Багровый Лист

      Вечернее небо над Конохой стремительно темнело. Где-то в этом сгущающемся мраке зажигались первые звезды, равнодушно взирающие на суету, что царила в восточном районе деревни, где оцепленный полицейскими кордонами кинотеатр возвышался над прилегающими улицами мрачным монолитом, из окон которого не пробивалось ни единого лучика света, словно здание само по себе превратилось в гигантскую гробницу, поглотившую всех, кто имел несчастье оказаться внутри в этот роковой вечер. Улицы, прилегающие к месту происшествия, опустели. Жителей ближайших домов эвакуировали в спешном порядке, и теперь в окнах не горел свет, а двери были наглухо заперты, создавая вокруг кинотеатра мертвую зону, в которой лишь фигуры в форме полиции да темные силуэты агентов в масках перемещались с той деловитой сосредоточенностью, что свойственна людям, готовящимся к штурму неизвестности.       Хирузен Сарутоби, Третий Хокаге, стоял на крыше здания напротив кинотеатра. Его старый, видавший виды плащ развевался на ветру, который к вечеру усилился и теперь гнал по небу рваные облака, закрывающие звезды и луну, погружая и без того мрачный пейзаж в еще более глубокий траур. Глаза Хокаге, повидавшие на своем веку три великие войны и бесчисленное множество меньших конфликтов, сейчас были прикованы к фасаду кинотеатра, за которым скрывалось нечто, чего он не понимал, и это непонимание тяготило его сильнее, чем любая угроза, с которой он сталкивался прежде, ибо враг, которого ты не знаешь, всегда опаснее того, чьи возможности тебе известны досконально.       Рядом с ним стояли двое. Шисуи Учиха, молодой человек с добрыми, но внимательными глазами, в которых таилась та глубина, что заставляла собеседника чувствовать себя понятым и одновременно полностью прозрачным, обладатель редкого дара видеть суть вещей там, где другие замечали лишь форму. И Итачи Учиха, старший брат того самого Саске, что сейчас находился где-то там, в этой каменной утробе, полной чудовищ и смерти. Итачи стоял неподвижно, его прекрасное, почти женственное лицо оставалось абсолютно спокойным, лишь легкое напряжение в линии плеч выдавало ту внутреннюю работу, что происходила в его сознании, пока он оценивал ситуацию, просчитывал варианты, искал решения там, где другие видели лишь тупик.       — Докладывайте, — произнес Хирузен, и в его голосе послышались нотки усталости, которые он редко позволял себе проявлять на публике. — Что мы имеем на данный момент?       Шисуи шагнул вперед, первым принимая на себя ответственность за доклад. Его голос звучал ровно и спокойно, но каждое слово падало в вечернюю тишину с тяжелой отчетливостью.       — Хокаге-сама, барьер, окружающий здание, не поддается идентификации. Мои люди провели серию тестов, пытаясь определить его природу. Мы направляли в него чакру, пытались воздействовать гендзюцу, использовали тайдзюцу в попытке пробить физическую преграду, но все наши усилия оказались тщетны. Барьер поглощает любое воздействие, не реагируя на него и не меняя своей структуры.       — Поглощает, значит, — Хирузен провел ладонью по лицу, разглаживая глубокие морщины. — Я прошел три великие войны, Шисуи, и видел такое, отчего у нормального человека волосы зашевелились бы. Но чтобы барьер, который нельзя ни определить, ни пробить… — он покачал головой и перевел взгляд на Итачи. — Итачи? Твое мнение?       Итачи шагнул вперед, и в свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня — ни единой эмоции, только холодный расчет в глазах.       — Хокаге-сама, я провел собственные исследования. Шисуи прав: барьер не поддается идентификации известными нам методами. Это не та конструкция, которую создавали мастера барьеров нашей деревни.       — Но? — Хирузен прищурился, уловив в голосе Итачи ту особую интонацию, которая появлялась у него перед тем, как сообщить нечто важное.       — Но мне удалось установить одну особенность, — Итачи сделал паузу, давая слушателям осмыслить сказанное. — Если на барьер воздействует достаточное количество источников чакры одновременно, если множество ниндзя сконцентрируют свои усилия в одной точке, структура барьера начинает колебаться. Колебания минимальны, но они есть.       — Насколько минимальны? — вмешался Шисуи, и в его голосе впервые за вечер прозвучала надежда.       — Теоретически мы можем создать кратковременную брешь. Возможно, две-три секунды.       Хирузен молчал, переваривая информацию. Ветер трепал полы его плаща, но старый Хокаге не замечал холода — он смотрел на здание кинотеатра, где за каждым окном таилась смерть.       — Лис передал слишком мало информации, — наконец произнес он. Голос звучал глухо, как погребальный звон. — Он говорил о тварях, пожирающих людей, о невозможности связи. Этого недостаточно.       — Я понимаю, Хокаге-сама, — Итачи склонил голову. — Без точной информации любые действия снаружи будут подобны ударам вслепую.       — Именно, — Хирузен повернулся к нему, и в глазах старого Хокаге читалась та мука выбора, которая знакома лишь тем, кто обречен посылать людей на смерть. — Итачи, ты должен войти внутрь.       Шисуи вздрогнул, но промолчал, лишь сжав кулаки так, что побелели костяшки.       — Я понимаю, — спокойно ответил Итачи. На его лице не было ни тени удивления, ни страха — только принятие.       — Ты — лучший оперативник, — продолжил Хирузен, словно оправдываясь перед самим собой. — Твои способности к анализу не имеют равных. Если кто-то и сможет разобраться в том, что происходит за этим барьером…       — …и найти способ спасти тех, кто еще жив, — закончил за него Итачи. — Я сделаю все, что в моих силах, Хокаге-сама.       Шисуи шагнул к другу и положил руку ему на плечо. Слова были не нужны — в этом жесте чувствовалась та поддержка, которая передается от сердца к сердцу через простое прикосновение.       — Я соберу людей, — сказал Шисуи, обращаясь к Хокаге. — Мы создадим брешь в барьере, как только Итачи будет готов.       — Действуйте, — приказал Хирузен, и слова эти прозвучали как сигнал к началу операции, как спусковой крючок, запускающий механизм, который уже невозможно остановить.

      ***

             Внутри кинотеатра время текло иначе, подчиняясь каким-то своим, искаженным законам, где минуты растягивались в часы, а часы сжимались до мгновений. Наруто давно перестал отсчитывать эти бесконечные секунды, полностью сосредоточившись на главном коридоре, уходящем в темноту перед ним, и на тех тенях, что мелькали в дверных проемах по обе стороны, привлеченные запахом живого мяса, которое он собой представлял. Катана в его руке двигалась почти самостоятельно, повинуясь той мышечной памяти, что вырабатывалась годами бесконечных тренировок. Каждое движение клинка оставляло за собой разрубленное тело очередной твари, выскакивающей из темноты в тщетной попытке добраться до его горла.       Первые несколько минут после входа в здание он пытался действовать тихо, обходя залы, где слышалось чавканье и хруст, стараясь не привлекать лишнего внимания и экономить силы, но очень быстро понял, что тишина здесь не работает. Твари чуяли его, слышали биение его сердца, ощущали тепло живого тела сквозь стены, и чем дальше он продвигался вглубь здания, тем больше их собиралось на его пути, словно неведомая сила направляла их к нему, бросая в самоубийственные атаки одну за другой.       Наруто взмахнул катаной, и очередная тварь, вылетевшая из-за угла с разинутой пастью, полной острых зубов, рухнула на пол, разрубленная почти надвое, заливая бетон черной, густой кровью, пахнущей гнилью и разложением. Он перешагнул через тело, даже не взглянув на него, и двинулся дальше, но в этот момент его рука, сжимающая рукоять, на мгновение замерла, и он ощутил то, от чего внутри него все сжалось в тугой узел.       Лезвие тупилось.       Это было едва уловимое изменение, которое обычный человек, возможно, и не заметил бы, но Наруто не был обычным человеком. Годы работы с клинком приучили его чувствовать малейшие изменения в балансе оружия, в том, как сталь входит в плоть и выходит из нее, в том, с каким усилием приходится прикладывать, чтобы рассечь кость. Сейчас это усилие возрастало с каждой новой схваткой, и он понимал, что катана, верный спутник десятков операций, начинает сдавать, не выдерживая того чудовищного количества плоти, через которое ей приходится проходить.       Он остановился на мгновение, поднял клинок к глазам и в тусклом свете единственной работающей лампы, мигающей где-то в конце коридора, увидел то, что и ожидал увидеть — лезвие покрылось мелкими зазубринами, а местами на нем появились почти незаметные глазу выщерблины, которые превращают идеально отточенную сталь в грубый кусок металла, неспособный выполнять свою работу так, как должен.       Наруто опустил катану и двинулся дальше, но теперь каждый взмах давался с чуть большим усилием, каждое рассечение требовало чуть больше силы. Если ситуация не изменится, если он не найдет способ либо заточить клинок, либо раздобыть новое оружие, то очень скоро окажется перед выбором — либо использовать чакру, которую он берег для действительно опасной ситуации, либо встретиться с тварью лицом к лицу, полагаясь только на кунаи и голые руки.       Использовать чакру он не мог. Это было осознанное решение, принятое еще в тот момент, когда он понял, что барьер не выпускает его наружу и не пропускает сигналы связи. Если внутри здания существует действительно серьезная угроза, если там прячется что-то более опасное, чем эти обезумевшие твари, он должен встретить эту угрозу во всеоружии, а не тратить силы на рядовую зачистку коридоров. Но была и другая причина, не менее важная, чем экономия ресурсов.       Он думал о том, что произойдет, когда барьер падет. Если вообще падет. А если падет, то вся эта орда голодных, обезумевших тварей, что сейчас бродит по коридорам и залам кинотеатра, хлынет наружу, на улицы Конохи, где их будут встречать растерянные полицейские и агенты, не имеющие ни малейшего понятия о том, с чем им предстоит столкнуться. Он видел, как эти существа двигаются, как быстро они реагируют на появление живой плоти, как трудно их убить, даже когда ты вооружен катаной и знаешь, куда наносить удар. Он представлял, что начнется, если хотя бы десяток таких тварей вырвется в жилые кварталы, и от этого представления внутри него все холодело.       Поэтому он продолжал идти. Методично, шаг за шагом, зачищая коридоры и залы, в которые заглядывал по пути, оставляя за собой горы разрубленных тел, которые уже не поднимутся и не продолжат свою кровавую охоту. Каждый убитый монстр здесь, внутри этого проклятого здания, означал, что на одного монстра будет меньше там, снаружи, если случится самое страшное и барьер рухнет, выпуская наружу всю эту нечисть, скопившуюся в кинотеатре за те часы, что длился кошмар.       Наруто двигался вперед двадцать минут. А может, и все тридцать. Наруто давно сбился со счета, полностью погрузившись в тот особый режим боевой медитации, когда время перестает существовать, а есть только цель, только путь к ней и только те препятствия, что нужно преодолеть на этом пути. Он прошел через три зала, в каждом из которых твари устроили настоящие пиршества, разрывая тела погибших посетителей с той жадной поспешностью, что свойственна существам, не знающим ничего, кроме голода. Он очистил два коридора, забитых телами тех, кто пытался спастись, но не успел добежать до выхода.       И вот теперь он стоял перед стойкой, за которой еще несколько часов назад веселые девушки в одинаковых форменных жилетках продавали попкорн и сладкую газировку ничего не подозревающим посетителям, пришедшим насладиться вечерним сеансом. Сейчас за стойкой не было никого, только опрокинутые стаканчики валялись на полу, перемешанные с рассыпанным попкорном, который впитывал в себя кровь, растекающуюся повсюду, набухал ею, превращаясь в какие-то чудовищные розовые комки, похожие на внутренности, вырванные из живого тела.       Наруто остановился, и в этот самый миг что-то внутри него, то самое шестое чувство, что предупреждало об опасности за мгновение до того, как она обрушивалась на голову, заставило его замереть на месте, вцепившись пальцами в рукоять катаны так сильно, что побелели костяшки. Воздух вокруг словно сгустился, наполнился той невыносимой тяжестью, что бывает перед грозой, когда природа замирает в ожидании удара молнии. В этой тишине, нарушаемой лишь его собственным дыханием, он услышал это — легкий, едва уловимый шорох, доносящийся откуда-то сверху, с потолка, над самой его головой.       Он медленно, стараясь не делать резких движений, поднял взгляд вверх, и то, что он увидел там, заставило его кровь на мгновение застыть в жилах, а затем устремиться по венам с новой, бешеной скоростью, разгоняя адреналин по всему телу, готовя мышцы к той схватке, которая будет совсем не похожа на те стычки с мелкими тварями, что были до этого.       На потолке, в том месте, где тень сгущалась особенно сильно, скрываясь от тусклого света единственной лампы, висело существо. Оно крепилось к бетонной поверхности четырьмя конечностями, вывернутыми в суставах под неестественными углами. В этой позе чувствовалось что-то паучье, что-то такое, отчего у любого нормального человека волосы встали бы дыбом, а разум помутился бы от ужаса, не в силах принять реальность существования подобной твари. Но Наруто не был нормальным человеком, и он заставил себя смотреть, заставил себя изучать этого монстра, фиксируя каждую деталь, каждую мелочь, которая могла бы дать ему преимущество в предстоящей схватке.       У существа не было кожи. Вся мышечная ткань, все сухожилия, все волокна, из которых состоит человеческое тело, были вывернуты наружу, обнажены, словно кто-то с живого человека содрал кожный покров, оставив его существовать в этом невозможном, невыносимом для любого живого организма состоянии. Красные, розовые, бордовые волокна мышц переплетались между собой в причудливом узоре, сокращаясь и расслабляясь при каждом движении твари, и сквозь эту мышечную ткань то здесь, то там проглядывали белые нити нервных окончаний и темные прожилки кровеносных сосудов, пульсирующих в такт бешеному сердцебиению, которое, казалось, заполняло своим стуком все пространство вокруг.       Глаз у монстра не было вообще. На том месте, где должно было находиться лицо, где полагалось быть глазницам, зияли лишь две гладкие впадины, покрытые той же вывернутой наружу мышечной тканью, что и все остальное тело. Но самым страшным, самым невыносимым для взгляда зрелищем являлась голова твари, вернее то, что находилось внутри черепной коробки. Мозг существа, лишенный защиты костей и кожи, был полностью открыт, обнажен перед этим миром. Он пульсировал, бился в такт каждому движению монстра, перекатываясь извилинами под тонкой прозрачной пленкой, которая одна отделяла эту кипящую серую массу от внешнего мира, и в этом пульсирующем ритме чувствовалась та чудовищная, неестественная жизнь, что теплилась в этом искалеченном теле, превращая его в совершенную машину для убийства.       Тварь тоже заметила его. Она медленно, с той пугающей грацией, что свойственна крупным хищникам, уверенным в своем превосходстве, повернула голову в его сторону, и хотя глаз у нее не было, Наруто каждой клеточкой своего тела ощутил этот взгляд — тяжелый, давящий, пронизывающий насквозь, проникающий в самые сокровенные глубины души, выворачивающий их наружу точно так же, как были вывернуты мышцы этого существа.       Монстр бесшумно переставил одну конечность, затем другую, начиная медленное, уверенное движение по потолку прямо в сторону Наруто. Оно выходило из тени, позволяя тусклому свету мигающей лампы осветить свое уродливое, вывернутое наружу тело. Наруто сжимал рукоять катаны, чувствуя, как затупившееся лезвие тяжелеет в руке, и понимая, что сейчас начнется самый трудный бой в его жизни.       Тварь сорвалась с потолка без единого звука, и только по тому, как воздух дрогнул вокруг несущегося к нему тела, Наруто понял, что монстр начал атаку. Он едва успел вскинуть катану, принимая удар на клинок. Сила этого удара оказалась настолько чудовищной, что его ноги проехались по полу на добрых два метра, оставляя за собой глубокие борозды в слое запекшейся крови, покрывающей бетон. Конечность твари, которой она наносила удар, оказалась тверже камня, и Наруто с ужасающей ясностью осознал, что эти вывернутые наружу мышцы спрессованы в нечто гораздо более плотное и прочное, чем обычная плоть.       Он отпрыгнул назад, разрывая дистанцию, и тварь тут же рванула следом, передвигаясь на всех четырех конечностях с той неестественной грацией, что свойственна насекомым. Наруто уклонился от второго удара, прошел под занесенной для атаки лапой и полоснул катаной по открывшемуся боку монстра, вкладывая в удар всю доступную силу.       Лезвие вошло в плоть легко, намного легче, чем он ожидал, и на мгновение Наруто даже обрадовался, решив, что этот монстр не так уж и сильно отличается от своих мелких собратьев, но в следующую секунду раздался тот звук, который он боялся услышать больше всего — противный, скрежещущий звон ломающейся стали. Катана, верой и правдой служившая ему на протяжении десятков операций, пережившая сотни схваток, не выдержала столкновения с чем-то внутри тела этой твари. Лезвие переломилось ровно посередине, и обломок клинка так и остался торчать в его боку, зажатый чудовищным мышечным спазмом.       Тварь взревела, и в этом реве слышалась не столько боль, сколько ярость от того, что добыча посмела причинить ей вред. Она развернулась с невероятной скоростью, и Наруто едва успел уклониться от удара, который наверняка размозжил бы ему голову, если бы достиг цели. В его руке остался лишь обломок катаны, жалкий огрызок клинка длиной в ладонь, но и это оружие он использовал мгновенно, всаживая острый край прямо в пульсирующую массу мозга, открыто лежащую на голове чудовища.       Осколок вошел глубоко, едва ли не наполовину. Тварь дернулась всем телом, издав тот самый пронзительный, тонкий визг, который Наруто слышал всего раз в жизни, когда на одной из миссий ему довелось добивать раненого кабана, переживающего предсмертные конвульсии. Монстр забился в агонии, его конечности заскрежетали по полу, выбивая искры из бетона. Наруто отпрыгнул назад, давая себе секунду передышки и надеясь, что рана окажется смертельной.       Но тварь не умерла.       Она продолжала корчиться на полу еще несколько долгих секунд, но постепенно конвульсии стихли, и монстр начал подниматься, опираясь на три конечности, потому что четвертая безвольно висела вдоль тела, парализованная ударом, задевшим какие-то важные нервные центры. Из раны в мозгу сочилась темная, почти черная жидкость, но сам мозг продолжал пульсировать, перекатываясь под тонкой пленкой. Наруто понял, что промахнулся. Он не задел ту часть, что отвечала за жизненно важные функции этого существа, и теперь оно, пусть и покалеченное, но все еще живое и все еще жаждущее его плоти, смотрело на него своим невидящим, но оттого не менее страшным взглядом.       Наруто не стал ждать, пока монстр полностью оправится. Его рука метнулась к поясу, и первый кунай, сорвавшийся с пальцев, понесся прямо в открытую рану на голове твари, в эту пульсирующую массу серого вещества, которая была его единственной уязвимой точкой. Но тварь, несмотря на полученные повреждения, двигалась с той же невероятной скоростью, что и раньше. Она просто качнула головой в сторону, и кунай просвистел мимо, вонзившись в стену позади нее с глухим стуком.       Второй кунай. Третий. Четвертый.       Наруто метал их с той скоростью, которую оттачивал годами тренировок, когда каждая секунда промедления могла стоить жизни. В обычной схватке эти броски наверняка поразили бы цель, но тварь двигалась быстрее, чем любой противник, с которым ему приходилось сталкиваться прежде. Она уклонялась от кунаев с той небрежной легкостью, с какой взрослый человек уклоняется от брошенных в него детских игрушек. Когда пятый кунай полетел в нее, монстр просто отбил его предплечьем, покрытым теми самыми спрессованными мышцами, что сломали катану. Лезвие куная отскочило от этого живого щита, не причинив твари ни малейшего вреда.       Наруто понял, что проигрывает. Он успел метнуть только шесть кунаев, и все шесть ушли впустую, не достигнув цели. В его распоряжении оставалось еще четыре, но он видел, что даже если он использует их все, результат будет тем же. Тварь была слишком быстрой, слишком проворной, слишком хорошо адаптированной к этому бою, чтобы позволить поразить себя метательным оружием с дальней дистанции.       Монстр прыгнул. Он летел прямо на Наруто, выставив перед собой свои чудовищные конечности, и уклоняться было поздно. Наруто успел лишь немного сместить корпус, принимая удар по касательной, но даже этого оказалось достаточно, чтобы его тело оторвалось от пола и врезалось в стену позади с такой силой, что бетон треснул, а в легких не осталось воздуха.       Он сполз по стене вниз, хватая ртом воздух и чувствуя, как что-то теплое и соленое заполняет рот. Сплюнув густой сгусток крови на пол, Наруто заставил себя подняться, понимая, что если он останется на месте, следующий удар станет последним. Тварь уже разворачивалась для новой атаки. В этот момент его взгляд, блуждающий по помещению в поисках хоть какого-то выхода, зацепился за то, что могло стать его спасением.       В стене, которую он только что пробил спиной, открывался проход в какое-то служебное помещение, и там, на специальном креплении, висел пожарный топор. Обычный, стандартный инструмент, какой можно найти в любом общественном здании, с широким лезвием и длинной рубчатой рукоятью, предназначенный для того, чтобы прорубать стены и двери в случае пожара. Но сейчас, в руках опытного бойца, этот топор мог стать оружием пострашнее любой катаны.       Тварь прыгнула снова, но Наруто уже не был тем обессилевшим, задыхающимся агентом, который только что сплевывал кровь на пол. Он впустил чакру в мышцы ног, позволяя ей разогнать кровь, усилить реакцию, придать телу ту скорость, которая была недоступна обычному человеку, и которую он так долго берег для решающего момента. Этот момент настал.       Он ушел от удара монстра с той плавной грацией, что отличает танцора от простого смертного, проскользнул под занесенной конечностью и рванул к стене, к топору. Пальцы сомкнулись на рубчатой рукояти, и он рванул топор с крепления с такой силой, что металлические скобы, удерживающие его, лопнули с противным звоном.       Тварь развернулась, удивленная тем, что добыча вдруг обрела второе дыхание, и снова прыгнула, но Наруто уже не отступал. Он шагнул вперед, навстречу летящему на него чудовищу, вкладывая в этот шаг всю свою силу, всю свою ярость. Топор, зажатый в обеих руках, описал в воздухе широкую дугу, и лезвие, заточенное для того, чтобы рубить сталь и бетон, встретилось с открытым, незащищенным мозгом твари.       Удар пришелся точно в центр, разрубая пульсирующую серую массу на две неравные половины. На этот раз Наруто не промахнулся. Лезвие топора вошло глубоко, достигнув тех отделов мозга, что отвечали за саму жизнь этого существа. Тварь дернулась в последний раз, ее конечности конвульсивно сжались, а затем безвольно обмякли, увлекая тело за собой на пол.       Наруто стоял над поверженным монстром, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат мышцы рук от чудовищного напряжения, как пульсирует боль в спине, куда пришелся удар о стену, и как кровь, чужая кровь, смешанная с его собственной, капает с лезвия топора на бетонный пол, добавляя новые красные пятна к той кровавой картине, что окружала его со всех сторон. Тварь у его ног дернулась еще раз, уже в предсмертной агонии, и затихла навсегда, и в этой тишине, наступившей после боя, Наруто позволил себе одну единственную слабость — закрыть глаза и просто стоять, вдыхая и выдыхая воздух, наполненный запахом смерти, и чувствовать, что он все еще жив.