Багровый Лист

      Внутри кинотеатра царила абсолютная, давящая на барабанные перепонки тишина, которая, впрочем, казалась обманчивой, ибо Наруто всем своим существом опытного бойца чувствовал, как эта тишина вибрирует от скрытых в ней звуков, от тех отголосков недавней бойни, что еще не успели полностью раствориться в воздухе, пропитанном запахом смерти и страха. С каждым его шагом, с каждым осторожным касанием подошвы сандалий к полу, покрытому липкой и уже начинающей подсыхать жижей, в которой без труда угадывалась человеческая кровь, смешанная с осколками попкорна и обрывками билетов, тишина эта словно сгущалась вокруг него, становясь почти осязаемой материей, сквозь которую приходилось продираться, напрягая каждую мышцу, каждый нерв, каждую клеточку тела, готового в любой момент отреагировать на малейшую угрозу.       Коридор, по которому он продвигался в глубь здания, казался бесконечным. Стены, когда-то выкрашенные в веселые, яркие тона, призванные создавать у посетителей праздничное настроение перед просмотром фильмов, теперь выглядели декорациями к самому страшному спектаклю, какой только можно было вообразить. Кровавые отпечатки ладоней покрывали их поверхность в хаотичном порядке, там и тут виднелись длинные, рваные полосы, оставленные, судя по всему, ногтями тех несчастных, кого твари утаскивали в темноту залов. Наруто отмечал каждую такую деталь с той спокойной, почти отстраненной внимательностью, с какой опытный следопыт изучает лесную тропу, понимая, что любая мелочь может оказаться ключом к разгадке того, с чем именно ему предстоит столкнуться в этом лабиринте ужаса.       Воздух с каждым новым вдохом становился все тяжелее, все насыщеннее теми запахами, от которых у неподготовленного человека помутилось бы сознание и подогнулись колени, но Наруто лишь сильнее сжимал рукоять катаны, чувствуя, как привычная тяжесть клинка придает уверенности и спокойствия, позволяя абстрагироваться от той чудовищной картины разрушения, что разворачивалась перед его взором по обе стороны этого длинного коридора, ведущего в самое сердце катастрофы. Он прошел уже, наверное, несколько десятков метров, когда его чуткий слух, настроенный годами тренировок на улавливание малейших шорохов в полной темноте, выхватил из окружающей тишины звук, заставивший его замереть на месте, превратившись в неподвижное изваяние посреди этого царства смерти.       Звук доносился откуда-то справа, из-за приоткрытой двери, ведущей в одно из подсобных помещений. Он представлял собой то самое влажное, чавкающее хлюпанье, которое могло принадлежать только существу, поглощающему пищу с той жадной поспешностью, что свойственна диким зверям, дорвавшимся до долгожданной добычи после долгой голодовки. Наруто замер, прислушиваясь к этой отвратительной какофонии звуков. Мозг уже начал выстраивать картину происходящего за этой дверью, анализировать расстояние до источника, возможные пути отхода и атаки, оценивать степень угрозы, исходящей от того, кто производил это чудовищное чавканье, от которого кровь стыла в жилах даже у него, человека, повидавшего на своем веку немало такого, что обычным людям и не снилось.       Плавным, почти кошачьим движением он приблизился к двери, стараясь не производить ни малейшего шума, хотя здравый смысл подсказывал, что существо, занятое поглощением плоти, вряд ли способно услышать что-то кроме собственного чавканья и хруста перемалываемых костей, однако привычка действовать максимально скрытно въелась в его плоть и кровь настолько глубоко, что стала такой же неотъемлемой частью существа, как дыхание или биение сердца. Осторожно заглянув в щель между дверным косяком и самой дверью, Наруто увидел картину, от которой любой другой человек на его месте, вероятно, вскрикнул бы или хотя бы вздрогнул, но он лишь прищурился, вглядываясь в полумрак помещения, куда сквозь грязное, засиженное мухами окно пробивались последние лучи заходящего солнца, окрашивая все вокруг в зловещие багровые тона.       В центре комнаты располагался массивный деревянный стол, за которым, вероятно, еще несколько часов назад сотрудники кинотеатра пили чай и обсуждали планы на вечер, не подозревая о том, какая судьба уготована им в этом кошмарном сне, обернувшемся реальностью. За этим столом, скрытые от взгляда своей массивной столешницей, находились две человеческие фигуры, вернее то, что когда-то было людьми, а сейчас представляло собой нечто совершенно иное, настолько чудовищное, что разум отказывался воспринимать их как часть единого с ним мира. Над краем стола виднелись только их головы. Эти головы двигались в каком-то странном, завораживающем ритме, то опускаясь вниз, туда, где, судя по звукам, находилась их трапеза, то вновь поднимаясь. В движениях чувствовалась та механическая ритмичность, что свойственна животным, поглощенным процессом насыщения и не замечающим ничего вокруг себя.       Наруто несколько мгновений наблюдал за этой картиной, оценивая обстановку, пытаясь понять, с кем или с чем именно он имеет дело, являются ли эти существа теми самыми обезумевшими, о которых рассказывали выжившие, или же перед ним нечто иное, требующее иного подхода и иных методов ликвидации.       Приняв решение, Наруто толкнул дверь, и та с противным скрипом распахнулась, открывая проход внутрь этого помещения, превращенного в место чудовищной трапезы. Он сделал шаг вперед, и его спокойный и ровный голос, лишенный каких бы то ни было эмоций, разнесся под низким потолком подсобки, нарушая ту давящую тишину, что царила здесь до его появления, переплетаясь с чавкающими звуками, которые на мгновение стихли, словно существа за столом прислушались к этому неожиданному вторжению в их кровавый пир.       — Вам нужно покинуть помещение, — произнес Наруто тем ровным, ничего не выражающим тоном, каким опытные оперативники обращаются к гражданским лицам в зоне бедствия, не желая провоцировать их на необдуманные действия паникой или резкими интонациями в голосе. — Следуйте за мной, и я выведу вас наружу, где вам окажут необходимую помощь.       Головы за столом замерли на мгновение, и в этой внезапной неподвижности чувствовалось что-то неестественное, что-то, что заставило пальцы Наруто сильнее сжаться на рукояти катаны, а мышцы ног напрячься, готовые в любой момент сорваться с места в стремительном броске, который мог стать как атакой, так и уходом с линии возможного удара, в зависимости от того, что произойдет в следующее мгновение в этой пропитанной смертью комнате. А затем существа за столом начали медленно, с какой-то пугающей плавностью, поворачивать свои головы в сторону говорившего, и каждое это движение сопровождалось тем самым хрустом шейных позвонков, который в тишине помещения прозвучал настолько отчетливо, что его можно было принять за треск ломающихся сухих веток под ногами неосторожного путника.       Когда их лица полностью развернулись к Наруто, когда свет, падающий из грязного окна, осветил эти чудовищные маски, в которые превратились некогда обычные человеческие лица, агент АНБУ понял, что его первоначальная оценка ситуации была верна лишь отчасти, ибо перед ним предстали именно те существа, описания которых он слышал от выживших, те самые обезумевшие, что утратили всякое подобие человеческого облика, превратившись в порождение самого настоящего кошмара, выползшего из глубин подсознания на явь этого вечернего мира. Глаза представляли собой абсолютно черные провалы, в которых не было ни белков, ни зрачков, ни единого проблеска чего-то осмысленного, только бездонная, пугающая пустота, глядящая на этот мир с той первобытной ненавистью, с какой смотрит хищник на добычу, застигнутую врасплох в его логове.       Рты этих существ, этих бывших людей, были раскрыты в каком-то подобии оскала. С подбородков, с губ, с почерневших языков стекала кровь, смешанная с какими-то мелкими ошметками плоти, которые еще не успели быть проглоченными в той поспешной, жадной трапезе, которой они предавались всего мгновение назад, до того как Наруто прервал их своим появлением и своим спокойным, ничего не выражающим голосом. Эта кровь капала на их одежду, на пол, на стол, за которым они сидели, смешиваясь с теми кровавыми лужами, что уже покрывали поверхность столешницы, и в этой картине было нечто настолько чудовищное, настолько выходящее за грань понимания нормального человека, что даже у Наруто, при всей его выдержке и многолетнем опыте работы в самых тяжелых условиях, на мгновение перехватило дыхание, но лишь на мгновение, ибо следующий миг потребовал от него полной концентрации и мгновенной реакции на то, что должно было произойти.       Твари, словно повинуясь единому сигналу, поступившему в искореженные сознания одновременно, сорвались с мест с той стремительностью, какая несвойственна обычным людям, но вполне укладывалась в представления о возможностях существ, утративших человеческую природу и обретших взамен нечто иное, нечто такое, что позволяло им двигаться с быстротой диких зверей, не тратя времени на раздумья и колебания. Их тела, скрытые до этого момента столешницей, выметнулись из-за укрытия, и Наруто успел заметить, что одежда на них изорвана в клочья, что руки, покрытые той же чернотой, что и лица вокруг глазниц, оканчиваются пальцами с неестественно длинными ногтями, больше похожими на когти хищников, чем на то, что должно быть у человека, и что из открытых ртов, полных острых зубов, вырывается тот самый утробный, нечеловеческий рык, который он слышал в рассказах выживших, но который только сейчас, вживую, смог оценить во всей его пугающей мощи.       Время для Наруто словно замедлило свой бег, растягивая каждое мгновение в бесконечность, давая возможность оценить траектории движения противников, их скорость, их потенциальные намерения, и принять единственно верное решение, которое позволило бы ликвидировать угрозу с максимальной эффективностью и минимальными затратами энергии. Левая рука, все это время сжимавшая кунай, зажатый в особом хвате, позволяющем метать оружие практически мгновенно, без дополнительных приготовлений, дернулась вперед в том отточенном движении, которое он повторял десятки тысяч раз на тренировках, пока оно не стало таким же естественным, как дыхание. Холодная сталь, сверкнув в лучах мигающей лампы, пронзила разделяющее их расстояние со скоростью, которую человеческий глаз едва ли мог уловить.       Кунай вошел в левую глазницу той твари, что оказалась чуть ближе к Наруто, чуть быстрее сорвалась с места, опередив своего сородича на какую-то долю секунды. Попадание было настолько точным, настолько филигранным, что острие оружия, пробив глазное яблоко, которое к тому моменту уже утратило всякую человеческую структуру, превратившись в сгусток черной субстанции, вошло глубоко в черепную коробку, достигнув тех отделов мозга, что отвечали за двигательную активность этого существа. Тварь дернулась всем телом, словно наткнувшись на невидимую преграду. Ее ноги подкосились, и она рухнула на пол, даже не успев издать того предсмертного вопля, который Наруто ожидал услышать, ибо смерть настигла ее настолько стремительно, что нервные окончания просто не успели передать сигнал боли в те центры, что еще сохраняли какую-то активность в этом искореженном организме.       Второе существо, видящее гибель своего сородича, но не способное ни остановиться, ни изменить траекторию своего движения, продолжало нестись на Наруто с той же неудержимой яростью, с какой несется разъяренный бык на тореадора, не замечая ничего вокруг, кроме своей цели, кроме того живого мяса, что стояло перед ним, источая тот запах жизни, который сводил с ума, заставляя забыть обо всем, кроме жажды убийства и насыщения. Наруто, не меняя стойки, дождался того самого мгновения, когда расстояние между ними сократилось до минимума, когда тварь уже раскрыла свою окровавленную пасть, готовясь вонзить зубы в его плоть, и в это самое мгновение его катана, описав в воздухе идеальную дугу, рассекла пространство с той невероятной скоростью, какую может развить только клинок, направленный рукой истинного мастера, вложившего в этот удар всю свою силу, всю свою подготовку, всю свою решимость.       Лезвие вошло в тело твари чуть ниже плеча, прошло сквозь плоть, сквозь ребра, сквозь позвоночник с той легкостью, с какой горячий нож проходит сквозь масло, и вышло с противоположной стороны, рассекая существо на две практически равные половины, которые еще какое-то мгновение сохраняли инерцию движения, прежде чем рухнуть на пол по обе стороны от Наруто, заливая бетонный покрытие новыми потоками черной, густой крови, пахнущей гнилью и разложением так сильно, что этот запах, казалось, въедался в поры, в волосы, в одежду, пропитывая собой все вокруг. Верхняя часть туловища вместе с головой упала отдельно от нижней, и даже в этом падении, даже в последние мгновения своего существования, голова твари продолжала двигаться, раскрывая и закрывая пасть в конвульсивных попытках укусить хоть что-то, дотянуться до живой плоти, но тело уже не слушалось. Эта картина была настолько чудовищной, настолько неестественной, что даже Наруто, при всем его опыте, на мгновение ощутил, как по спине пробежал холодок отвращения перед той реальностью, в которой подобное вообще могло существовать.       Он стоял посреди этой подсобки, залитой кровью, усеянной кусками рассеченной плоти, и смотрел на то, что осталось от двух существ, которые еще несколько часов назад были обычными людьми, пришедшими в кинотеатр посмотреть фильм, насладиться вечерним досугом, провести время с близкими или друзьями, не подозревая о том, какая судьба их ожидает в этом здании, ставшем для них последним пристанищем в этом мире. Где-то глубоко внутри него, в тех тайниках души, куда он старался не заглядывать лишний раз, чтобы не потерять ту холодную сосредоточенность, что позволяла ему выполнять свою работу, шевельнулось что-то похожее на жалость, на сострадание к тем, кем были эти существа до того, как превратиться в монстров, но он подавил это чувство с той же легкостью, с какой его катана только что рассекла плоть обезумевшего, ибо в его мире, в мире теневого воина, защищающего деревню от угроз, жалость была непозволительной роскошью, способной стоить жизни не только ему самому, но и тем, кого он поклялся защищать ценой собственной крови.       Вместо того чтобы позволить эмоциям завладеть сознанием, Наруто перевел взгляд на массивный деревянный стол, за которым всего несколько минут назад эти существа совершали свою чудовищную трапезу. Он сделал несколько шагов вперед, обходя распростертые на полу тела, и заглянул за столешницу, туда, куда не мог увидеть с порога, туда, где, по его расчетам, должен был находиться источник той плоти, которую они пожирали с такой жадной поспешностью. То, что предстало перед его взором, лишь подтвердило самые мрачные предположения, хотя особой нужды в этом подтверждении уже не было, ибо он и так знал, что эти твари питаются людьми, но видеть это воочию, видеть останки того несчастного, чье тело сейчас покоилось под столом в той позе, какая бывает только у мертвых, которых никто не потрудился прикрыть или хотя бы оттащить в сторону, было совсем иным опытом, даже для него, повидавшего за годы службы в АНБУ немало смертей и разрушений.       Он отступил от стола и вновь приблизился к поверженным тварям, понимая, что сейчас, в эти короткие минуты затишья, пока новые монстры не объявились из темноты коридоров и залов, он должен воспользоваться возможностью и собрать максимум информации о природе этого явления, о тех изменениях, что произошли с человеческими телами, превратив их в нечто столь чудовищное и опасное. Наруто не обладал глубокими познаниями в медицине, не был он и специалистом по анатомии в той степени, в какой ею владеют опытные медики или патологоанатомы из морга при госпитале Конохи, но базовые знания, полученные за годы подготовки в АНБУ, знание того, как устроено человеческое тело, где находятся жизненно важные органы, какие раны смертельны, а какие лишь временно выводят противника из строя, эти знания были впитаны им на уровне рефлексов, на уровне той информации, что хранится в самых глубоких слоях памяти и извлекается оттуда автоматически, когда возникает необходимость.       Опустившись на корточки рядом с телом той твари, в глазнице которой все еще торчал кунай, Наруто осторожно взял ее руку, стараясь касаться почерневшей кожи как можно меньшей поверхностью ладони, ибо неизвестно было, каким именно способом передается эта зараза, если она вообще являлась заразой, а не следствием какого-то иного воздействия, например, отравляющего вещества или проклятия, наложенного неизвестным врагом. Пальцы существа, покрытые той же чернотой, что и лицо вокруг глазниц, оказались на удивление гибкими, несмотря на смерть. Наруто, разгибая их один за другим, внимательно осмотрел каждый сантиметр кожи, каждую складку, каждую фалангу в поисках следов уколов, ран, царапин или любых других повреждений, через которые инфекция могла проникнуть в организм и вызвать эту чудовищную трансформацию. Кожа была чиста, если не считать той самой черноты, которая, судя по всему, являлась не внешним загрязнением, а внутренним изменением пигментации, проступившим из глубины тканей на поверхность. Нигде, ни на пальцах, ни на запястьях, ни на предплечьях, которые он также тщательно осмотрел, не обнаружилось ни малейшего следа инъекции, ни крошечной точки укола, ни пореза, ни ссадины, через которые яд мог бы попасть в кровь.       Закончив с руками, Наруто переключил свое внимание на шею существа, понимая, что это место также является одним из наиболее уязвимых для атаки, и если заражение произошло через укус или какой-то иной контакт, именно здесь могли остаться характерные следы, способные пролить свет на природу происходящего. Он осторожно отогнул ворот разорванной рубашки, обнажая шею твари, и вновь внимательнейшим образом осмотрел каждый сантиметр кожи, от подбородка до ключиц, от уха до позвоночника, но и здесь не нашел ничего, кроме той же черноты, расползающейся по поверхности неравномерными пятнами, и чистых, нетронутых участков между ними, на которых не было ни ран, ни следов укусов, ни каких-либо иных повреждений, способных объяснить механизм заражения.       Те же самые манипуляции он проделал и со второй тварью, с тем существом, которое он разрубил надвое, и результаты осмотра оказались абсолютно идентичными: никаких следов уколов, никаких ран, никаких видимых повреждений кожи, через которые инфекция могла бы проникнуть в организм и вызвать эту чудовищную трансформацию, превратившую обычных людей в обезумевших монстров с черными глазами и неутолимой жаждой человеческой плоти. Этот факт, установленный им с той тщательностью, на которую он только был способен в условиях ограниченного времени и постоянной угрозы нападения, заставил его нахмуриться под маской еще сильнее, ибо если заражение происходило не через контакт с кровью или слюной инфицированных, если на теле не оставалось следов укусов или уколов, значит, способ передачи был совершенно иным, гораздо более опасным и трудно контролируемым, чем он мог предположить изначально.       Поднявшись на ноги, Наруто еще раз окинул взглядом помещение, отмечая про себя каждую деталь, каждую мелочь, которая могла бы пригодиться при дальнейшем анализе ситуации, когда он выберется отсюда и сможет передать всю собранную информацию аналитикам и специалистам, способным сделать на ее основе правильные выводы и выработать стратегию противодействия этой угрозе. Однако, прежде чем двигаться дальше, прежде чем углубляться в темные коридоры этого здания, полного опасностей и смертей, он должен был связаться с Ино, должен был передать наверх ту информацию, что уже успел собрать, предупредить командование о потенциальных рисках и, возможно, запросить дополнительные указания или подкрепление, если ситуация действительно окажется настолько серьезной, насколько он стал подозревать.       Его рука вновь потянулась к запястью, где под тканью перчатки все еще хранила память о недавней активации печать связи. Тонкая струйка чакры устремилась в рисунок, оживляя его и заставляя вновь засветиться тем алым светом, что так напоминал цвет крови, которой было так много вокруг. Наруто поднес руку ближе к лицу, концентрируясь на канале связи, и заговорил тем спокойным, ровным тоном, каким всегда докладывал операторам о результатах своих действий в зоне бедствия.       — Связующий, на связи Лис, — произнес он, вглядываясь в пульсирующий рисунок печати, ожидая того мгновенного отклика, который обычно следовал за его обращением к оперативному центру. — У меня важная информация. Ситуация внутри здания значительно серьезнее, чем мы предполагали изначально. Твари, с которыми я столкнулся, представляют собой бывших людей, подвергшихся неизвестной трансформации. Ликвидация возможна при повреждении головного мозга или при рассечении тела на части, что я только что проделал с двумя особями. Однако есть обстоятельство, которое меня беспокоит гораздо сильнее, чем их боевые характеристики.       Он сделал короткую паузу, ожидая подтверждения от Ино, того характерного щелчка в канале, который означал, что его слышат и записывают каждое слово, но вместо привычного отклика в печати связи раздался лишь протяжный, заунывный шум, похожий на вой ветра в пустом пространстве или на тот далекий, невнятный гул, какой бывает, когда пытаешься расслышать чей-то голос сквозь толщу воды, поглотившую все звуки и исказившую их до неузнаваемости.       — Связующий, прием, — повторил Наруто. В его голосе впервые за все время с момента входа в это здание появились нотки напряжения, не имеющего ничего общего со страхом перед тварями или перед возможной гибелью, но связанного исключительно с тем фактом, что связь, на которую он полагался как на один из важнейших инструментов своей работы, внезапно перестала функционировать должным образом, оставляя его в полной изоляции от внешнего мира, от тех, кто мог бы прийти на помощь в случае необходимости, от тех, кому он должен был передать собранную информацию. — Ино, ты меня слышишь? Прием.       В ответ раздался лишь тот же самый протяжный шум, накладывающийся на потрескивание чакры в канале связи, и Наруто, резко развернувшись на месте, направился к единственному окну, которое имелось в этом подсобном помещении, к тому грязному, засиженному мухами стеклу, сквозь которое в комнату проникали последние лучи заходящего солнца, окрашивающие все вокруг в багровые тона, так подходящие к той кровавой картине, что разворачивалась за стенами этого здания. Он подошел вплотную к окну, почти касаясь лицом холодной поверхности стекла, и вновь активировал печать связи, вливая в нее новую порцию чакры, усиливая сигнал настолько, насколько это вообще было возможно при использовании стандартного военного дзюцу связи, рассчитанного на работу в самых сложных условиях, включая зоны с высоким уровнем помех и искажений.       — Связующий, ответь Лису, — произнес он, чеканя каждое слово, словно пытаясь пробить этим чеканом ту невидимую преграду, что отделяла его от внешнего мира, от Ино, от оперативного центра, от всех тех, кто остался по ту сторону стен этого проклятого здания. — У меня критически важная информация о способе распространения заразы. Прием.       Но в ответ доносился лишь тот же самый протяжный, заунывный шум, смешанный с потрескиванием и какими-то далекими, едва различимыми голосами, которые, впрочем, невозможно было разобрать настолько, чтобы понять, кому они принадлежат и что именно пытаются сообщить, и Наруто, поняв бесполезность дальнейших попыток, резким движением оборвал связь, позволяя печати на запястье погаснуть и вернуть руке обычный вид, лишенный того зловещего алого свечения, что еще мгновение назад пульсировало в такт его сердцебиению.       Он поднял руку и осторожно коснулся кончиками пальцев холодной поверхности стекла, того самого стекла, за которым всего в нескольких десятках метров отсюда находилась обычная жизнь, обычные улицы, обычные люди, не подозревающие о том, какая угроза нависла над ними в этих стенах, и в то самое мгновение, когда его пальцы почти прикоснулись к прозрачной преграде, отделяющей его от внешнего мира, он почувствовал это, почувствовал то едва уловимое сопротивление, ту тонкую вибрацию, которая прошла сквозь стекло и сквозь его собственную ладонь, заставляя кровь на мгновение замереть в жилах, а сердце пропустить один тяжелый, неприятный удар, отозвавшийся глухой болью где-то в груди.       Ладонь замерла в считанных сантиметрах от поверхности стекла, так и не коснувшись его в полной мере, ибо в этот самый миг Наруто осознал, осознал с той пугающей ясностью, какая приходит только в минуты наивысшего напряжения всех духовных и физических сил, что стекло здесь совершенно ни при чем, что дело не в самом окне, не в его толщине или материале, из которого оно изготовлено, а в чем-то совершенно ином, в чем-то таком, что окружает все это здание плотной, невидимой обычному глазу пеленой, не пропускающей ни сигналы связи, ни, вероятно, самих людей, оказавшихся внутри этого пространства, превращенного в гигантскую ловушку, из которой нет выхода ни для жертв, ни для спасателей, ни для тех несчастных, что еще бродят по коридорам в поисках спасения или, наоборот, в поисках новой плоти для утоления своего чудовищного голода.       — Барьер, — произнес Наруто вслух. Его голос в тишине этой подсобки, залитой кровью и усеянной кусками рассеченных тел, прозвучал настолько неожиданно громко, что на мгновение показалось, будто стены содрогнулись от этого слова, от этого короткого, но такого емкого определения того, с чем он столкнулся, выйдя на связь и обнаружив, что канал связи не работает даже в непосредственной близости от окна, выходящего прямо на улицу, на ту самую улицу, где всего в нескольких метрах отсюда стояли полицейские кордоны и суетились спасатели, готовые прийти на помощь по первому сигналу. — Кинотеатр покрыт барьером, который не пропускает сигнал и который, если мои предположения верны, не позволит покинуть здание никому из тех, кто находится внутри, независимо от того, являются они обычными посетителями, обезумевшими тварями или агентами АНБУ, посланными сюда для ликвидации угрозы.       Он отдернул руку от окна и вновь посмотрел на улицу сквозь грязное, засиженное мухами стекло, пытаясь разглядеть в сгущающихся сумерках хоть какое-то движение, хоть какой-то признак того, что снаружи понимают всю серьезность ситуации, что туда, к Ино, уже дошла информация о пропаже связи и что там принимаются меры для того, чтобы прорваться сквозь этот барьер, если такое вообще было возможно с помощью тех средств, что имелись в распоряжении обычных полицейских сил и даже сил АНБУ, еще не успевших подтянуться к месту событий в полном составе. Но улица оставалась пуста, если не считать тех далеких, едва различимых фигур полицейских, что маячили у самого края оцепления, не решаясь приблизиться к зданию ближе, чем позволяли инструкции, полученные от командира Маобы, и Наруто понял, что рассчитывать сейчас можно только на себя, только на свои силы, только на тот опыт и те навыки, что были накоплены за годы службы в теневом подразделении деревни, выполнявшем самые сложные и опасные миссии по всему миру шиноби.       Он развернулся и, не оглядываясь больше на окно, за которым оставалась свобода и надежда на спасение, направился к выходу из этой подсобки, понимая, что теперь ему предстоит двигаться только вперед, только в самую глубь этого проклятого здания, туда, где, возможно, еще оставались живые люди, нуждающиеся в спасении, туда, где, возможно, скрывался источник заражения и источник того барьера, что отрезал их всех от внешнего мира, превратив кинотеатр в гигантскую мышеловку, из которой нет выхода, но в которой еще можно было попытаться выжить и, может быть, даже победить, если, конечно, победа в данной ситуации вообще была возможна.       Выйдя в коридор, Наруто вновь оказался в том самом пространстве, залитом кровью и усеянном следами недавней бойни, и теперь, когда он знал о барьере, о невозможности связаться с внешним миром и о том, что выбраться отсюда будет нелегко, если вообще возможно, каждый звук, каждый шорох, каждая тень в глубине коридора воспринимались им совершенно иначе, с той обостренной внимательностью, какая свойственна загнанному в угол зверю, понимающему, что отступать больше некуда, что позади только стена, отделяющая его от внешнего мира, но не дающая возможности выйти наружу, а впереди только темнота, полная опасностей и смертей, с которыми предстоит встретиться лицом к лицу, вооруженному лишь катаной, десятком кунаев, сюрикенов и тем опытом, что был накоплен за годы службы в АНБУ.