Багровый Лист

      Следующая дверь поддалась легко, почти не издав звука. Саске шагнул внутрь, мгновенно отмечая про себя специфический запах хлорки и сырости, смешанный с чем-то еще, чем-то таким, отчего ноздри его непроизвольно дернулись, а желудок совершил очередной болезненный спазм. Помещение оказалось туалетом, выложенным бледно-голубой плиткой, с рядом раковин вдоль одной стены и тремя кабинками напротив. Здесь было темно, единственный источник света пробивался из коридора через открытую дверь, рисуя на полу длинную, расплывчатую полосу, в которой танцевали пылинки и что-то еще, что заставило Саске замереть на пороге и всмотреться в глубину этого санитарного помещения внимательнее, чем того требовал обычный осмотр.       На полу, от самого входа и до дальней кабинки, тянулся след. Он не был тем сплошным потоком, что заливал коридоры кинотеатра, а представлял собой четкую, почти пунктирную линию из темных, уже начавших подсыхать капель, которые вели прямиком к закрытой двери кабинки, за которой, судя по всему, находился тот, кому эти капли принадлежали. Саске прислушался, затаив дыхание и напрягая слух до предела, пытаясь уловить хоть какие-то звуки из-за тонкой фанерной преграды, отделяющей его от неизвестности. Сначала было тихо, только где-то в глубине здания продолжал гудеть трансформатор да вода капала из не до конца закрытого крана, ударяясь о нержавейку раковины с монотонной, усыпляющей регулярностью. А затем он услышал это — тихое, едва различимое бормотание, больше похожее на бред больного в горячке, чем на осмысленную человеческую речь.       Саске медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, двинулся вдоль этого кровавого следа, держа кунай наготове и чувствуя, как сердце вновь начинает ускорять свой бег, готовясь к любой встрече, к любой неожиданности, которые только могла преподнести эта ночь, полная самых страшных сюрпризов. Он миновал первую пустую кабинку, дверь которой была распахнута настежь, демонстрируя взгляду вполне обычный унитаз и пустой держатель для туалетной бумаги, затем вторую, такую же пустую и безмолвную, и наконец остановился перед той самой дверью, к которой вели кровавые капли. Бормотание за ней стало слышнее, хотя слов по-прежнему нельзя было разобрать — лишь бессвязный набор звуков, то повышающихся до почти истерического визга, то падающих до шепота, в котором угадывались интонации мольбы или детского страха перед чем-то неведомым.       Саске протянул свободную руку к дверце кабинки, нащупал шершавую поверхность старого пластика, покрытого мелкими царапинами и пятнами, и резким, не допускающим промедления движением рванул дверь на себя, одновременно отступая на шаг назад и вскидывая кунай для немедленного удара по тому, что могло скрываться за этой преградой.       То, что он увидел, заставило его на мгновение замереть. Рука с зажатым кунаем опустилась на несколько сантиметров, хотя он тут же заставил себя вновь поднять оружие в боевую стойку, понимая, что расслабляться нельзя ни на секунду, даже если перед тобой не монстр, а, казалось бы, обычная девушка, сидящая на унитазе в совершенно неподобающей для этого месту позе.       Девушка была молодой, примерно двадцати лет или чуть старше, с длинными темными волосами, которые беспорядочными прядями падали на лицо, скрывая его черты. Голова была запрокинута назад и упиралась затылком в стену кабинки, а широко раскрытые и абсолютно пустые глаза смотрели куда-то в потолок, не моргая, не реагируя на свет и, вероятно, не видя ничего из того, что происходило вокруг. Губы шевелились, производя тот самый бессвязный набор звуков, что Саске слышал снаружи, и из уголка рта тянулась тонкая ниточка слюны, стекающая по подбородку и капающая на кофту, которая, судя по всему, когда-то была светлой, а сейчас представляла собой грязное, испачканное кровью и неизвестно чем еще месиво. Но самым страшным, самым приковывающим к себе взгляд зрелищем была ее рука, точнее, то, что от нее осталось. Чуть выше локтя зияла рваная рана, словно кто-то вгрызся в плоть и вырвал огромный кусок мяса вместе с кожей, оставив после себя кровавое месиво, из которого до сих пор сочилась кровь, заливая рукав и капая на пол, добавляя новые капли к тому следу, что привел Саске в эту кабинку.       — Там… там темнота… — вдруг отчетливо произнесла девушка. Неожиданно чистый и звонкий голос прозвучал в тишине туалета настолько резко, что Саске вздрогнул, отступая еще на шаг назад и вновь вскидывая кунай. — Она идет за мной… слышишь? Она топает ногами… большими… черными ногами… и хочет меня съесть… съесть… как того дяденьку в красной рубашке… его съели… я видела… я все видела…       Она замолчала так же внезапно, как и заговорила. Голова вновь безвольно мотнулась в сторону, ударившись затылком о стену с глухим стуком, от которого Саске поморщился, чувствуя, как этот звук отдается болью где-то в затылке. Глаза оставались открытыми, но взгляд по-прежнему блуждал где-то в пространстве, не фокусируясь ни на чем конкретном. Саске понял, что она не видит его и не осознает его присутствия, находясь в каком-то своем мире, полном чудовищ и темноты, которая, судя по ее словам, преследовала ее по пятам.       Саске опустился на корточки перед открытой дверцей кабинки, стараясь не смотреть на рану, потому что вид разорванной плоти вызывал тошноту, с которой он боролся из последних сил, и заговорил тихим, максимально спокойным голосом:       — Меня зовут Саске. Я здесь, чтобы помочь тебе. Постарайся сидеть тихо и не двигаться. Я перевяжу твою руку, хорошо? Только не двигайся и постарайся не кричать.       Девушка не отреагировала на его слова, продолжая бормотать что-то невнятное про темноту и большие ноги, но Саске и не ждал ответа.       — Черт, — выдохнул он, разрывая рукав своей рубашки. Ткань поддалась с противным треском. — Ну почему я должен был влезть именно в этот туалет? Почему нельзя было просто пройти мимо?       Он взглянул на бледное лицо девушки, на ее пустые глаза, и в нем что-то дрогнуло.       — Потому что ты не такой, как они, — ответил он сам себе с горькой усмешкой. — Потому что Итачи сказал бы, что шиноби обязан помогать. Потому что… потому что заткнись, Саске, и делай дело.       Он сунул кунай обратно за пояс, мысленно благодаря всех богов за то, что хотя бы это оружие у него теперь есть. Саске порвал рукав своей собственной рубашки, той самой синей рубашки с клановым веером на спине, которую он надевал сегодня утром с таким трепетом, собираясь на это дурацкое свидание, обернувшееся самым страшным кошмаром в его жизни. Ткань поддалась не сразу, пришлось приложить усилие, дернуть несколько раз, прежде чем удалось оторвать достаточно широкую полосу, способную закрыть рану и остановить кровотечение, хотя бы на время.       Он протянул руку к ране, стараясь касаться девушки как можно осторожнее, чтобы не причинить ей дополнительной боли, но едва его пальцы коснулись разорванной плоти, как девушка дернулась всем телом, издав тот самый пронзительный, полный боли и ужаса вопль, которого он так боялся. Саске замер, боясь дышать, боясь пошевелиться, ожидая, что сейчас из темноты коридора вылетят твари и набросятся на них, разрывая на части прямо здесь, в этой вонючей кабинке, залитой кровью и мочой.       Но тишина вокруг оставалась нерушимой, если не считать того же далекого гула и капающей воды. Саске выдохнул, позволяя себе на мгновение расслабиться, а затем продолжил свою работу, действуя быстро, но максимально аккуратно, стараясь не смотреть на то, что осталось от руки этой несчастной, которая, судя по всему, была обычной посетительницей, пришедшей в кинотеатр, как и все остальные, и угодившей в этот ад по чистой случайности, по воле судьбы, которая сегодня оказалась особенно жестока к жителям Конохи.       Он накладывал повязку, слыша, как девушка продолжает бормотать что-то невнятное, как ее дыхание становится все более прерывистым, а тело все сильнее обмякает на унитазе, сползая по стене вниз. Когда повязка была готова, и он затянул последний узел, пытаясь остановить кровь, хоть немного облегчить страдания этого несчастного существа, девушка вдруг перестала бормотать и затихла. Её голова, до этого момента удерживаемая неведомой силой в запрокинутом положении, резко упала вперед, а затем в сторону. Все ее тело рухнуло прямо на Саске, забрызгивая лицо и шею слюной, которая все это время скапливалась у нее во рту и теперь, при падении, выплеснулась наружу, попав ему на губы, на подбородок, за воротник рубашки.       Саске брезгливо дернулся, отстраняясь, и раздраженно цокнул языком, чувствуя, как по спине пробегают мурашки отвращения от этого прикосновения, от этой влаги, в которой, возможно, уже таилась та самая зараза, что превращала людей в монстров, но он тут же одернул себя, напоминая, что сейчас не время для брезгливости, что перед ним человек, нуждающийся в помощи, и если он начнет шарахаться от каждой капли слюны, то ничего хорошего из этого не выйдет. Он усадил девушку обратно на унитаз, прислонив ее спиной к стене, и заглянул в ее лицо, пытаясь понять, дышит ли она вообще, жива ли еще, или же смерть уже забрала ее, как забрала Сакуру, как забрала тех несчастных в коридоре, чьи тела он перепрыгивал по пути к этому туалету.       Девушка слабо, прерывисто дышала с какими-то хрипами и всхлипами. Это значило, что она еще жива, что еще есть шанс, что если он сможет вытащить ее отсюда, если они выберутся из этого проклятого здания, то, возможно, медики в госпитале сумеют ей помочь, сумеют остановить заражение, если оно не зашло слишком далеко. Саске поднялся на ноги, поправил за поясом кунаи и сюрикены и посмотрел на дверь туалета, за которой его ждал длинный коридор.       Он уже сделал шаг к выходу, уже почти переступил порог кабинки, когда что-то внутри него, то самое шестое чувство, что предупреждает шиноби об опасности за мгновение до того, как она обрушится на голову, заставило его замереть на месте, вцепившись пальцами в дверной косяк так сильно, что побелели костяшки. За его спиной, там, где на унитазе сидела девушка с перевязанной рукой, не было слышно ни звука. Ни хрипов, ни всхлипов, ни того тяжелого, прерывистого дыхания, которое он слышал всего секунду назад. Там была абсолютная, мертвая тишина, которая в данном месте, в данное время, при данных обстоятельствах могла означать только одно — что-то пошло не так, что-то изменилось, и это изменение не сулило ему ничего хорошего.       — Раааар! — А затем тишину разорвал звук, от которого кровь в жилах Саске застыла, превратившись в ледяные глыбы, разрывающие сосуды изнутри. Это было низкое, гортанное, вибрирующее рычание, которое он слышал всего несколько минут назад в коридоре кинотеатра, когда тварь с вывернутыми наружу мышцами гналась за ним по пятам, когда смерть дышала в затылок, когда он чудом спасся, всаживая ножницы в липкий язык, тянущий его в бездну. Это рычание не оставляло сомнений в том, что произошло за те несколько секунд, пока он стоял спиной к девушке, собираясь с силами, чтобы двинуться дальше.       Саске резко развернулся, понимая, что медлить нельзя ни секунды, и в следующее мгновение тяжелое тело девушки обрушилось на него с такой силой, что он не удержался на ногах и рухнул на холодный кафельный пол, больно ударившись спиной и затылком. Кунай вылетел из ослабевшей руки и со звоном покатился куда-то в сторону, исчезая в темноте под раковинами, а Саске остался лежать навзничь, придавленный весом обезумевшей твари, которая теперь нависала над ним, искажая свое лицо в чудовищной гримасе голода и ярости.       Зубы девушки клацали в непосредственной близости от его лица. В этом мерном, механическом движении челюстей чувствовалась та неутолимая жажда плоти, которая двигала всеми этими существами, превратившими кинотеатр в филиал ада на земле. Саске вцепился руками в ее плечи, пытаясь удержать эту окровавленную пасть на расстоянии, чувствуя, как мышцы рук дрожат от чудовищного напряжения, как капли слюны падают ему на щеки, на губы, смешиваясь с потом и кровью, покрывающей его лицо. Глаза девушки, те самые глаза, которые всего несколько минут назад смотрели в пустоту, не видя ничего вокруг, теперь горели абсолютной чернотой, в которой не осталось ни проблеска человеческого, ни намека на ту несчастную жертву, которую он пытался спасти, перевязывая ее рану куском собственной рубашки.       В какой-то момент Саске понял, что силы оставляют его, что еще мгновение, и эти зубы сомкнутся на его горле, разрывая плоть точно так же, как они разорвали руку этой девушки, как разрывали десятки других людей в кинозалах и коридорах этого проклятого здания. Но в тот самый миг, когда отчаяние уже готово было захлестнуть его с головой, пальцы его правой руки, судорожно шарящие по полу в поисках хоть какой-то опоры, наткнулись на холодную сталь куная, того самого куная, который он обронил при падении и который теперь, по чистой случайности или по воле провидения, оказался в пределах досягаемости.       Саске не раздумывал ни секунды. Схватив оружие, он с силой, удесятеренной адреналином и животным страхом смерти, вонзил его в бок девушки, прямо под ребра, туда, где, по его расчетам, должны были находиться жизненно важные органы. Лезвие вошло в плоть с отвратительным хрустом, и из раны хлынула теплая, липкая кровь, заливая его руку, его одежду, пол вокруг них. Тварь взвыла, но не отступила, и Саске понял, что одного удара недостаточно. Эти монстры не умирают так легко, как обычные люди. Их нужно буквально разрывать на части, чтобы остановить.       Он выдернул кунай и вонзил его снова, на этот раз выше, целя в область желудка, и снова, и снова, нанося удар за ударом с той механической, бездумной яростью, которая свойственна загнанному в угол зверю, борющемуся за свою жизнь до последнего вздоха. Лезвие входило в тело девушки раз за разом, разрывая мышцы, дробя кости, превращая внутренности в кровавое месиво, и только когда хватка ее рук, сжимающих его плечи, ослабла, а тело обмякло, потеряв ту чудовищную упругость, что была мгновение назад, Саске позволил себе остановиться, тяжело дыша и чувствуя, как легкие разрываются от нехватки воздуха.       Он отшвырнул тело девушки в сторону, вложив в этот пинок всю свое отвращение к тому, во что превратился этот мир за последние несколько часов. Тварь пролетела через все помещение, врезалась спиной в противоположную стену и сползла по ней на пол, оставляя на бледно-голубой плитке длинный кровавый след, в котором смешались ее собственная кровь и кровь ее жертв, которую она еще не успела переварить в своем чреве.       Саске поднялся на ноги, пошатываясь и хватаясь рукой за стену, чтобы не упасть, и посмотрел на то, что осталось от девушки с темными волосами, которую он пытался спасти всего несколько минут назад. Но тварь не собиралась умирать так легко. Ее тело, изрешеченное ударами куная и истекающее кровью, с развороченным животом, из которого вываливались наружу какие-то внутренности, которые невозможно было идентифицировать в этом месиве, вдруг дернулось, забилось в конвульсиях, а затем, подчиняясь той чудовищной силе, что двигала этими существами, начало подниматься на ноги, опираясь о стену окровавленными руками и издавая тот самый низкий, вибрирующий рык, от которого кровь стыла в жилах.       Саске стиснул зубы с такой силой, что, казалось, эмаль вот-вот посыплется с них мелкими осколками. Он поражался живучести этих тварей, их невероятной, противоестественной способности продолжать движение даже тогда, когда их тела были буквально разорваны на части. Он вспорол ей живот, нанес не меньше десятка ударов, которые для обычного человека стали бы смертельными мгновенно, а эта тварь лишь замешкалась на несколько секунд, чтобы затем вновь подняться и продолжить охоту.       Тварь выпрямилась в полный рост, и Саске увидел, что глаза ее, и без того черные, теперь светились каким-то внутренним, потусторонним светом. Из развороченного живота продолжали вываливаться внутренности, которые она, казалось, не замечала, полностью сосредоточившись на нем, на своей жертве, на том живом мясе, что стояло в нескольких метрах от нее, сжимая в руке окровавленный кунай и готовясь к новой схватке, исход которой был далеко не очевиден.       Тварь сорвалась с места, рванув к нему с той же неудержимой скоростью, с какой двигались все эти существа, когда чуяли добычу. Саске приготовился к последней схватке, понимая, что сил у него осталось немного, что рана в плече пульсирует нестерпимой болью, что еще один такой бой, и он просто рухнет замертво, так и не добравшись до спасительной двери с ключом.       Но в тот самый миг, когда тварь уже почти достигла его, когда ее окровавленные руки протянулись к его горлу, а разинутая пасть изготовилась вонзиться в его плоть, сверху, откуда-то с потолка, протянулась огромная рука. Она была настолько чудовищных размеров, что закрыла собой весь свет, проникающий из коридора, погрузив помещение туалета в непроглядную тьму. Пальцы этой руки, каждый из которых был толщиной с бедро взрослого мужчины, сомкнулись на теле твари с такой силой, что раздался тот самый громкий, леденящий душу хруст, который Саске слышал всего раз в жизни, когда на тренировке случайно раздавил птичье яйцо, зажатое в кулаке.       Кровь твари брызнула во все стороны, заливая стены, пол, потолок и самого Саске, который стоял, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть, глядя на то, как огромная рука сжимает тело обезумевшей девушки в кровавый комок плоти и костей, а затем медленно поднимается вверх, унося с собой то, что всего мгновение назад пыталось его убить.       Саске поднял голову, прослеживая взглядом траекторию движения этой чудовищной конечности, и увидел то, от чего внутри него все оборвалось, рухнуло в какую-то бесконечную, холодную бездну, из которой не было возврата. В проломе потолка, там, где раньше находился второй этаж кинотеатра, а может быть, и не второй этаж вовсе, а какое-то иное пространство, существующее параллельно этому миру, на него смотрело огромное существо. У него было тело, смутно напоминающее человеческое, но настолько чудовищных размеров, что оно не помещалось в поле зрения целиком, и голова, на которой располагался всего один глаз. Огромный, немигающий, абсолютно черный глаз, в зрачке которого, казалось, горел тот самый потусторонний свет, что и в глазах обезумевших тварей, но во много раз сильнее, во много раз страшнее, во много раз безнадежнее.       Этот глаз смотрел прямо на Саске. Он видел его, ощущал его запах, чувствовал его страх, его отчаяние, его надежду на спасение, и во всем этом взгляде не было ничего, кроме абсолютного, беспримесного голода, той самой жажды плоти, что двигала мелкими тварями, но помноженной на чудовищные размеры и невероятную силу этого существа, которое, судя по всему, было здесь главным, было тем самым источником заразы, тем самым чудовищем, что породило этот кошмар и теперь наблюдало за своей жертвой с холодным, нечеловеческим интересом.       Саске перестал колебаться. Всякое желание бороться, всякая надежда на то, что он сможет выбраться отсюда живым, если будет действовать осторожно и расчетливо, исчезли в одно мгновение, смытые одним только взглядом этого чудовищного глаза. Остался только инстинкт, только животное желание убежать, спрятаться, исчезнуть из поля зрения этой твари, которая сейчас, не двигаясь с места, одним лишь своим присутствием внушала такой ужас, какого не могли внушить все мелкие монстры вместе взятые.       Он сорвался с места, рванув к выходу из туалета, к той самой двери, за которой его ждал коридор, ведущий к аварийному выходу, и, возможно, к спасению, хотя в глубине души он уже понимал, что спасения нет, что этот монстр найдет его где угодно, что от него невозможно спрятаться, что он обречен.       Саске вылетел в коридор и побежал, не разбирая дороги, не обращая внимания на мигающий свет и на то, что за спиной, там, в туалете происходит что-то страшное и необратимое. Он пробежал всего несколько метров, когда услышал за спиной оглушительный треск ломаемого дерева и звук выворачиваемых петель. Обернувшись на бегу, он увидел, как огромная рука выламывает дверь в туалет, превращая ее в щепки, и начинает ощупывать пространство коридора, шаря своими чудовищными пальцами по стенам, по полу, по потолку в поисках его, в поисках той маленькой, перепуганной добычи, что посмела убежать от нее.       Саске замер, прижимаясь спиной к стене и стараясь не дышать, не двигаться, не издавать ни малейшего звука, наблюдая за тем, как эти пальцы, покрытые какой-то склизкой, блестящей субстанцией, медленно, методично обыскивают коридор, приближаясь к тому месту, где он стоял. Он видел, как они сжимаются в кулак, как разжимаются вновь, как скользят по плитке, оставляя на ней глубокие борозды, и понимал, что если эта рука наткнется на него, если эти пальцы сомкнутся на его теле, то он разделит судьбу той девушки, превратившись в кровавое месиво за долю секунды.       Пальцы прошли всего в нескольких сантиметрах от его лица. Саске чувствовал исходящий от них запах гнили и разложения, видел каждую пору на этой чудовищной коже, каждую складку, каждую мозоль, и заставлял себя стоять неподвижно, заставлял себя не дышать, не моргать, не думать о том, что будет, если эти пальцы все же коснутся его. А затем, так же медленно и методично, как появились, пальцы начали отступать обратно в пролом, убираться в темноту, из которой пришли, оставляя после себя лишь разрушенную дверь и запах смерти, витающий в воздухе.       Когда последний палец исчез в темноте, и тишина вновь воцарилась в коридоре, нарушаемая лишь привычным миганием лампы и отдаленными криками где-то в глубине здания, Саске позволил себе выдохнуть. Он сполз по стене на пол, чувствуя, как ноги отказываются держать его, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Он сидел так несколько долгих мгновений, пытаясь прийти в себя, пытаясь осознать, что он только что видел, и пытаясь найти в себе силы, чтобы подняться и продолжить путь, потому что путь этот еще не был окончен, потому что где-то в этом здании его ждал ключ от запертой двери, а за дверью ждала свобода, которая теперь, после встречи с одноглазым монстром, казалась еще более далекой и недостижимой, чем когда-либо.