подлокотник соседнего кресла, а глаза, все еще устремленные на него, начали стекленеть, теряя тот изумрудный блеск, которым они сияли всего мгновение назад, Саске почувствовал, как ноги сами подгибаются, и он сползает по собственному креслу вниз, на грязный пол кинозала, засыпанный шелухой от семечек и бумажными обертками от конфет.       — А-а-а-а-а-а!       В этот самый момент тишина, повисшая над залом после первых невнятных звуков борьбы, взорвалась оглушительным, многоголосым криком ужаса, разорвавшим темноту кинозала на тысячи осколков паники. Где-то слева пронзительно завизжала женщина, и ее визг подхватили другие голоса, сливаясь в сплошной, невыносимый для слуха вой, от которого закладывало уши и начинало ломить виски. Люди вскакивали с мест, чуть ли не ломая кресла, топча друг друга в узких проходах, стремясь к единственному спасительному выходу, к той двери, за которой оставался нормальный, безопасный мир, где не бывает такого, чтобы в уютной темноте кинотеатра кто-то перерезал горло беззащитной девушке.       Саске, сидящий на полу у ног бездыханной Сакуры, не мог отвести взгляда от того места, откуда пришла смерть. Тот самый бледный мужчина, чей вид вызвал у него смутное беспокойство в начале сеанса, теперь стоял в проходе между рядами. Его фигура претерпела такие изменения, что даже в полумраке зала они бросались в глаза с пугающей очевидностью. Кожа на лице и руках незнакомца пошла странными, расползающимися пятнами. Они были черными, как сама бездна, впитывающими свет и не отражающими его. Эти пятна росли прямо на глазах, захватывая все новые участки тела, превращая живую плоть в подобие обугленной головешки. Глаза мужчины, еще недавно казавшиеся просто бледными и водянистыми, теперь полностью почернели, без белков, без зрачков, без единого проблеска чего-то человеческого — две бездонные черные дыры, глядящие в этот мир с нечеловеческой, животной жаждой. Его губы растянулись в неестественной гримасе, обнажая рот, полный зубов, которые за считанные секунды вытянулись, заострились и стали похожи на акульи клыки, готовые рвать и дробить плоть.       Это существо, переставшее быть человеком, резко дернуло головой в сторону, привлеченное визгом ближайшей парочки, которая замешкалась в проходе, пытаясь пробраться к выходу сквозь обезумевшую толпу. Девушка с длинными каштановыми волосами, застывшая на мгновение от ужаса при виде трансформации монстра, вцепилась в руку своего спутника, высокого парня в зеленой куртке, который заслонил ее собой, выставив вперед руки в инстинктивной, абсолютно бесполезной попытке защиты. В этом жесте не было ни грамма шинобской подготовки, ни намека на боевой стиль — обычный гражданский парень, движимый единственным желанием защитить ту, что дорога ему ценой собственной жизни.       Тварь, бывшая минуту назад обычным посетителем кинотеатра, сорвалась с места с такой скоростью, что человеческий глаз едва успевал уловить это движение, и через мгновение уже нависала над несчастной парой. Длинные, неестественно вывернутые пальцы с почерневшими ногтями вцепились в плечи парня, притягивая его ближе, и когда тот открыл рот, чтобы закричать, позвать на помощь или просто выдохнуть воздух в последнем предсмертном ужасе, тварь не стала наносить удары или использовать какое-то оружие. Она просто впилась своими острыми, как бритва, зубами в его предплечье, которым он пытался прикрыть лицо и шею, и челюсти сомкнулись с хрустом, от которого кровь стыла в жилах даже у тех, кто находился в другом конце зала.       — А-а-а-а! — Крик, вырвавшийся из груди парня, не был похож ни на один звук, который Саске доводилось слышать в своей жизни, даже во время самых жестоких тренировок или показательных боев между опытными шиноби. Это был вопль чистой, незамутненной агонии, животный вой существа, чью плоть разрывают заживо, тот звук, который, однажды впитавшись в память, остается там навсегда, всплывая в самых страшных кошмарах. Из-под сомкнутых челюстей твари хлынула кровь, заливая рукав куртки, капая на пол, разбрызгиваясь в стороны от судорожных, беспомощных движений парня, который пытался вырваться, но не мог, потому что каждый рывок только увеличивал чудовищную боль от раздираемой плоти.       Монстру потребовалось всего несколько секунд, чтобы, мотнув головой в сторону, подобно дикому зверю, терзающему добычу, вырвать из руки парня огромный кусок мяса вместе с клочьями разорванной куртки и кожей. Кровь хлынула с новой силой, орошая все вокруг алыми брызгами, а парень, лишившийся чувств от болевого шока, начал заваливаться на бок, увлекая за собой девушку, которая все это время стояла, парализованная ужасом, не в силах ни убежать, ни закричать, ни даже закрыть глаза. Тварь же, отшатнувшись назад на мгновение, запрокинула голову и, широко раскрыв окровавленную пасть, принялась торопливо, с чавканьем и хрустом, заглатывать вырванный кусок человеческой плоти, и в этом процессе чувствовалась такая первобытная, животная жадность, что Саске, наблюдающий за происходящим с пола своего кинозала, почувствовал, как желчь подступает к горлу, обжигая пищевод своей горечью.       Но твари было мало. Она даже не успела проглотить добычу до конца, как взгляд ее черных, абсолютно пустых глаз вновь упал на поверженного парня, который лежал теперь на полу, залитый собственной кровью, не подавая признаков жизни. Монстр сделал шаг вперед, наклонился над распростертым телом и, разинув пасть вновь, изготовился к новой атаке, к новому терзанию этой несчастной плоти, которая еще минуту назад была живым человеком, защищавшим свою любовь.       Саске смотрел на это, сидя в луже крови Сакуры, и чувствовал, как ее тело медленно холодеет рядом с ним. Он ощущал, что кунай за поясом, тот самый кунай, который он взял по привычке, следуя наставлениям брата, сейчас весит целую тонну и руки не в силах даже пошевелиться, чтобы дотянуться до него и сделать хоть что-то, чтобы остановить этот кошмар.       В этот миг что-то щелкнуло внутри него, какая-то последняя преграда, удерживающая тело в оцепенении, рухнула под напором древнего и всепоглощающего инстинкта того самого, что заставлял его предков выживать в самые темные времена существования клана. Саске не думал о чести, не вспоминал наставления отца о доблести Учиха, не слышал в голове спокойный голос Итачи, говоривший о долге шиноби защищать слабых. Все это исчезло, смытое алой волной, хлынувшей из перерезанного горла Сакуры, стертое из сознания предсмертным хрипом той, что всего несколько минут назад мечтала о первом поцелуе. Осталось только одно — животное, первобытное желание убраться отсюда, оказаться как можно дальше от этого места, где смерть ходила по проходам между креслами и рвала людей зубами, словно дикий зверь.       Собрав всю волю, все остатки сил, которые еще теплились в онемевшем теле, Саске заставил себя пошевелиться. Пальцы, только что бессильно лежавшие на липком от крови полу, сжались в кулаки, мышцы ног напряглись до дрожи, и он, оттолкнувшись от кресла, рывком поднялся на ноги, пошатнувшись и едва не упав, потому что мир вокруг продолжал вращаться в каком-то бешеном, невозможном ритме, не желая замирать и давать ему время прийти в себя. Он не оглядывался на Сакуру, не смотрел больше в ее стекленеющие глаза, потому что знал — если он обернется, если позволит себе хоть на мгновение задержаться взглядом на том, что осталось от девушки с розовыми волосами, то ноги вновь подкосятся, и он рухнет обратно на пол, чтобы стать следующей жертвой этой твари, следующей порцией свежего мяса для ее ненасытной пасти.       Саске сорвался с места.       — «Беги. Просто беги. Не думай и не останавливайся.»       Мысли бились в черепной коробке рваными осколками, заглушая даже собственное дыхание. Он перепрыгнул через опрокинутое кресло, едва не врезавшись в чью-то брошенную сумку, из которой высыпались попкорн и фантики.       Слева кто-то закричал — высоко, тонко, по-детски:       — МАМА! МА-А-А-А!       Крик оборвался булькающим хрипом.       Саске зажмурился на долю секунды, но ноги продолжали нести его вперед. Не смотри. Если посмотришь — упадешь. Если упадешь — не встанешь.       Сзади, совсем рядом, раздалось чавканье и чей-то надрывный, утробный вой:       — Не надо… ПОЖАЛУЙСТА… НЕ НАДО-О-О!       Саске споткнулся о чье-то тело, распростертое в проходе, едва удержал равновесие и рванул дальше.       — «Это не люди. Это уже не люди. Это просто мясо. Не думай об этом. БЕГИ.»       Он вылетел в дверной проем, и в лицо ударил тяжелый, спертый воздух коридора, пропитанный железным запахом крови. Кто-то, пробегая мимо, толкнул его плечом, и Саске услышал обрывок молитвы, бормотаемой старушечьим голосом:       — …Помилуй и сохрани… помилуй и сохрани… ОМИЛУЙ И СОХРАНИ…       А потом стена справа взорвалась кирпичной крошкой…       На бегу краем глаза он заметил движение там, где минуту назад терзали парня. Тварь, разодравшая ему руку, уже нависла над девушкой, которая лежала, придавленная телом потерявшего сознание ухажера. Девушка смотрела на монстра широко раскрытыми глазами, и Саске, пробегая мимо, успел услышать её сорванный, тонкий шепот:       — Кенджи… Кенджи, встань… пожалуйста…       Тварь вцепилась в её волосы, оттягивая голову назад, и открывая горло. Девушка закричала — пронзительно, отчаянно, на одной высокой ноте, и этот крик врезался в сознание Саске, как раскаленный нож:       — НЕ-Е-Е-Е-Т!       Он вылетел в дверной проём, и вой паники в коридоре заглушил всё, смешав крики, молитвы и проклятия в единую какофонию ужаса. Коридор встретил его стеной спрессованных человеческих тел, несущихся к выходу. Люди толкали Саске, наступали на ноги, чьи-то локти врезались в рёбра, но он не замечал боли, подчиняясь только одному инстинкту — выбраться, оказаться на улице, увидеть солнце, забыть…       Слева от него женщина средних лет, споткнувшись, упала на колени, и чьи-то ноги тут же пронеслись по её спине. Она вскинула руки, пытаясь закрыть голову, и закричала, обращаясь в пустоту:       — СЫНОК! ГДЕ ТЫ?! СИДЗИ! — но имя её сына потонуло в топоте десятков ног.       Саске пробежал мимо, и вдруг, повинуясь шестому чувству, замер как вкопанный прямо посреди бегущей толпы.       — «Что-то не так. Что-то…»       И в следующую секунду стена справа взорвалась фонтаном кирпичной крошки и штукатурки. Из пролома, раздирая тьму, полезли они — твари с чёрными глазами, с оскаленными пастями, и первый же из них, вцепившись в ближайшего мужчину, прорычал что-то нечленораздельное, почти человеческое:       — Ж-ж-жи-и-иво-о-ой…       Мужчина захрипел, забился, и кровь хлынула на пол, заливая всё вокруг алыми брызгами.       Из огромного пролома, который мгновение назад был капитальной стеной здания, хлынула новая волна существ, таких же, как та тварь в зале, — с черными пятнами на коже, с абсолютно черными глазами и оскаленными пастями, полными острых зубов. Их были десятки, если не сотни, и они обрушились на бегущих людей с той неудержимой яростью, с какой горная лавина обрушивается на альпийские луга, сметая все живое на своем пути. Люди, оказавшиеся ближе всего к пролому, даже не успели закричать — твари набросились на них, сбивая с ног, вгрызаясь в открытые участки тел, вырывая куски плоти прямо на ходу, разбрызгивая кровь по стенам и потолку коридора, превращая пространство в настоящую бойню.       Саске стоял в самом центре этого кошмара, и время для него словно остановилось, растянув одно мгновение в бесконечность. Он видел, как молодая женщина с ребенком на руках упала под напором обезумевшей толпы, и твари тут же накрыли ее своими телами, и детский крик оборвался почти сразу, захлебнувшись чем-то влажным и булькающим. Он видел, как пожилой мужчина в дорогом костюме, еще минуту назад, вероятно, солидный и уважаемый гражданин, катался по полу, пытаясь сбросить с себя двух тварей, вцепившихся ему в ноги, и как кровь хлестала из разорванных артерий, заливая все вокруг алыми фонтанами. Он видел, как те, кто был в первых рядах спасающихся, пытались развернуться и бежать обратно, но натыкались на напирающую сзади толпу, и людской водоворот закручивался в безумной воронке, где каждый становился либо жертвой, либо препятствием для спасения другого.       Кровь заливала пол, растекаясь под ногами широкой лужей, делая поверхность скользкой и опасной. Крики умирающих смешивались с чавканьем рвущих плоть челюстей и хрустом ломаемых костей, и эта какофония звуков, казалось, заполнила собой весь мир, вытеснив из него все остальное — надежду, сострадание, человечность. Саске стоял посреди этого ада, и его руки сами собой потянулись к поясу, туда, где под полой синей рубашки покоился холодный металл куная, того самого куная, который он взял сегодня утром, следуя наставлениям брата, даже не подозревая, как скоро эти наставления ему понадобятся.       Пальцы Саске уже сомкнулись на холодной стали куная, когда из пролома в стене, из той самой черной бездны, куда только что хлынула ордера обезумевших тварей, появилось нечто, заставившее его кровь застыть в жилах, превратившись в ледяные глыбы, разрывающие сосуды изнутри. Это существо, если можно было назвать существом то, что возникло в проеме, раздвигая тела мечущихся в панике людей и пожирающих их монстров, словно они были не более чем досадной помехой на его пути, обладало смутными очертаниями человеческого тела — две руки, две ноги, торс и голова, но все остальное в нем было настолько чудовищным, настолько противоестественным, что разум отказывался воспринимать увиденное как реальность, пытаясь спрятаться в спасительное забытье, в те глубины сознания, куда не проникают подобные кошмары.       У монстра не было кожи. Вся мышечная ткань, все сухожилия, все волокна, из которых состоит человеческое тело, были вывернуты наружу, обнажены, словно кто-то с живого человека содрал кожный покров, оставив его существовать в этом невозможном, невыносимом для любого живого организма состоянии. Красные, розовые, бордовые волокна мышц переплетались между собой в причудливом узоре, сокращаясь и расслабляясь при каждом движении твари, и сквозь эту мышечную ткань то здесь, то там проглядывали белые нити нервных окончаний и темные прожилки кровеносных сосудов, пульсирующих в такт бешеному сердцебиению, которое, казалось, заполняло своим стуком все пространство коридора.       Существо передвигалось на четырех конечностях, и это напоминало движения огромного хищного зверя, вышедшего на охоту из доисторических времен, из тех эпох, когда человек был всего лишь добычей, а не царем природы. Лапы твари, если можно было назвать лапами эти искореженные подобия человеческих рук и ног, оканчивались чудовищными когтями, каждый из которых достигал длины в половину предплечья взрослого мужчины, и эти когти, черные, блестящие, влажные от чего-то, что никак не могло быть просто водой, оставляли в каменном полу глубокие борозды, словно проходя сквозь масло, а не сквозь прочный строительный материал, способный выдержать вес многотонного здания.       Глаз у монстра не было вообще — на том месте, где должно было находиться лицо, где полагалось быть глазницам, зияли лишь две гладкие впадины, покрытые той же вывернутой наружу мышечной тканью, что и все остальное тело. Но самым страшным, самым невыносимым для взгляда зрелищем являлась голова твари, вернее то, что находилось внутри черепной коробки. Мозг существа, лишенный защиты костей и кожи, был полностью открыт, обнажен перед этим миром. Он пульсировал, бился в такт каждому движению монстра, перекатываясь извилинами под тонкой прозрачной пленкой, которая одна отделяла эту кипящую серую массу от внешнего мира. Можно было видеть, как электрические импульсы пробегают по нервным окончаниям, как разные отделы мозга активизируются при каждом повороте головы, как кровь пульсирует в сосудах, питающих этот жуткий, выставленный напоказ орган мышления.       Тварь выползла из пролома и замерла, припав к полу всем телом. Ее морда, лишенная глаз, но оснащенная широкими ноздрями, раздувающимися в такт частому, захлебывающемуся дыханию, вытянулась вперед, принюхиваясь к происходящему вокруг. Она не обращала ровным счетом никакого внимания на ту бойню, что творилась в коридоре, на крики умирающих, на хруст костей и чавканье плоти, на кровавые фонтаны и лужи, растекающиеся под ногами — все это было ей безразлично, словно она искала что-то другое, что-то особенное, выделяющееся из общего потока запахов крови, страха и смерти, пропитавших каждый сантиметр этого пространства.       Саске стоял, не в силах пошевелиться. Его пальцы, только что сжимавшие кунай, разжались сами собой, и холодная сталь с глухим звоном упала на пол, покрытый слоем липкой крови, потому что даже мысль о сопротивлении, о попытке защитить себя этим жалким кусочком металла казалась сейчас настолько абсурдной, настолько безнадежной, что разум просто отказался от нее, выбросил за ненадобностью, как выбрасывают сломанный инструмент, который никогда уже не сможет выполнять свои функции. Он сделал несколько шагов назад. Его ноги подкашивались, заплетались, натыкаясь на чьи-то тела, неподвижно лежащие в кровавой жиже. Он даже не смотрел вниз, чтобы понять, живые это люди или уже мертвые, потому что сейчас это не имело никакого значения, потому что сейчас существовала только эта тварь, только этот вывернутый наружу кошмар, замерший в нескольких метрах от него.       В этот миг монстр, закончив принюхиваться, резко повернул свою уродливую голову, развернул ее прямо в сторону Саске, и хотя глаз у него не было, Саске всем своим существом, каждой клеточкой своего тела ощутил этот взгляд — тяжелый, давящий, пронизывающий насквозь, проникающий в самые сокровенные глубины души, выворачивающий их наружу точно так же, как были вывернуты мышцы этого существа. Тварь смотрела прямо на него. Она его почуяла, выделила из сотен других запахов, из моря страха и боли, и теперь она знала, где он находится, и ничто в этом мире не могло спрятать его от этого знания.       — Раааар! — Пасть монстра, лишенная губ и кожи, разверзлась, обнажая ряды острых, как бритва, зубов, расположенных в несколько рядов, и из этой бездонной глотки вырвался рев, не похожий ни на один звук, который Саске доводилось слышать за этот бесконечный день, полный самых страшных звуков, какие только может породить человеческая смерть. Это был не просто крик, не просто вой — это была вибрация самой реальности, звук, проникающий в кости, сотрясающий внутренности, разрывающий барабанные перепонки, заставляющий кровь вскипать в жилах, а сердце — биться в бешеном, нечеловеческом ритме, готовом разорвать грудную клетку изнутри.       Голову Саске покинули все мысли. Не осталось ничего — ни страха, который только что сковывал тело, ни отчаяния, ни надежды, ни памяти о Сакуре, о ее крови на его губах, о ее стекленеющих глазах, ни мыслей о матери, об Итачи, о доме в квартале Учиха, куда он так отчаянно хотел вернуться всего несколько минут назад. Осталась только абсолютная, звенящая пустота внутри черепной коробки, и тело, повинуясь чистейшему, самому древнему инстинкту выживания, действовало само, без участия сознания.       Саске развернулся на месте, поскользнувшись на кровавой луже, едва не упав, но каким-то чудом удержав равновесие, и сорвался с места, рванув обратно, в ту сторону, откуда прибежал несколько мгновений назад, в глубь коридора, прочь от этого монстра, прочь от вывернутой наружу смерти, прочь от того, что не могло существовать в этом мире, но существовало, и от этого реальность вокруг казалась такой же зыбкой и ненадежной, как сон, как тот самый страшный сон, из которого невозможно проснуться, сколько бы ты ни пытался раскрыть глаза.       Тварь сорвалась с места в то самое мгновение, когда Саске сделал первый шаг в своем отчаянном бегстве. В этом движении не было ничего от той неуклюжести, что свойственна существам, передвигающимся на четырех конечностях — монстр летел по коридору с такой скоростью, что воздух вокруг него, казалось, закипал, превращаясь в прозрачное марево, искажающее очертания его вывернутого наружу тела. Саске слышал за спиной этот стремительный топот, этот скрежет чудовищных когтей по полу, эти звуки, от которых кровь стыла в жилах и сердце пропускало удары, но он не смел обернуться, не смел даже бросить взгляд через плечо, потому что знал — если он увидит, насколько близко смерть, если он поймет, что расстояние между ними сокращается с каждым мгновением, то его ноги подкосятся сами собой, и он рухнет на пол, так и не добежав до спасительного укрытия, которое еще даже не виднелось впереди.       Тварь неслась сквозь толпу обезумевших людей и таких же тварей, как она сама, с той неудержимой мощью, с какой разъяренный бык несется сквозь тонкие перегородки, даже не замечая их существования. Люди, оказавшиеся на ее пути, отлетали в стороны, словно тряпичные кукл. Их тела ломались о стены и колонны с хрустом, который Саске слышал даже сквозь оглушительный вой паники, заполнявший коридор. Другие монстры, те, что помельче, с черными пятнами на коже и почерневшими глазами, отбрасывались в сторону мощными ударами лап. Их искалеченные тела, лишенные жизни или все еще корчащиеся в предсмертных судорогах, падали на пол, залитый кровью, добавляя новые слои плоти в эту чудовищную мясорубку. Тварь не обращала на них никакого внимания, не замедлялась ни на мгновение — вся ее сущность, все ее вывернутое наружу естество было сосредоточено на одной единственной цели, на том маленьком человеческом существе, что бежало впереди, петляя между препятствиями, на том, чей запах она учуяла среди тысяч других запахов, на том, кто стал для нее самой желанной добычей в этом царстве смерти.       Саске бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через тела, скользя по лужам крови, спотыкаясь о чьи-то оторванные конечности, и вдруг впереди, прямо перед ним, возникла стойка, за которой всего пару часов назад веселые девушки в одинаковых форменных жилетках продавали попкорн и сладкую газировку ничего не подозревающим посетителям, пришедшим насладиться вечерним сеансом. Сейчас за стойкой не было никого, только опрокинутые стаканчики валялись на полу, перемешанные с рассыпанным попкорном, который впитывал в себя кровь, растекающуюся повсюду, набухал ею, превращаясь в какие-то чудовищные розовые комки, похожие на внутренности, вырванные из живого тела.       Саске, не сбавляя скорости, подпрыгнул, уцепился руками за край стойки и, подтянувшись, перебросил свое тело через препятствие, приземлившись по другую сторону с глухим стуком, отозвавшимся болью в пятках и лодыжках. Он тут же рванул дальше, к той двери, что виднелась в глубине подсобного помещения, за стойкой, к металлической двери, ведущей, вероятно, в технические коридоры или в подсобки кинотеатра, туда, где можно было спрятаться, затаиться, исчезнуть из этого кошмара, хотя бы на несколько мгновений обрести передышку в этом бесконечном аду.       В тот самый миг, когда его пальцы уже почти коснулись холодной металлической ручки двери, когда надежда на спасение вспыхнула в груди таким ярким, таким обжигающим пламенем, что на мгновение показалось, будто все происходящее вокруг — лишь страшный сон, который сейчас рассеется, стоит только проснуться, в этот самый миг что-то липкое, влажное, невообразимо скользкое обхватило его правую руку чуть выше локтя и рвануло назад с такой чудовищной силой, что Саске услышал, как хрустнули его собственные мышцы, как сухожилия натянулись до предела, готовые лопнуть в следующее мгновение, как кости в плечевом суставе жалобно скрипнули, едва не вылетая из своих гнезд.       Дикая, нечеловеческая боль пронзила все его существо, и Саске заскрежетал зубами с такой силой, что эмаль, казалось, посыпалась с них мелкими осколками, смешиваясь с кровью, выступающей на деснах от этого невероятного напряжения. Он не закричал, нет — крик застрял где-то в горле, превратившись в тот самый сдавленный хрип, который он слышал всего несколько минут назад из перерезанного горла Сакуры, и от этого сходства внутри него все перевернулось, все внутренности скрутились в тугой узел, но сознание, вопреки всему, продолжало работать, продолжало искать выход, продолжало цепляться за жизнь с той отчаянной жадностью, на которую способен только загнанный в угол зверь, у которого отняли все, кроме одного единственного права — права бороться до последнего вздоха.       Взгляд Саске заметался по окружающему пространству с той лихорадочной быстротой, с какой мечутся глаза приговоренного к смерти, ищущего хоть какую-то лазейку, хоть какую-то возможность избежать неминуемой гибели. И вдруг он увидел их — обыкновенные канцелярские ножницы с длинными, острыми лезвиями, валявшиеся под стойкой, там, где их, вероятно, обронила одна из работниц кинотеатра в панике, когда начался этот кошмар. Они лежали всего в метре от него, может быть, чуть больше, но это расстояние сейчас казалось непреодолимым, потому что липкая тварь тянула его назад, в свою пасть, в свою утробу, в свою смерть, и каждый мускул его тела дрожал от нечеловеческого напряжения.       Собрав всю волю, все остатки сил, которые еще теплились в этом истерзанном теле, Саске рванулся вперед, навстречу ножницам. В этом движении он почти не чувствовал боли в вывернутой руке, потому что адреналин, хлынувший в кровь, затопил все рецепторы, отключил все болевые сигналы, оставив только одно — бешеное, неудержимое стремление дотянуться, схватить, выжить. Его пальцы сомкнулись на холодном металле ножниц в то самое мгновение, когда липкий язык твари дернул его назад с новой силой, и Саске, уже разворачиваясь в воздухе, уже летя в раскрытую пасть монстра, нанес удар — резкий, отчаянный, вкладывая в него всю свою жизнь, всю свою боль, всю свою ненависть к этому миру, который позволил случиться всему этому.       Острые лезвия ножниц вошли в липкую плоть языка, пронзили ее насквозь, и Саске, не останавливаясь, не давая себе времени на раздумья, нанес еще один удар, и еще, и еще, всаживая ножницы в это чудовищное щупальце снова и снова, пока кровь твари, черная, густая, пахнущая гнилью и разложением, не брызнула ему в лицо, заливая глаза, рот, смешиваясь с кровью Сакуры, все еще не смытой с его губ. Тварь взвизгнула — пронзительно, тонко, совсем не так, как подобало бы реветь такому чудовищу, и этот визг резанул по ушам с такой силой, что Саске на мгновение ослеп от боли, но язык, сжимавший его руку, дрогнул, ослабил хватку, а потом и вовсе разжался, отпуская свою жертву.       Саске не стал дожидаться, пока тварь придет в себя, пока она поймет, что произошло, пока она нанесет новый удар. Он развернулся, рванул к двери, толкнул ее плечом, и металлическая створка подалась, открывая проход в темноту, в неизвестность, в то место, где, возможно, его ждала новая смерть, но где, возможно, был шанс на спасение. Он влетел внутрь, захлопнул за собой тяжелую металлическую дверь, и в тот же миг с той стороны раздался глухой удар — это тварь, оправившись от боли, бросилась следом и врезалась в преграду, отделяющую ее от добычи.       Саске стоял, прижимаясь спиной к холодному металлу, и чувствовал, как дрожит дверь от ударов монстра, как вибрирует каждая заклепка, каждый сварной шов, и слышал этот бешеный, нечеловеческий рев, доносящийся из-за преграды, и понимал, что это не конец, что это только начало, что тварь будет биться в эту дверь, пока не выбьет ее, или пока не рухнет сама, или пока не появится кто-то еще, более страшный, более сильный, более безжалостный. Его ноги подкосились сами собой, и он медленно, дюйм за дюймом, сполз по двери вниз, пока не оказался сидящим на холодном бетонном полу, в темноте, в неизвестности, один на один с той болью, что разрывала плечо, с теми воспоминаниями, что жгли сознание, и с тем ужасом, что бился в металлическую преграду, отделяющую его от смерти.