Wraith Of The Seas

Ограничения, связанные с человеческой формой русалки, могут различаться в зависимости от её индивидуальных особенностей, состояния здоровья, возраста и прочего, однако в целом исследователи установили следующее: 1. Русалки способны выживать вдали от моря от трёх до семи дней без полноценного соприкосновения с океанской водой. Однако первые признаки «морской абстиненции» начинают проявляться уже за 24–48 часов до момента необратимой гибели мозга. 2. Симптомы «морской абстиненции» обычно проявляются в следующей последовательности - от лёгких к тяжелейшим: вялость, затуманенное зрение, одышка, повышение или понижение температуры тела*, онемение и/или покалывание в конечностях, сильные мышечные боли, тошнота, потеря сознания, судороги, кратковременная и/или долговременная амнезия, паралич, отказ внутренних органов и, наконец, необратимая гибель мозга. 3. Исследования показали, что, если русалку вернуть в море до наступления органного сбоя, её восстановление происходит быстро и полностью. Получение этих данных пришлось в основном на последние сто лет, от середины Эпохи Просвещения до наших дней. В предшествующие века, когда человеческая цивилизация уже существовала, но не обладала столь обширными сведениями, знания о русалках и их человеческой форме были крайне скудны. Более того, согласно записям, люди полагали, что русалки могут находиться вне моря всего лишь несколько часов. *Нарушение температурного режима тела (повышение или понижение) в ходе морской абстиненции, по мнению ряда учёных, может быть связано с климатом родной среды обитания русалки. Однако на сегодняшний день не существует достаточных доказательств, чтобы окончательно подтвердить или опровергнуть эту гипотезу.

~

На следующее утро цепи, приковывавшие Сонхва к штурвальному столбу, ненадолго сняли для того, чтобы он смог поесть и попить. Тяжёлые железные кандалы на его запястьях, однако, так и остались запертыми. Кожа под ними уже почернела, местами была содрана до мяса, но он упрямо не позволил боли отразиться на лице и ел в молчании рядом с Хонджуном. На этот раз они не обменялись ни словом. Когда трапеза закончилась, Хонджун вновь закрепил кляп и цепи и вернулся в каюту. Ночь на палубе оказалась не такой уж ужасной, лишь пронизывающий ветер пробирал до костей сквозь изношенную одежду. Но день оказался куда мучительнее. Солнце беспощадно палило сверху, и только редкая тень проплывающих облаков приносила облегчение. В какой-то момент Сонхва почти начал желать дождя. Остальные члены команды сновали по палубе, занимаясь своими повседневными делами, и украдкой предлагали Сонхва воды, когда Хонджун не видел. Каждый из пиратов прятал сожаление в глубине глаз, говорил с ним мягко и то и дело с тревогой поглядывал на его израненные запястья. Втайне Сонхва надеялся, что они злятся на своего капитана за это. Он надеялся, что его страдания посеют раскол между Хонджуном и его командой - то самое недовольство, которого Хонджун так боялся. Несколько раз он замечал, как Уён бросал на капитана неприкрыто враждебные взгляды, когда тот отворачивался, и с поразительной лёгкостью менял выражение лица на открытое восхищение, стоило Хонджуну снова посмотреть в его сторону. Он был безупречным актёром, и Сонхва почти весь день наблюдал за ним, надеясь чему-то научиться. В конце концов, помощь ему была нужна как никогда. Но когда вечер начал медленно перетекать в ночь, Сонхва почувствовал, что ему становится плохо. Его кожу словно жгло огнём, и как бы он ни пытался устроиться удобнее, боль проникала всё глубже, оседая в костях. Суставы ломило, мышцы ныли. Под мягким светом луны он провалился в беспокойный сон и очнулся лишь от оглушительного раската грома. После этого уснуть он уже не смог. Дождь промочил его до нитки, озноб сотрясал истощённое тело. Каждый удар грома заставлял его вздрагивать, под водой этот звук всегда доносился приглушённым эхом, а здесь был оглушающе резким. И всё же в буре было что-то завораживающее: он никогда прежде не видел шторма над поверхностью волн. Тучи нависали тяжёлыми серыми громадами, а редкие вспышки молний рассекали небо, на краткий миг озаряя палубу ослепительным светом. Великолепное и устрашающее зрелище, сама природа демонстрировала свою мощь. Но Сонхва всегда уважал стихию, поэтому не боялся за собственную жизнь, за жизнь маленького человека, прикованного к столбу в самом сердце шторма. Дождь не прекратился и с восходом следующего дня, поэтому он почти никого не видел из команды. Ему не принесли ни завтрака, ни ужина, и он был вынужден запрокидывать голову и пытаться ловить дождевую воду сквозь ткань кляпа, отчаянно стараясь утолить жажду. Дрожь не покидала его ни на мгновение, а верхние слои кожи на запястьях начали отслаиваться от бесконечного трения кандалов, свисая лоскутами там, где ещё держались за раны. В какой-то момент его плечо пронзила жгучая боль, настолько сильная, что он задохнулся, хватая ртом воздух, пока не сумел взять себя в руки и хоть немного приглушить это мучительное ощущение. Сначала он не понял, откуда взялась эта внезапная агония: казалось, будто его насквозь пронзили копьём. Но, опустив взгляд, он не увидел ни раны, ни крови. Ответ был очевиден. Юная русалка всё-таки добралась до Ёсана и Сана. Он тихо поблагодарил океан, хотя тот не мог услышать его отсюда. С его чешуёй она сможет исцелиться. С ней всё будет хорошо. Но худшая его боль не имела отношения к кандалам и оставленной чешуе. Она зародилась глубоко внутри, в самом дне его существа. Усталость, подобной которой он никогда прежде не испытывал. Сонхва всю жизнь умел терпеть боль, но это было иным. Что-то высасывало из него силы. Способность двигаться, думать, даже просто поднять голову или открыть глаза. Мысли становились вязкими и медленными, и сначала он не понимал, что происходит. Он решил, что просто заболел из-за палящего солнца и бесконечного дождя. Но, бессмысленно глядя на море затуманенным взглядом, он вдруг осознал истину. Он слишком долго находился вдали от морской воды. В муках наказания он совершенно забыл об ограничениях человеческого тела. Он начинал увядать, медленно умирать без моря, которое поддерживало его жизнь. Слабая, запоздалая паника сжала его сердце, когда он понял, что Уён, вероятно, тоже начал слабеть. Но состояние самого Сонхва было куда хуже. Уён был совершенно здоров. А Сонхва всегда исцелялся медленнее, чувствовал боль и болезни вдвое острее, чем другие. У Уёна ещё было время. У Сонхва - уже нет. Шторм бушевал всю ночь, лишь после полуночи превратившись в моросящий дождь, а затем совсем стих, когда первые пастельные краски рассвета прорезали редеющие облака. Сонхва так и не сомкнул глаз. Он сидел, прикованный с поднятыми над головой руками, то проваливаясь в забытьё, то вновь приходя в себя. В теле не осталось ни капли сил. Его душа иссохла, жаждала моря. И, окружённый бескрайними волнами, он ничего не мог сделать, чтобы утолить эту жажду. Если Хонджун продержит его в цепях ещё один день, Сонхва не выживет. Это он знал так же ясно, как биение собственного сердца. Шум волн, бьющихся о корпус корабля, был пыткой. А море было так близко, но оставалось недосягаемым. И горькая ирония этой судьбы не ускользнула от него. Русал, затерянный на крошечном корабле посреди бескрайнего океана, с каждой минутой всё ближе подходил к смерти, мучимый вкусом солёных брызг в воздухе, оседающих на его коже. Утро пришло вместе с окончательным уходом шторма, и вскоре скрип двери каюты возвестил о чьём-то появлении. Сонхва был слишком истощён, чтобы даже повернуть голову, она безвольно покоилась на деревянном столбе. Тело болезненно обмякло, собственный вес тянул вниз, ещё сильнее врезая кандалы в запястья и, вероятно, разрывая их всё больше. К счастью для него, сознание было настолько затуманено, что он почти не чувствовал этой боли. Где-то в глубине души он надеялся, что пришёл Уён. Ему отчаянно хотелось увидеть лицо того, кому он доверял, того, кто помог бы ему, когда он уже не способен помочь себе сам. Но удача вновь отвернулась от него. В поле зрения появилось лицо того самого человека, который и приказал приковать его здесь. Хонджун был занят тарелками в своих руках и, наклонившись, поставил их на палубу, продолжая говорить, - Неплохой был шторм. Я даже рад. Ты заслужил сидеть здесь и страдать… Но внезапно он осёкся. Сонхва не понял почему. Его голова бессильно склонилась набок, и попытка снова поднять её, чтобы увидеть выражение лица Хонджуна, казалась непосильной задачей. Он просто смотрел в деревянные доски палубы, надеясь, что на этот раз бесконечные насмешки Хонджуна быстро закончатся. Сил на сопротивление у него больше не осталось, и он был уверен, что Хонджуна это должно было только порадовать. Когда холодная ладонь коснулась его лица, Сонхва вздрогнул. Из потрескавшихся губ вырвался хриплый стон, а запястья вспыхнули новой волной боли, кандалы глубже впились в раны, - Что, чёрт возьми, с тобой случилось? - выпалил Хонджун, и в его голосе впервые исчезла привычная жёсткость, - Две ночи здесь должны были стать для тебя уроком, а не почти убить тебя. Он наклонился ближе, и его лицо оказалось прямо перед Сонхва. Холодные пальцы приподняли его подбородок. Голос Хонджуна всё ещё царапал слух своей резкостью, но прикосновение было неожиданно осторожным, - Господи... ты даже свою блядскую голову поднять не можешь. Что произошло? Сонхва медленно моргнул, хмурясь от недоумения. Почему Хонджун вообще здесь? И почему ему не всё равно? Разве он не хотел его смерти? Те же пальцы потянулись к кляпу и сняли его. Мягче, чем Сонхва мог бы представить. На мгновение ему даже показалось, что всё это лишь игра измученного разума: настолько отчаянно он жаждал помощи, что начал воображать её из самого невероятного источника. - Скажи хоть что-нибудь, - потребовал Хонджун, слегка похлопав его по щеке без синяков, пытаясь привлечь внимание. Сонхва сильно моргнул, стараясь прогнать мутную пелену перед глазами, но безуспешно. - Блять… Не трогай меня, - прошептал он едва слышно. Голос почти полностью ему пропал. И всё же Хонджун послушался, убрав руки. - Тогда скажи, что с тобой произошло, бляха-муха, - ответил он, и на этот раз в его тоне почти не было агрессии. Сонхва попытался сглотнуть, но рот и горло пересохли настолько, что его скрутил приступ кашля. Лёгкие горели, тело содрогалось от тяжёлых, сухих спазмов. Задыхаясь, он всё же сумел прохрипеть, глядя на Хонджуна покрасневшими полузакрытыми глазами, - Ты произошёл. Лицо Хонджуна ожесточилось. Сонхва ожидал крика, но его не последовало. Вместо этого Хонджун лишь крепко сжал челюсть, его взгляд стал непроницаемым, и он молча потянулся к цепям, начиная их расстёгивать. Сонхва попытался усмехнуться, хотя не был уверен, что губы вообще его послушались, - Эй, я ведь ещё не умер. Удивлён, что ты не решил оставить меня здесь, чтобы стихия закончила начатое. - Убить тебя не было моей целью, - резко бросил Хонджун, разматывая цепи со столба. Металл глухо звякал о дерево, - Так что заткнись и дай мне освободить тебя. Сонхва удивлённо поднял взгляд. На мгновение его внимание отвлеклось на напряжённые мышцы под татуированной кожей Хонджуна. Теперь, когда они находились так близко друг к другу, он заметил, как шрамы на его руках тянулись от запястий до самых плеч, бесконечно пересекаясь друг с другом, словно когда-то его долго держали связанным верёвками или проволокой. Поверх этих шрамов были нанесены татуировки. Они превращали старую боль в штормы и корабли. Украшали то, что когда-то причиняло страдание. Даже сквозь затуманенное сознание Сонхва не мог отвести взгляд. В лучах утреннего солнца узоры казались почти живыми. Он забыл, о чём хотел спросить изначально. С губ сорвался совсем другой вопрос, - Твои татуировки ­- что-то вроде карты? Во все прошлые разы, когда они оказывались так близко, Сонхва был слишком ослеплён своей ненавистью, чтобы замечать чернильные узоры на коже Хонджуна. Но сейчас любопытство вытеснило ярость. На злость у него просто не осталось сил. Хонджун посмотрел на него, и его руки на мгновение замерли, - Да, - после долгой паузы ответил он, при этом лицо его оставалось совершенно нечитаемым. - Карта чего? - настойчиво спросил Сонхва, не разрывая их затянувшегося зрительного контакта. Только сейчас он заметил, что глаза Хонджуна не были абсолютно чёрными. Солнечный свет упал на его лицо под нужным углом, и в тёмной глубине радужек вспыхнули жидкие золотые искры, словно в них навсегда застряли тонкие нити солнечного света. - Океана. Мест, где я бывал, - ответил Хонджун, - Карты, нарисованные другими пиратами, ненадёжны. Каждая команда стремится сохранить свои знания только для себя. Они искажают расстояния, добавляют острова, которых не существует, и творят прочую подобную чушь. Пиратство - кривой пут, если только не взять свою судьбу в собственные руки. Оставив эту странную фразу повиснуть в воздухе, Хонджун вновь занялся цепями, разматывая последние витки. Как только металл освободил его, руки Сонхва бессильно рухнули на палубу, и из его груди вырвался сдавленный стон. Боль пронзила его насквозь. Плечи онемели и затекли до опасного состояния после столь долгого неподвижного положения. Но когда Сонхва наконец увидел, что стало с его запястьями, желудок болезненно скрутило. Кожу там, где металл бесконечно тёр её, опоясывали глубокие раны. Засохшие дорожки крови тянулись вниз до самых локтей. Вокруг ран расползлись тёмные синяки, а если присмотреться внимательнее, можно было различить обнажившиеся участки мышц и жира под стёртыми слоями плоти. Тошнота подступила к горлу мгновенно. Сонхва закашлялся и судорожно подавился, но желудок был пуст, ему уже давно нечем было блевать. На глазах выступили слёзы. Он поднял взгляд на Хонджуна и увидел на его лице неподдельный ужас и отвращение. - Просто скажи это, - хрипло произнёс Сонхва, и их взгляды снова встретились, - Скажи, что я отвратителен. Что я слаб. Что ты даже смотреть на мои раны не можешь без отвращения, - его голос окреп лишь самую малость, но стоило начать и остановиться стало невозможно, - У тебя ведь всегда находились слова о моих ногах с самого дня моего появления здесь. Теперь у тебя ещё больше поводов. Давай. Скажи всё, что хочешь. Я даже голову поднять толком не могу. Так как мне тебе ответить? А твоей команды рядом нет, чтобы тебя остановить, хотя они и не стали бы. И в каком-то смысле Сонхва действительно хотел это услышать. Хотел, чтобы Хонджун добил его словами, растоптал окончательно. Потому что тогда, возможно, в нём снова вспыхнула бы ярость. А ярость означала возращение силы. Его собственная беспомощность пугала его сильнее боли, и он отчаянно нуждался в ненависти, которая могла бы снова заставить его бороться. Поэтому он просто смотрел на Хонджуна с обречённым спокойствием, с тяжёлыми веками, которые становилось всё труднее держать открытыми. Уязвимый, как в день своего рождения, перед человеком, которого ненавидел всем сердцем. Хонджун долго молчал. Он лишь смотрел. Затем медленно достал из кармана связку ключей. Даже не глядя выбрал нужный и потянулся к кандалам на запястьях Сонхва, стараясь не касаться его кожи. Как только ключ повернулся в замке, железо с громким лязгом упало на палубу. Руки Сонхва наконец стали свободны. А его страшные раны - полностью открыты солёному морскому воздуху. - Я не хочу говорить ничего из этого, - наконец произнёс Хонджун, убирая ключи обратно, - Я не выношу тебя, но я не лишён милосердия. Если ты сопротивляешься до последнего - у меня нет проблем убить тебя. Но не так. Не вот так. Я не собирался доводить это наказание до такого состояния. Это не имеет смысла. За два дня ты не должен был пострадать так сильно. Он и не подозревал, что его замешательство было вполне оправданным. Стремительное ухудшение состояния Сонхва было вызвано вовсе не только истязанием, его тело отчаянно нуждалось в возвращении в море. Будь он обычным человеком, два дня на цепи не привели бы к такому. Да, тело бы затекло. Возможно, он бы простудился после ливня. Но всё же остался бы способен нормально существовать - Я ведь слабый. Помнишь? - тихо напомнил Сонхва, закрывая глаза. Он всё ещё был в сознании, но больше не мог заставлять себя смотреть на Хонджуна, тратя остатки сил на борьбу с солнечным светом. С закрытыми глазами становилось легче. Почти можно было представить, что он находится где-то в другом месте, - Я родился больным. У меня никогда не было шансов быть наравне с другими в этом мире. Ты однажды сказал, что все мы рождаемся равными... но я не могу с этим согласиться. - Тогда на кой ляд ты вообще хотел стать пиратом? - резко спросил Хонджун. Сонхва слабо пожал плечами и тут же пожалел об этом, потому что боль в плечах вспыхнула с новой силой. - Я хотел увидеть океан. Хотел быть там, где хотя бы враги находятся на виду. Ты знаешь, насколько это мерзко, когда люди без труда вторгаются в единственное место, которое ты можешь назвать домом... и причиняют тебе боль? Я не хочу, чтобы это повторилось вновь. После его слов повисла тишина. Но Сонхва было всё равно. Всё, что он сказал, было правдой, пусть и слегка искажённой, чтобы сохранить в тайне свою истинную сущность. И если у Хонджуна возникнет с этим проблема, он может убить его позже. Когда Сонхва снова сможет дать отпор. До его слуха донёсся звук шагов, Хонджун уходил. Сонхва ещё сильнее обмяк, привалившись к штурвальному столбу. Этот разговор забрал у него последние остатки сил. Когда сознание начало ускользать, он даже не попытался удержаться за явь. Он был слишком истощён, чтобы думать о том, что будет дальше, когда тьма медленно накрыла его с головой.

~

Когда Сонхва снова открыл глаза, ему стало ещё хуже, чем прежде. Пульсирующая боль в голове была невыносимой, будто кто-то безжалостно бил молотом по его черепу изнутри. Всё тело ломило так сильно, что каждая клетка отзывалась страданием. Кости и суставы казались стеклянными, словно одно неверное движение, и они рассыплются на острые осколки Где-то рядом звучали голоса, но они доносились будто сквозь толщу воды, были приглушёнными, далёкими, неразборчивыми. Уставившись в потолок затуманенным взглядом, Сонхва пытался понять, где он и почему ему так мучительно плохо. Боль накрывала с головой, не позволяя собрать мысли воедино, и когда чьи-то пальцы коснулись его лица, с его губ сорвался хриплый стон. - …очнулся, наконец, - произнёс знакомый голос. Сонхва заставил своё сердце не биться так громко, отчаянно стараясь расслышать слова людей вокруг. Сознание было окутано густым туманом, чувства притуплены, и он никак не мог пробиться сквозь эту тяжёлую пелену. - Эй, Сонхва? Это я, Чонхо. Ты меня слышишь? - мгновение спустя перед его глазами появилось лицо, и Сонхва узнал эти круглые глаза, смуглую кожу. Чонхо… Значит, он на пиратском корабле. Память медленно начала возвращаться, и он приоткрыл губы, пытаясь заговорить. Даже это крошечное движение отозвалось новой вспышкой боли. - Уён… - выдохнул он сипло. Маленькая ладонь коснулась его руки, привлекая внимание к новому лицу. И это лицо почему-то принесло с собой спокойствие. Напряжение постепенно отпускало, бешеный пульс замедлялся. Сонхва не осознавал, что в этом новом человеческом облике он должен был знать Уёна всего несколько дней. Но в его бредовом состоянии никто не обратил на это внимания и не заподозрил ничего странного. Когда Сонхва, немного успокоившись, оглядел собравшихся вокруг, он увидел в их глазах лишь искреннюю тревогу. Здесь были все. Все, кроме капитана, впрочем, это совсем не удивило. Сонхва смутно помнил, как Хонджун снял с него цепи и почему-то обращался с ним совсем не так, как обычно. Его губы недовольно дрогнули. Как он вообще оказался здесь, в этой комнате? Последнее, что он помнил - как потерял сознание прямо на палубе. Дальше всё тонуло в смазанной дымке. - Нам так жаль, - тихо сказал Юнхо, и в его голосе слышалось искреннее раскаяние, - Мы должны были проверить тебя ночью. Никто не думал, что тебе станет настолько плохо так быстро. Когда Хонджун пришёл и позвал нас, мы не представляли, что всё настолько серьёзно. Мы с Минги перенесли тебя внутрь, сейчас ты в лазарете. Мы постарались промыть и перевязать твои раны, насколько смогли. А Чонхо развёл обезболивающее в воде и понемногу вливал тебе в рот. Наверное, поэтому ты сейчас пришёл в себя. Блядство. Значит, ему было так ужасно даже несмотря на обезболивающее. Без него он бы, наверное, вообще не смог пошевелиться. Он - русалка на пиратском корабле, среди врагов, и совершенно беспомощен. Когда его взгляд встретился со взглядом Уёна, он заметил в его глазах понимание, скрытое за беспокойством. И едва заметный кивок. Значит, у Уёна был план. И это принесло Сонхва огромное облегчение, потому что в таком состоянии он не мог сделать ровным счётом ничего. Присмотревшись внимательнее, он понял, что и Уён выглядит не лучшим образом. Кожа была болезненно бледной, под глазами залегли тёмные круги. Пока это ещё можно было списать на морскую болезнь, но через день-два Уён окажется в том же состоянии, что и он. Им нужно было попасть в океан. Немедленно. - Думаю, мне просто нужно отдохнуть, - сказал Сонхва, медленно моргая и глядя на окруживших его пиратов, - И вам не стоит тратить день, сидя здесь. Хонджун потом обвинит меня в том, что я вас отвлекаю. Со мной всё будет нормально. Я просто устал, - это было самым большим преуменьшением в его жизни. - Послушай, - Юнхо закусил губу, будто подбирая слова, - Я знаю, ты его ненавидишь. И он действительно ужасно с тобой поступил. Но когда Хонджун пришёл за нашей помощью, он был в панике. Он не хотел, чтобы ты оказался в таком состоянии. Это не было его целью. Несмотря на изнеможение, у Сонхва нашлось достаточно сил, чтобы закатить глаза при одном только упоминании капитана, - Ему стоило пиздец как подумать о худшем варианте, прежде чем приковывать меня там, - холодно ответил он, - Сейчас сожалеть уже поздно. Для меня он самодовольный, высокомерный ублюдок. Так что не трать силы, пытаясь убедить меня в обратном. Юнхо, явно ошеломлённый его непреклонностью, лишь кивнул и больше не стал продолжать эту тему, - И не подпускайте Хонджуна к этой комнате, - добавил Сонхва, хотя прекрасно понимал, что на корабле врага его слова мало что значат, - Я не хочу его видеть, - хотя капитан, вероятно, и сам не собирался сюда приходить. Но Сонхва был почти уверен: если в таком состоянии ему придётся ещё и смотреть на лицо Хонджуна, это вполне может стать последней каплей и отправить его прямиком в могилу. В ответ на его просьбу раздались тихие слова понимания, и остальные уже собирались уходить, когда внезапно заговорил Уён, - Думаю, я останусь здесь. Хотя бы ненадолго, - тихо сказал он, выглядя болезненно бледным, - Пока тошнота немного не пройдёт. Если я сейчас выйду на палубу и увижу, как качается вода, меня снова вывернет, - ах вот оно что. Значит, он решил разыграть морскую болезнь. Гордость тёплой волной разлилась в груди Сонхва, похоже, Уён действительно сумел всех обмануть. - Конечно, Уён, - сказал Минги, дружески хлопнув его по плечу, - Так хотя бы никто из вас не останется один, - Уён слабо кивнул и опустился рядом с Сонхва на узкую койку. Кажется, именно так называлась эта вещь, Сонхва смутно припоминал это слово после экскурсии по кораблю в первый день. Когда остальные трое покинули комнату, Сонхва наконец смог осмотреть лазарет. Вдоль стен тянулись полки, заставленные различными инструментами и припасами, хотя человеческих названий для большинства этих вещей он ещё не знал. Его запястья были туго перевязаны, белые бинты скрывали раны, пряча от глаз их жуткий вид. Дверь за пиратами закрылась, и Уён заговорил снова. Теперь его голос звучал куда твёрже, а взгляд стал настороженно ясным. Стоило им остаться наедине, как прежняя слабость будто исчезла, - Не могу поверить, что с тобой это случилось. Я сам начал это чувствовать и понял, что тебе должно быть ещё хуже. Но после начала шторма у меня не было ни единой возможности ускользнуть от остальных и проверить, как ты. Ты не протянешь ещё один день, Сонхва. Нам нужно добраться до… - До моря, да, я знаю, - мягко перебил его Сонхва, просто чтобы заставить Уёна остановиться и перевести дыхание, - Нам обоим нужно попасть в воду как можно скорее. Который сейчас час? Сколько я был без сознания? - Уже почти время ужина. Потом все разойдутся по каютам. Когда они уснут, мы выйдем на палубу и сделаем то, что должны. У меня ещё хватит сил, чтобы вынести тебя туда, - в голосе Уёна звенела решимость. Его челюсть напряжённо подрагивала, пальцы снова и снова сжимались и разжимались, отчаянное желание всё исправить буквально читалось в каждом движении. Сонхва знал его слишком хорошо, чтобы не заметить: что-то было не так. Уён был слишком напряжён, слишком расстроен. И он избегал его взгляда, что для него было почти немыслимо. Обычно он жил ради этой близости, ради нежности, читающейся в глазах, - Эй, дитё… что ещё случилось? - мягко спросил Сонхва. Уён лишь покачал головой. - Больше ничего. - Уён, - на этот раз голос Сонхва прозвучал твёрже. Уён плотно сжал губы, и его попытка возразить рассыпалась в тишине, - Не лги мне. Тебе никогда не нужно мне лгать. Ты ведь это знаешь. Повисла короткая пауза. А затем Уён наконец повернулся к нему. И у Сонхва всё внутри оборвалось. Глаза Уёна были покрасневшими, блестящими от непролитых слёз. И в одно мгновение вся его выдержка рассыпалась. Когда он заговорил, его голос дрожал, - Ты до смерти меня напугал, - прошептал он, судорожно прижимая губы друг к другу, будто пытался удержать эмоции, - Я ахуеть как сильно испугался. В груди Сонхва болезненно вспыхнула вина. Он сглотнул собственные эмоции, увидев Уёна таким сломленным, - Послушай меня, - тихо сказал он и дождался, пока Уён снова посмотрит на него, - Со мной всё будет хорошо. Я просто ненадолго потерял сознание, ты же знаешь моё тело. Но я продержусь, пока мы не доберёмся до океана. Обещаю. - У тебя был приступ, - едва слышно выдохнул Уён, и Сонхва застыл. Теперь стала ясна эта почти болезненная одержимость Уёна как можно скорее доставить его к морю. Он боялся. Боялся, потому что знал, с каждым часом симптомы будут только усиливаться, а спасение существует лишь одно, - Остальные не сказали тебе, потому что не хотели пугать. Но, Сонхва, я думал, ты больше никогда не очнёшься. И было так тяжело делать вид, будто ты для меня всего лишь знакомый, когда внутри я буквально разваливался на части. Я не знаю, как жить без тебя… и я так боялся, что мне придётся этому научиться. Горячие слёзы мгновенно затуманили зрение Сонхва. Несмотря на протесты измученного тела, он раскрыл руки, - Иди ко мне, - но Уён не двинулся, тревожно взглянув на дверь, - Уён, иди сюда. Они только что ушли, никто сейчас не войдёт. Пожалуйста, мне нужно, чтобы ты был рядом. Щёки Уёна были мокрыми от слёз, но он послушался. Осторожно забрался на койку к Сонхва и рухнул в его объятия так естественно, будто его тело было создано именно для этого места. Он спрятал лицо в изгибе его шеи, и беззвучные рыдания тут же сотрясли его тело, словно само это объятие стало для него безопасной гаванью, - Не оставляй меня, - прошептал он, отчаянно качая головой, - Мне всё равно на твою судьбу, на это пророчество. Разве любовь хоть раз не может оказаться сильнее? Если все остальные умирали… разве ты не можешь стать тем, кто останется? С трудом сглотнув ком, болезненно подступивший к горлу, Сонхва опустил подбородок на макушку Уёна. Тёмные пряди щекотали ему кожу под челюстью, - Не думай о пророчестве, - тихо прошептал он, успокаивающе проводя ладонями по спине Уёна и сдерживая собственные стоны боли, готовые сорваться с губ. Ради Уёна он был готов вынести всё, - Просто дыши, хорошо? Мы оба живы. Прости, что я так напугал тебя сегодня, дитё. Прости меня. Сонхва повторял эти слова снова и снова, пока слёзы Уёна пропитывали ткань его рубашки. Он не сводил взгляда с двери, опасаясь, что кто-то может войти, но та так и не открылась, к его облегчению. Каюта корабля утопала в тишине: ни голосов, ни шагов. Похоже, остальные всё ещё оставались на палубе. Спустя некоторое время Сонхва решил заговорить о чём-то другом, надеясь отвлечь Уёна от тревожных мыслей, - Помнишь, как я называл тебя много лет назад? - спросил он. Держа Уёна в объятиях вот так, он почти мог поверить, что снова стал мальчишкой, что они так и не повзрослели. Уён шмыгнул носом, уткнувшись ему в шею, и едва слышно ответил, - Гуппи. Это слово заставило Сонхва улыбнуться, и он кивнул, - Тогда ты был таким крошечным. Я думал, что ты намного младше, чем оказался на самом деле. И ты так боялся всего вокруг, что мне хотелось хотя бы этим прозвищем заставить тебя улыбнуться. - Я всего на год младше тебя, - машинально возразил Уён, он повторял это с довольно часто. - Знаю, - мягко ответил Сонхва, прижимая его чуть крепче, - Но в детстве ты был невероятно милым. Когда мы нашли друг друга, ты ходил за мной буквально повсюду. Когда Уён заговорил снова, в его голосе уже звучало меньше боли и больше нежности, - Я и сейчас везде за тобой хожу, - тихо сказал он. И в этом была правда. В конце концов, они вместе оказались на вражеской территории. - И я бы не хотел, чтобы было иначе, - его ладони медленно скользнули вдоль позвоночника Уёна, и напряжение, сковавшее его тело, постепенно начало отступать. Усталость сделала его почти невесомым, - Всё будет хорошо, гуппи. Ты и я против целого мира, верно? - Верно, - пробормотал Уён, отстраняясь ровно настолько, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза, - Ты и я против всего мира. И если однажды мне придётся выбирать между спасением мира и спасением тебя, я всегда выберу тебя. Слова пророчества, предвещавшие его смерть, вспыхнули в сознании Сонхва, и он болезненно поморщился. Уён не знал подробностей его судьбы, и Сонхва никогда бы не рассказал ему. Он был обречён умереть ещё до собственного рождения, и никакая сила воли Уёна не смогла бы изменить это. Трагедия была вплетена в него с самого начала. В сердце, в кости, в кровь. Мир никогда не был к нему добр, и всё же именно он должен был отдать за этот мир свою жизнь. Эта та ноша, которую он никогда не выбирал. В этом мире было слишком много жестокости. Но только не в юноше, которого он держал в своих объятиях. Всё, что когда-либо делал Уён, - это делился любовью, переполнявшей его сердце. Любовью такой огромной, что казалось невозможным вместить её в таком хрупком теле, особенно после всех ужасов, пережитых им в первые годы жизни. Но если весь мир Сонхва заключался в одном-единственном человеке, разве не он был единственным, что действительно имело значение? И потому Сонхва поклялся любить его так долго, как только сможет, потому что это было всё, что ему оставалось. Если спасение мира означало спасти и Уёна, он без колебаний отдал бы за это собственную жизнь. Но он ничего этого не сказал. Лишь тихо напел что-то себе под нос, - Всё будет хорошо, - произнёс он, пряча свою скорбь. - Обещаешь? В последнее время Сонхва дал слишком много пустых обещаний. И доверие в глазах Уёна пронзило его, словно нож, - Обещаю, - солгал он. И ещё один осколок его сердца рассыпался в прах, пополнив безмолвное кладбище невинности, давно погребённой где-то в глубине его души. Наконец Уён нехотя отстранился и вернулся на свою койку. Они ещё некоторое время переговаривались вполголоса, пока в коридоре вновь не послышались шаги и голоса остальных. А когда все разошлись спать, корабль снова погрузился в тишину. Но даже тогда они выждали ещё немного, до тех пор, пока ночь не стала достаточно глубокой, чтобы увести за собой в сон все бодрствующие умы. - Думаю, теперь можно идти, - наконец сказал Уён. Сонхва кивнул, уже с ужасом представляя путь на палубу. За те часы, что прошли с момента его пробуждения в лазарете, те крохи сил, что ещё оставались в нём, почти иссякли, и теперь даже просто поднять голову казалось непосильной задачей. Его попытки не остались незамеченными. Уён осторожно просунул руку ему под спину, одной рукой обнял за плечи, другой - подхватил под колени, - Ещё немного, - шёпотом подбодрил он, и в его широко распахнутых глазах плескалась тревога, - Нам нужно лишь тихо пройти через каюту, а потом мы окажемся снаружи. Как бы ни вопило его тело от боли, какой бы первобытной, невыносимой она ни становилась, Сонхва должен был держать губы плотно сжатыми, чтобы не выдать их ночной замысел спящим пиратам. Задача казалась почти невозможной, но выбора у него не было. Уён медленно поднял его с койки, прижимая обмякшее тело к своей груди. Голова Сонхва бессильно откинулась назад, а перед глазами поплыло белое марево, - Сонхва, эй! - резко зашептал Уён. Но Сонхва едва слышал его сквозь оглушительную боль. Кости, мышцы, кожа - всё пылало ослепительным жаром, словно языки пламени облизывали его тело, пожирая последние силы. Эта агония не имела конца, и теперь, когда он больше не лежал неподвижно на койке, она стала лишь сильнее. Сквозь стиснутые зубы он сумел выдавить лишь один приказ, прежде чем вновь заставил себя замолчать, чтобы не сорваться на крик, - Иди. Сейчас. Быстро. Уён повиновался мгновенно. Он двинулся к двери, стараясь шагать достаточно быстро, но бесшумно. Медленно повернул ручку и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу. К счастью, петли даже не скрипнули. Лазарет находился почти у самого входа в каюты, поэтому до двери на палубу они добрались всего за несколько стремительных шагов. Всё вокруг расплывалось в тумане боли, и Сонхва осознал, как далеко они уже ушли, только тогда, когда ветер резко швырнул волосы ему в лицо, подтверждая, что они снаружи. Здесь сохранять тишину было уже не так важно, ревущий штормовой ветер поглощал любые звуки. Уён бросился к борту. Безвольное тело Сонхва содрогалось в его руках, и из его горла всё же вырвался сдавленный крик. Дикий, почти живой, словно существо, над которым он больше не имел власти. Его конечности дрожали так сильно, что он едва их чувствовал, а зубы стучали с такой силой, что лишь ощутив вкус крови, он понял, что прикусил язык. - Мы пришли, - выдохнул Уён, поднимая его выше, даже когда из Сонхва вырвался звериный стон, - Прости... прости меня... - он повторял это снова и снова. Лунный свет серебрился на его мокрых щеках. Беззвучные рыдания срывали его дыхание, и если бы Сонхва не тонул в собственной боли, он заметил бы, что руки Уёна дрожат не меньше его собственных. Удерживая Сонхва над перилами, Уён прошептал напоследок, - Почувствуй океан вокруг себя и позволь ему вернуть тебе силы, - а затем отпустил. Сонхва камнем рухнул в бушующее море внизу. Воздух с яростью свистел вокруг него, а в следующее мгновение его тело врезалось в воду и полностью ушло под поверхность, всё глубже и глубже, увлекаемое собственной тяжестью. И в ту секунду, когда море приняло его в свои объятия, его тело начало меняться. На коже вновь проступила чешуя. Ноги срослись воедино, превращаясь в мощный хвост из кости, плоти и тугих мышц. Он появился вновь. Кожа на шее разошлась, образуя жабры, человеческое дыхание больше не было ему нужно. Между пальцами натянулись перепонки. За считанные мгновения всё, что напоминало о его жизни на суше, одежда и искусственный цвет волос, стало единственным следом человеческого мира. Но самые глубокие перемены происходили внутри. Течения закружились вокруг его сердца, приливы и отливы заструились в крови, наполняя каждую клетку солёной водой, дарующей ему жизнь. Его глаза распахнулись. Он вдохнул жабрами. Хвост дрогнул, а руки сами собой поплыли в невесомой мягкости океана. Сокрушительная боль, которая лишала его сил, исчезла, стоило воде пропитать его кожу, напитать сердце и лёгкие, удерживая его на грани жизни. Осталась лишь привычная боль - знакомая ломота, вечная усталость тела, с которой он прожил почти два десятилетия. Он снова мог двигаться. Мог дышать. Мог моргать. Мог поднять голову, не ощущая, будто его разрывают на части. С его губ сорвался удивлённый смех. Он парил в толще воды, взмахивая хвостом и скользя сквозь море, чувствуя, как оно струится между пальцами и путается в волосах. Остатки брюк бессильно болтались на его бёдрах, изорванные превращением. Он сорвал их окончательно, ведь теперь они лишь мешали. Он закручивался в спирали, изгибался, стремительно взмывал вверх и нырял в глубину, помогая себе хвостом и перепончатыми пальцами. И впервые за долгое время чувствовал лишь одно - чистую, ослепительную радость от возвращения туда, где ему было суждено быть. За те дни, что Сонхва провёл на корабле, он понемногу начал привыкать к жизни человека, но даже за миллион лет она не смогла бы сравниться с одним-единственным мгновением, прожитым им в облике русалки. Когда он кружил в морских глубинах, он ощущал силу самой земли, магию, соединяющую всё живое в столь огромную сферу бытия, что человеческому разуму было не дано её постичь. Сколько бы пират ни бороздил моря, сколько бы земель ни отмечал на карте собственных татуировок, он всё равно никогда по-настоящему не узнает мир, в котором живёт. И в этом, как понял Сонхва, заключалось главное различие между людьми и русалками. Люди лишь жили в этом мире как гости, приглашённые к столу. А русалки были самим миром. Так же, как море, как земля, как вся живая природа, разумная или нет. Это они построили стол. Это они приготовили пищу. И всё же в ответ на такую щедрость люди отравили всё вокруг, стремясь подчинить себе мир, которого даже не понимали. Они убивали и убивали, уничтожая виды, разрушая экосистемы, пока вся власть не оказалась в их руках. Теперь они восседали во главе стола, хотя никогда не заслуживали этого места. И Сонхва ненавидел их за это. Ненавидел сильнее, чем когда-либо считал возможным. Перед его глазами вспыхивали лица пиратов с корабля. Красота сознания океана, его мудрость, его нравственная сила – за всё это стоил бороться. Особенно если эта борьба означала, что люди будут низвергнуты со своего пьедестала. А когда они ослабнут… природа с радостью нанесёт ответный удар. Сонхва уже собирался вернуться к поверхности, чтобы уступить место Уёну, когда вдруг заметил движение. Он обернулся и увидел знакомый силуэт, поднимающийся из глубины прямо к нему, - Это ты! - вырвалось у него, и улыбка тронула его губы, а глаза мягко изогнулись полумесяцами, - Значит, ты всё-таки последовала за мной. Но зачем? Перед ним снова завис тот самый кальмар, который однажды помог ему с волосами. Теперь он ткнул щупальцем в его волосы, - Чтобы помочь мне? - догадался Сонхва, и на сердце вдруг стало легче, чем за последние дни, - А как же твоя семья? Разве у тебя нет… ну, других друзей-кальмаров? Один из огромных глаз кальмара был обращён к нему, и Сонхва мог поклясться, что увидел в нём тень скорби. Его улыбка медленно погасла. Значит, не только русалки теряли любимых в эту эпоху человеческой жадности, - Спасибо, что пошла за мной, - тихо сказал он. Кальмар тут же оживился и радостно закачался перед ним, - Ну и как мои волосы?  Кальмар немедленно замотал из стороны в сторону - очевидный знак несогласия. И прежде чем Сонхва успел что-либо сказать, его снова окутало облако чернил. Он тщательно втирал их в волосы, особенно у корней, а затем коснулся бровей и ресниц. Когда он закончил, кальмар выглядел заметно довольнее. - Спасибо, - снова сказал Сонхва, протягивая руку. Кальмар подплыл ближе, позволяя погладить свою кожу. Бархатистую, гладкую, удивительно мягкую на ощупь, - Ты ведь самка, да? - он не был уверен, но почему-то чувствовал именно так. Щупальце, легонько ткнувшее его в щёку, он воспринял как подтверждение. - У тебя есть имя? - на этот раз ответ был отрицательным. Сонхва задумался всего на мгновение, и вдруг имя само пришло ему в голову. Его хвост радостно дрогнул. - Я назову тебя Руби, - решил он. О драгоценном красном камне он знал лишь благодаря сокровищам, встреченным в морских глубинах, а кожа кальмара была почти такого же насыщенного цвета. Похоже, Руби имя понравилось, она энергично закачалась вверх-вниз. Сонхва улыбнулся ей и ещё немного погладил, прежде чем начать подниматься к поверхности, - Мне пора возвращаться к моему другу, - объяснил он, - Но сейчас он спустится. Можешь остаться и познакомиться с ним тоже, если захочешь. Он круче меня. Тебе понравится, - Руби возмущённо вздрогнула, словно сама мысль о том, что кто-то может быть круче Сонхва, казалась ей абсурдной. Но в глубины она не уплыла, любопытство всё же удержало её. Оставив её позади, Сонхва стремительно рванул к поверхности и замедлился лишь тогда, когда его голова показалась над водой. О том, как вернуться на палубу, он даже не подумал, но, к счастью, Уён уже всё предусмотрел. С борта корабля свисала верёвочная лестница. С хвостом это было бы непросто, поэтому Сонхва немного ушёл под воду, а затем резко вынырнул вверх, прорезая поверхность и в воздухе ухватившись за лестницу руками. Стоило ему выбраться из воды, как он мысленно приказал телу измениться, и на этот раз превращение прошло гораздо легче. Обнажённые ноги легли на нижние перекладины лестницы, и он быстро поднялся наверх, ощущая, как энергия переполняет его. Когда он оказался на палубе, Уён помог ему перелезть через перила и бросил в него свёрток одежды, - Я так и знал, что ты порвёшь свои штаны, - покачал он головой. Но его улыбка буквально светилась облегчением и счастьем, - Пожалуйста, оденься. Я люблю тебя, но видеть тебя голым для меня уже слишком. - И где ты вообще всё это взял? - спросил Сонхва, неловко натягивая штаны на мокрую кожу. Он пошатнулся, едва не рухнув прямо на палубу, и это заставило Уёна тихо захихикать. Сонхва стянул с себя насквозь промокшую рубашку и надел сухую, откидывая влажные пряди со лба. - Юнхо показал мне, где у них хранится одежда в кладовой, - объяснил Уён, - Там полно рубашек, штанов и всякого такого. Наверное, раньше на этом корабле было больше людей. Я пытался выяснить, что с ними случилось, но все слишком скрытные на этот счёт, - он пожал плечами, - Я заранее спрятал немного одежды здесь, внизу одного из ящиков с припасами, чтобы каждый раз, когда нам придётся это делать, у нас было во что переодеться. А остальным я просто скажу, что дал тебе вещи после того, как у тебя спала лихорадка, чтобы ты не ходил в больничной одежде. Он действительно продумал всё до мелочей. Сонхва протянул руку и взъерошил ему волосы, - Что бы я без тебя делал? - с тихой улыбкой пробормотал он. Уён тут же шлёпнул его по руке. - Вообще-то я мог бы сказать то же самое, - фыркнул он и подошёл к борту, - Увидимся через несколько минут, хорошо? Следи за обстановкой, вдруг кто-нибудь проснётся и начнёт искать нас. - Не переживай, - заверил его Сонхва. Теперь, когда силы вернулись к нему, чувства обострились, а каждая клетка словно наполнилась безграничной энергией моря. Затем он вдруг вспомнил, - Кстати, там внизу моя подруга. Её зовут Руби. Это тот самый кальмар, который помог мне с волосами. Передай ей привет. Уён звонко рассмеялся и кивнул, а затем прыгнул с борта. По пути вниз он сделал переворот в воздухе и плавно вошёл в воду, рассекая поверхность моря. Сонхва проводил его взглядом, успев заметить отблеск гладкой чёрной чешуи, прежде чем тот окончательно исчез в глубине. Верный своему обещанию, Сонхва сосредоточил внимание на двери каюты. Но ночную тишину не нарушало ничего, кроме самой природы. Быть здесь ночью оказалось удивительно приятно. Особенно теперь, когда он больше не был прикован к столбу и медленно умирал. Но вместе с восстановлением сил к нему вернулась и ясность мыслей. Значит, Хонджун действительно освободил его. Часть Сонхва до сих пор думала, что это было лишь болезненным бредом ослабленного разума. Но капитан действительно был там. И его прикосновения были почти бережными. Как и голос.  Он даже отвечал на бессвязные вопросы Сонхва о татуировках. Теперь от этого воспоминания внутри неприятно скручивало. Хонджун ненавидел его. Их взаимное отвращение было равным. Так почему же тогда он повёл себя так, когда Сонхва был наиболее беззащитен? Это был идеальный момент, чтобы убить его и представить всё как несчастный случай перед своей командой. Или хотя бы поиздеваться над ним, не боясь ответа. Сонхва резко мотнул головой, отгоняя эти мысли. Как бы ни вёл себя Хонджун, это ничего не меняло. Ни его решимости убить капитана. Ни тех ужасных вещей, что тот совершил. Ни разрушений, которые он принёс морю, по которому плавал. Через некоторое время Уён снова показался на поверхности и поднялся по верёвочной лестнице. Сонхва помог ему перебраться через борт и спуститься на палубу. Уён тоже переоделся в сухую одежду, а затем они вместе как могли отжали мокрые вещи, спрятали их в тот же ящик и подняли лестницу обратно. После этого они тихо вернулись внутрь корабля, добрались до лазарета, и почти мгновенно уснули под мягкое покачивание волн под ними.

~

В последующие дни и недели у Сонхва и Уёна выработался почти устойчивый ритуал. Каждые три ночи, под покровом глубокой тьмы, они тайком выбирались на палубу. К этому времени оба уже начинали ощущать вялость и истощение из-за долгой разлуки с морем, хотя их состояние ещё не становилось критическим. Такой промежуток казался безопасным: если на третью ночь что-то мешало им уйти в воду, у них оставался ещё один день в запасе, прежде чем последствия стали бы по-настоящему опасными. Корабль продолжал свой путь, уверенно направляясь куда-то с определённой целью, хотя Сонхва понятия не имел, куда именно. Пираты не делились с ним ничем важным, а он и сам не мог сказать им ни слова, кляп всё ещё оставался на месте. Каждое утро и каждый вечер он по-прежнему ел вместе с Хонджуном, и почти всегда их молчание неизменно перерастало в ссоры. То утро после шторма оказалось лишь случайностью, между ними с тех пор не изменилось ровным счётом ничего. Во время одного из своих погружений Руби принесла Сонхва растение, растущее на самом дне океана, о котором он её попросил. Он знал, что для людей оно ядовито. Не настолько, чтобы убить, разве что в огромных количествах, но даже малейший кусочек вызывал мучительные спазмы в животе, тошноту и общее недомогание. И, разумеется, Сонхва начал понемногу подмешивать его в еду Хонджуна. Убивать капитана он пока не собирался, Сонхва хотел дождаться момента, когда сможет причинить ему как можно больше страданий. Но и такая маленькая месть приносила ему немалое удовольствие. В своей каюте он разрывал растение на крошечные кусочки, настолько мелкие, что их легко было принять за специи, которыми Чонхо и Минги приправляли блюда. Для Хонджуна и Сонхва всегда откладывали две отдельные миски, и подсыпать щепотку ядовитого растения в порцию капитана было проще простого. Особенно потому, что его порция неизменно была вдвое больше. На вкус еда не менялась, и Хонджун, к великому удовольствию Сонхва, каждый раз доедал всё до последней ложки. Однажды утром, спустя несколько недель после того, как Сонхва оказался на корабле, они вдвоём завтракали на палубе. Кляп свисал с его шеи, пока он ел, отправляя пищу в рот руками. Хонджун всё ещё отказывался давать ему столовые приборы. Иногда Сонхва специально ждал, пока капитан в очередной раз раздражённо уйдёт, чтобы украсть его ложку, но сегодня голод оказался сильнее. Хонджун выглядел особенно бледным. Его кожа почти отливала болезненной зеленью, и Сонхва пришлось приложить усилие, чтобы скрыть самодовольную улыбку. - Укачало? - наконец спросил он лишь потому, что знал: это выведет Хонджуна из себя. Он и без того прекрасно представлял, что услышит в ответ. - Я король морей, - резко бросил Хонджун, - Меня не укачивает. - Ну да, конечно. С громким звоном поставив миску на палубу, Хонджун впился в него взглядом, - Ненавижу тебя, - процедил он. Сонхва лишь ухмыльнулся. - Не сильнее, чем я ненавижу тебя. - О, ты бы удивился, - Хонджун вдруг начал выглядеть даже чуть бодрее, будто сама тема ненависти придавала ему сил, - Во мне этой блядской ненависти столько, что тебе и не снилось, креветка. - Во мне тоже, - спокойно парировал Сонхва, находя всё происходящее почти забавным. После ночного погружения он чувствовал необычайную лёгкость, а осознание того, что сейчас он сильнее Хонджуна, приносило ему почти злорадное удовлетворение. Губы Хонджуна скривились, словно он едва сдерживался, чтобы не стереть эту ухмылку с лица Сонхва ударом. И именно поэтому она стала только шире, - Сегодня я не собираюсь играть с тобой в эти игры, - мрачно произнёс Хонджун, поднимаясь на ноги, - Потому что сейчас меня ничто не остановит от того, чтобы убить тебя, - с этого ракурса тени под его глазами казались почти бездонными. - Что, плохо спал ночью? - с притворной невинностью спросил Сонхва, подняв на него взгляд, - Живот болит? Или, может, кошмар приснился? Нога Хонджуна метнулась с молниеносной скоростью. Он выбил миску прямо из рук Сонхва, и та врезалась ему в лицо. Еда брызнула на кожу и осыпалась на колени. Вся прежняя радость исчезла мгновенно. В висках Сонхва запульсировала ярость. Он резко поднялся, сжав кулаки, и шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. Находясь так близко, он мог разглядеть золотые искры, скрытые в чёрной радужке глаз Хонджуна, затенённых полями его дурацкой шляпы. Сегодня эти глаза казались особенно золотыми, будто в них полыхал огонь. Сонхва ненавидел то, насколько они были красивы. Такая красота была недостойна души, прогнившей насквозь, - Похоже, я задел больное место? - тихо усмехнулся он, - Похоже, даже королям морей снятся кошмары. Челюсть Хонджуна напряглась так, словно сама угрожала насилием. Щёки вспыхнули от гнева, и светлые веснушки особенно резко выделялись на его коже, - Я пережил то, чего твой жалкий разум даже представить не способен, - процедил он, - Не смей насмехаться надо мной. Особенно сегодня. Потому что я убью тебя. И в этих словах - вся ярость, что гниёт за каждым шрамом на моём теле. Второго предупреждения не будет. Он шагнул назад, словно хотел оборвать этот разговор. Но Сонхва никогда не умел держать себя в руках рядом с этим человеком. Слова Хонджуна лишь сильнее разожгли его гнев. Он не собирался позволять какому-то человеку принижать его собственные страдания. Хонджун никогда не поймёт настоящей боли. Той боли, которую веками нёс на себе народ Сонхва. - Не смей решать, что способен постичь мой разум, - бросил он в ответ, и в его голосе зазвенела сталь. Он вновь шагнул вперёд, не оставляя Хонджуну выбора, - Ты не знаешь обо мне ровным счётом ничего. Хонджун коротко, без тени веселья, рассмеялся сухо, почти злобно и, будто окончательно потеряв терпение, сам шагнул вперёд, вцепившись кулаками в ворот рубашки Сонхва, - Ты вовсе не так сложен, как тебе кажется, - прошипел он с презрением, - Ты просто наркоман, который убедил себя, будто у него ещё есть будущее. Но ты лжёшь самому себе. Ты сам проебался, разрушив своё тело, потому что оказался слишком слабым, а теперь прячешься за красивыми словами, чтобы скрыть, насколько ты жалок на самом деле. Всё, что ты называешь болью - ничто. Это лишь последствия твоих собственных решений. Настоящие страдания выглядят совсем иначе. - А ты самодовольный мальчишка, который возомнил себя королём! - взревел в ответ Сонхва, чувствуя, как остатки самообладания рассыпаются в прах, - Возомнил себя самым страшным человеком на этой проклятой земле? У меня для тебя новости, уёбок. Ты тощий, как тростинка, и тебе приходится задирать голову, чтобы просто посмотреть мне в глаза. И я ни на секунду не верю в твою показную неуязвимость. Если бы ты был таким несокрушимым, как пытаешься казаться, всё твоё тело не было бы покрыто шрамами. Кто-то ведь однажды связал тебя, не так ли? Может, заковал в цепи? Я бы узнал такие следы из тысячи, потому что ты оставил на мне точно такие же. Лицо Сонхва вспыхнуло болью, когда Хонджун с силой ударила его по щеке. Но он даже не дрогнул, лишь усмехнулся, чувствуя, как язык наполняется металлическим вкусом крови, - Бей сколько хочешь. Мне всё равно. Можешь изрезать моё тело шрамами, если тебе станет легче. Но я обещаю тебе, я никогда не стану прятать их так, как прячешь свои ты. Тебе не заставить меня стыдиться собственной кожи, как бы ты ни старался. Следующий удар пришёлся уже кулаком. Костяшки Хонджуна мгновенно рассекли кожу на его щеке, и в тот миг Сонхва понял, что в их первую встречу капитан явно сдерживался. Сила этого удара была вдвое страшнее. Сонхва отбросило назад, прямо в штурвал. Он болезненно зажмурился, когда позвоночник с глухим треском врезался в твёрдое дерево. Но прийти в себя он не успел. Хонджун уже снова был рядом. Ещё один удар - в челюсть. Сонхва рухнул на палубу. Следом ещё один. И ещё. К этому моменту его лицо уже было липким от крови, а дыхание срывалось в хрип. Хонджун не блефовал. На этот раз он действительно собирался убить его. И эта мысль впервые породила в Сонхва настоящий страх. - Эй! Что за хуйня здесь происходит?! -сквозь гул в ушах и оглушающие удары до него донёсся новый голос. А в следующую секунду тяжесть тела Хонджуна исчезла, - Хонджун, ты совсем с ума сошёл?! Он уже едва жив! С губ Сонхва сорвался стон. Он перекатился на бок и выплюнул на палубу густую кровь. Язык скользнул по зубам. К счастью, все были на месте. Один из передних слегка шатался, но это было не самое страшное. Всё остальное лицо горело ослепляющей болью. Глаза невольно наполнились слезами. Он закашлялся, и новая струя крови сорвалась с его губ, стекая на палубу вместе с каплями, падавшими с разбитых щёк и лба. И ведь на Хонджуне даже не было колец. Такое разрушение он нанёс голыми руками. Щурясь сквозь стремительно заплывающие глаза, Сонхва увидел, как Хонджун пытается вырваться из рук Чонхо, скаля зубы, словно раненый зверь. Слова Сонхва явно задели что-то глубоко внутри него. Словно в нём щёлкнул невидимый механизм, выпустив наружу всю его настоящую ярость. И теперь его репутация на морях вдруг перестала казаться преувеличением. Хонджун, возможно, и не выглядел устрашающе, но Сонхва был потрясён тем, на что тот оказался способен. Остальная команда, услышав шум, высыпала из каюты. Уён и Юнхо мгновенно оказались рядом с Сонхва, их голоса накладывались друг на друга. - Хонджун, ты совсем рехнулся? - Что ты с ним сделал? - Твою мать, он весь в крови… Сонхва откинул голову назад, но ладони Уёна тут же поддержали его, не давая удариться затылком о палубу. Тревога в его глазах была слишком явной. Сонхва тяжело вздохнул, в который раз задаваясь вопросом, перестанет ли он когда-нибудь видеть этот страх, скрытый за напускным спокойствием Уёна. Рядом с Хонджуном он просто терял контроль, как бы ни пытался держать себя в руках. - Он это заслужил, - выплюнул Хонджун, перекрывая все остальные голоса. Даже на расстоянии его взгляд прожигал Сонхва насквозь, - Мне похуй, что вы там думаете. Он это заслужил, - вырвавшись из хватки Чонхо, Хонджун резко развернулся и стремительно ушёл в каюту. Через мгновение Чонхо и Минги поспешили за ним. - Что ты вообще ему сказал? - потрясённо спросил Юнхо, глядя на Сонхва широко распахнутыми глазами, - Ещё немного и он бы убил тебя, если бы Чонхо не вышел вовремя. Сонхва провёл языком по глубокой трещине на разбитой губе и проглотил кровь вперемешку со слюной, - Я не сказал ничего, кроме правды, - хрипло пробормотал он. На его губах появилась болезненная усмешка, - Не моя вина, что он не смог с ней справиться. - Это было безрассудно, - отчитывал его Уён, тыча пальцами в лицо Сонхва и будто нарочно игнорируя, как тот вздрагивал от каждого прикосновения, - Неважно, насколько правдивы были твои слова. Ты должен был уйти до того, как всё зашло так далеко, - Юнхо согласно кивнул, но Сонхва и слышать этого не хотел. - Он мудак, - отрезал он, - И сегодня он явно искал драки. Уж лучше пусть спустит пар, избивая меня, чем кого-то другого, - под «кем-то другим» он, по сути, имел в виду только Уёна. Юнхо тяжело вздохнул, нервно покосился на дверь хижины, а потом снова перевёл взгляд на Сонхва, - Слушай, я скажу тебе кое-что, но ты никогда не должен упоминать об этом при Хонджуне. Если скажешь, он поймёт, что кто-то из нас проболтался, и решит, что мы его предали. Он бы никогда не поднял руку ни на кого из нас. Он никогда этого и не делал. Ты просто… действуешь ему на нервы. - Да ну нахуй, - фыркнул Уён, но Юнхо лишь отмахнулся. - Нет, я знаю, но просто… послушай. Он не зло во плоти и не всё то, чем ты, наверное, его считаешь. Детство у него было пиздец каким ужасным, и я понимаю, что это не оправдание его поступкам, но хотя бы объяснение. У него тяжёлая история с порошком из чешуи, и, ну… мы все как-то думали, что ты тоже когда-то это употреблял, из-за твоих, эм… - Я родился с такими ногами, - сухо перебил Сонхва, - И я ни разу в жизни не прикасался к порошку. Спасибо, что поинтересовались. Юнхо заметно сжался и прикусил нижнюю губу, - Да. Эм… мне правда жаль. Последние несколько недель, после общения с тобой, я начал подозревать, что мы ошибались. Но в общем… сегодня вообще-то дата рождения Хонджуна. Его день рождения. И этот день всегда вытаскивает наружу слишком много плохих воспоминаний. Как бы глупо это ни звучало, теперь хотя бы становилось понятно, почему Хонджун так быстро сорвался сегодня и почему упоминание Сонхва о плохом сне вызвало в нём такую бездонную ярость, - Мне плевать, какой сегодня день, - сказал Сонхва, - Он всё равно кусок дерьма. Но спасибо, что хотя бы рассказал. Юнхо кивнул и вместе с Уёном помог Сонхва сесть. Голова раскалывалась, а видеть он почти не мог, оба глаза опухали всё сильнее с каждой минутой, - Я принесу лёд, - бросил Юнхо и убежал в лазарет, оставив Уёна и Сонхва наедине. - Идиот, - тихо пробормотал Уён, когда тот ушёл, - Ебучий идиот. - Прости, что заставил тебя волноваться, но о том, что сделал, я не жалею, - сказал Сонхва. Из-за разбитых, распухших губ и прокушенного языка слова звучали невнятно, - Я его ненавижу. Покачав головой, Уён приподнял его за подбородок, осторожно надавливая пальцами на челюсть и скулу, проверяя, не сломано ли что-нибудь, - Я знаю. Но тихая ярость куда сильнее той, что пылает открытым пламенем. Если после каждой вашей встречи ты выходишь с новыми ранами… Ты правда считаешь это победой? - Мне плевать на победу, - прошипел Сонхва, морщась, когда Уён задел особенно болезненное место, - Мне важно, чтобы больно было ему. - И всё же кровью истекаешь именно ты, - спокойно заметил Уён. И с этим Сонхва спорить уже не мог. - Ну… ладно. Зато у меня есть ты, готовый залатать меня, разве нет? Он попытался изобразить полную надежды улыбку, но его разбитое лицо явно не справилось с этой задачей, - Заткнись уже и дай мне проверить твои зубы, хорошо?

~

До конца дня Сонхва и Хонджун держались как можно дальше друг от друга: Сонхва отлёживался в лазарете, а Хонджун мрачно заперся в своей каюте, надувшись, как ребёнок. Когда кровь наконец смыли, стало видно, насколько всё было плачевно. Правая щека Сонхва была рассечена - рана глубокая, широкая, словно кожу разорвали напополам. Нижнюю губу он и вовсе прокусил насквозь. К счастью, кости остались целы, а зубы отделались относительно легко, только от одного из передних откололся маленький кусочек. По словам остальных, открытые раны явно стоило бы зашить, но никто не был настолько уверен в своих навыках, чтобы не сделать всё ещё хуже. Поэтому Сонхва смирился с тем, что после заживления останутся шрамы. Такие же, как толстые рубцы, опоясывающие его запястья. Он сам не заметил, как провалился в короткий, тяжёлый сон. Когда же проснулся, вокруг никого не было. Лазарет пустовал. Сонхва с болезненной гримасой спустился с койки и, прихрамывая своей привычной странной походкой, направился к двери. Сквозь распухшие веки он видел лишь урывками, и каждое моргание причиняло боль. Выйдя в коридор, он по-прежнему никого не обнаружил. Нахмурился, игнорируя протестующую боль в лице, и решил подняться на палубу. Он не знал, который час, но, похоже, никто ещё не спускался на ужин, значит, все всё ещё были заняты наверху. Подойдя к двери каюты, он услышал приглушённые голоса, доносящиеся за ней. Открыв дверь, он шагнул наружу и замер. Все остальные сидели группой у штурвала, а перед ними стоял Хонджун. Сонхва пока никто не заметил, ведь он вышел слишком тихо. Поэтому он решил сперва послушать. - ...нам нужно больше припасов для охоты, - говорил Хонджун, и Сонхва напрягся, - Но денег у нас, как назло, нихрена нет. Значит, сначала нужно решить эту проблему. Последние пару недель мы держим курс на Восточные острова. Их легко грабить. Люди там бедные, защиты почти никакой, но если знать, где искать, можно найти неплохие богатства. Сердце Сонхва болезненно сжалось. Он вспомнил бедняков в портовом городе. Измождённые лица, пустые взгляды, жизнь, в которой и так почти ничего не осталось. Грабить их было неправильно. И неважно, что они люди, ведь не они убивали и разоряли моря и земли. - Но, Хонджун, - неуверенно подал голос Минги, - Нам нужно вернуть себе репутацию, и русалки - самый быстрый путь к деньгам, но... Мы не можем допустить повторения прошлого раза. Мы даже ту русалку убить не смогли. Нет ни единого шанса, что мы сможем охотиться на других. - Я знаю, - признал Хонджун, к удивлению Сонхва. Он что, изображал бессердечного ублюдка только рядом с ним?  - У меня есть план. Мы пойдём за Призраком, как только добудем нужные припасы. Убивать невинных русалок нам не подходит, но это существо уж точно невинным не назовёшь. Мы сами в этом убедились. Призрак? Сонхва никогда не слышал о нём. Но он так давно не покидал свой оазис, что давно выпал из слухов и легенд других морей. Впрочем, разбираться с этим «Призраком» он собирался позже. Сейчас у него была идея получше. Он шагнул вперёд, и Хонджун наконец заметил его. - Тебя сюда не звали. - Дай мне добыть вам деньги, - перебил Сонхва. Все обернулись на звук его голоса. Его взгляд тут же нашёл Уёна, а затем снова вернулся к Хонджуну, - Твой план - дерьмо. Ограбить один из этих островов - отличный способ угробить свою команду. И даже не факт, что вы найдёте то, что ищете. Хонджун приподнял бровь, лениво опершись локтем о штурвал. Закат окрашивал его кожу в золотой оттенок, и в этой опасной красоте было что-то пугающе прекрасное. Нечестно, правда, что такая внешность досталась такому куску дерьма, - И почему ты решил, что справишься лучше? - Если ты вдруг забыл, я и сам бедняк. Я идеально вписываюсь среди таких людей. Мне будет куда проще провернуть твой грёбаный план. И если я облажаюсь и меня убьют, для тебя ведь это не станет большой потерей, правда? Проигнорировав последнюю фразу, Хонджун скрестил руки на груди. В свете заката его шрамы отливали серебром, и что-то неприятно кольнуло Сонхва внутри, - Почему я должен верить, что ты сделаешь это ради меня? Какие доказательства ты дал, чтобы я мог тебе доверять? - Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради остальной команды, которая не обращается со мной как с грязью. Я не хочу, чтобы они сдохли, выполняя твой ебанутый план. А ещё это шанс доказать, что мне можно доверять. Разве не этого ты, блядь, ждал? Хонджун долго молчал, обдумывая его слова. Затем тяжело выдохнул, снял шляпу, провёл пальцами по волосам и снова надел её, - Ладно. Если ты этого хочешь. Но у тебя будет время только до полуночи в день, когда мы пришвартуемся. Если ты облажаешься, нам понадобятся оставшиеся часы темноты, чтобы всё исправить. - Я не облажаюсь, - сказал Сонхва. И он знал, что говорит правду. У него были способы добыть деньги, которые не имели ничего общего с планом Хонджуна. Вот только делиться этой правдой с пиратами он точно не собирался. - Вот и посмотрим, - обращаясь уже ко всей команде, Хонджун отошёл от штурвала, - На сегодня всё. Если Сонхва облажается, делаем по-моему. Как только раздобудем деньги, обсудим, как выследить призрака и где достать лучшие припасы для этой затеи. Остальные согласно загудели, затем поднялись, отряхивая одежду, и направились к каюте. Солнце к тому времени почти полностью скрылось за горизонтом, а небо полыхало густым, обожжённо-оранжевым цветом. Сонхва уже собирался уйти вместе со всеми, когда его остановил голос. - Сонхва, -ну конечно, Хонджун. Кто же ещё? Полностью ожидая, что их недавняя драка сейчас получит продолжение, Сонхва поморщился, оборачиваясь к капитану. С перевязанной щекой и телом, покрытым синяками, было бы легко съёжиться под его взглядом, но он не собирался доставлять Хонджуну такое удовольствие. Вместо этого он выпрямился во весь рост и вскинул подбородок, - Чего тебе? Но слова, сорвавшиеся с губ Хонджуна, оказались, пожалуй, последним, что Сонхва ожидал услышать, - Позаботься о своих ранах, - сказал он, взглядом скользя по избитому лицу Сонхва, - У нас нет возможности лечить заражение. Сонхва фыркнул. Ирония была просто охуительно нелепой, - Этого вообще можно было избежать, если бы ты держал свои кулаки при себе, - когда между ними доходило до драки, Хонджун почти всегда был тем, кто начинал первым, за исключением той пощёчины, которой Сонхва наградил его из-за юной русалки, - Можешь засунуть свои советы себе куда подальше. Или что бы ты там, блядь, ни пытался сказать. Мне это не нужно. Он шагнул назад, собираясь уйти, - Подожди, -в одном этом слове скользнула тонкая нотка отчаяния, настолько слабая, что Сонхва едва её уловил. Приподняв бровь, он молча остался стоять, ожидая продолжения. Хонджун выглядел так, будто слова застряли у него в горле, и, к огромному удовольствию Сонхва, капитан казался почти неловким, - Я просто... Юнхо рассказал мне, что ты сказал раньше, - наконец выдавил он, - Что ты никогда не принимал порошок из чешуи. Лицо Сонхва мгновенно ожесточилось, - Это никогда не было секретом, - холодно ответил он, - Тебе всего лишь нужно было проглотить свою гордость и спросить. Если моя личная жизнь так сильно тебя волнует. - Я знаю, - тихо сказал Хонджун. Их взгляды не разрывались ни на секунду. И Сонхва вдруг начал в этом взгляде тонуть. Он никогда не знал, каково это, тонуть, но представлял, что это должно быть похоже именно на это: когда тебя держат на месте чужие глаза, а весь остальной мир исчезает. Будь он сейчас среди чёрных штормовых туч или на дне самой глубокой морской впадины, он бы всё равно видел только эти глаза, - И мне жаль. Слова дошли до него с опозданием. Сонхва моргнул раз. Потом ещё раз, - Что? - тупо переспросил он. Впервые за долгое время он действительно лишился дара речи. Обычно рядом с Хонджуном колкости и оскорбления всегда были наготове, крутились на кончике языка. Но одно это извинение заставило его замолчать. - Ты невыносим, - сказал Хонджун так, будто озвучивал очевидный факт, - Когда ты открываешь рот, мне хочется утопиться. Но ты не тот, кем я тебя считал. Я ошибся на твой счёт. - Не знал, что короли вообще способны ошибаться, - огрызнулся Сонхва, лишь потому, что чувствовал себя ужасно не в своей тарелке. Честно говоря, он бы предпочёл ещё одну драку... этому. - Я серьёзно, - устало выдохнул Хонджун. - Ты тоже выглядел чертовски серьёзным, когда избивал меня до полусмерти. - Послушай, я… - Хонджун осёкся, глубоко вдохнул и сжал пальцами переносицу, - Ты до невозможности раздражаешь. Ты дерзкий, неуважительный, упёртый и настолько саморазрушительный, что я вообще не думал, что такое возможно. Ты точно знаешь, что сказать, чтобы выбесить меня, и тебе плевать на последствия. Даже с кляпом во рту ты каким-то образом умудряешься заполнять своим присутствием весь этот чёртов корабль, и я этого, блядь, не выношу. - О, ну если мы решили составить список того, что ненавидим друг в друге, то мы тут, нахрен, до утра простоим, потому что… - Дай мне закончить, - перебил Хонджун. Сонхва недовольно пробормотал что-то себе под нос и скрестил руки на груди, - Всё это правда. Но знаешь, что заставило меня возненавидеть тебя с первой встречи? Те выводы, которые я сделал о тебе. Проблемы с мышцами, изменившийся цвет глаз, кожа, которая покрывается синяками от любого прикосновения... Всё это возможные последствия употребления чешуи. - А ещё это всё то, с чем я, вообще-то, родился, - резко ответил Сонхва. - Теперь я это знаю, - нехотя признал Хонджун, - Я ненавижу тех, кто сидит на чешуйчатом порошке, по личным причинам, ясно? Я увидел в тебе эти признаки. Твоё поведение, кстати, тоже нихрена не помогало. И я даже не допускал мысли, что могу ошибаться. Сонхва нахмурился. Всё это звучало как полный бред, и голова у него уже шла кругом. Лицо ныло так, будто по нему снова прошлись кулаками, и всё, чего ему хотелось, - завалиться внутрь и лечь, а не участвовать в этом идиотском спектакле под названием «угадай, что, блядь, творится в голове Хонджуна», - Если ты так ненавидишь этот порошок, тогда какого хрена охотишься на русалок, сдираешь с них чешую и тем самым увеличиваешь поставки этой же дряни? - в этом не было ни капли логики. - Я бы не делал этого, будь у меня хоть какой-то другой выход, - ответил Хонджун, по-прежнему избегая подробностей, - Ради моей команды и нашей репутации в этих морях у меня нет другого выбора. Тебе этого не понять. Сонхва закатил глаза и мрачно усмехнулся, - Держу пари, ты считаешь себя куда важнее, чем есть на самом деле. И вообще, зачем было принимать меня в команду, если ты был уверен, что я зависим от чешуи? Где здесь логика? Если ты настолько травмирован, что не можешь даже находиться рядом со мной, не избив меня до шрамов? - Потому что нам отчаянно нужна помощь, - признался Хонджун, нервно переплетая пальцы, - Этот корабль не сможет ходить в море, если на нём всего четверо. Нам нужно хотя бы семь или восемь человек. У нищих нет права выбирать. И как бы невыносим ты ни был… ты хорошо работаешь, -это, пожалуй, было ближе всего к комплименту, что Хонджун когда-либо говорил ему, и Сонхва даже не нашёлся с ответом. Между ними повисла тяжёлая тишина - вязкая, неудобная, давящая. В конце концов Сонхва не выдержал первым, - Что ж, я всё ещё тебя ненавижу. Для меня ничего не изменилось. После сегодняшнего утра я ненавижу тебя даже сильнее, чем раньше. И я не собираюсь менять своё поведение только потому, что ты извинился. На это и двухлетний ребёнок способен. Ты не особенный. Покончив с этим абсурдным разговором, Сонхва резко развернулся и направился к входу в каюту, на ходу снова завязывая кляп у себя на затылке. Прежде чем Хонджун успел сказать что-то ещё и продлить его мучения, Сонхва скользнул внутрь и направился к своей койке в лазарете, с гудящей головой и пульсирующей болью в лице. Какого хрена вообще добивался Хонджун? Сонхва ни на секунду не поверил, что у капитана внезапно случилось какое-то вселенское просветление, особенно когда шрам на его губе был ещё таким свежим, что открывался снова каждый раз, когда он говорил. И плевать, насколько странными были люди: никто не может утром едва не забить человека до смерти, а вечером внезапно раскаяться всем сердцем. Покачав головой, он вошёл в лазарет, отказавшись от ужина. Аппетита не было совсем, а сама мысль о еде сейчас казалась скорее пыткой, чем удовольствием. Вместо этого он просто лёг на койку, глубоко дыша и глядя в потолок. Почему Хонджун так остро реагировал на одно лишь упоминание наркотика, отравлявшего материк? Очевидно, за этим скрывалась какая-то история. Что-то, вероятно, связанное со шрамами на его руках и с его отвращением к собственному дню рождения. Но Сонхва не имел ни малейшего представления, как всё это связано. Впрочем, голова болела слишком сильно, чтобы долго об этом думать. Размышлять о Хонджуне было пустой тратой сил, но остановиться он не мог. Он почти жалел, что разговор на палубе вообще состоялся, потому что капитана было куда проще понимать, когда им двигала слепая ненависть. Теперь же Сонхва понимал его всё меньше. И это пугало. Скоро ему придётся двигаться дальше со своим планом, дальше мелких ядов и обжигающих слов. Меньше всего ему хотелось, чтобы его собственная ненависть ослабла, особенно по отношению к Хонджуну. Если он не сможет убить этих пиратов, тогда умрёт он сам. И слова пророчества эхом звучали в его голове, как зловещее предупреждение. В этом мире всё было просто: либо убиваешь ты, либо убивают тебя. И если он хотел выжить, ему придётся окрасить море в багрянец. Он закрыл глаза и представил, как его рука прижимает нож к горлу Хонджуна. Как лезвие разрезает кожу, сухожилия, мышцы, пока не скребёт по кости. Он представил кровь, крики, адреналин. Но даже в собственном воображении он не мог заставить свою руку перестать дрожать.