Под тяжестью старых теней

      Римус остался один в квартире.       Он не хотел отпускать Сириуса сегодня. Что-то внутри упрямо шептало, что это плохая идея, что нельзя позволять ему уходить в этот день. Но Римус не имел права указывать ему, что можно делать, а что нельзя. Не сейчас, когда они стали почти чужими друг другу.       Сириус был для него единственным человеком, кому он доверял полностью. И именно поэтому то, что осталось от их отношений, причиняло особенно сильную боль. Римус не имел права просить его остаться. Не имел права просить провести полнолуние рядом с ним.       Но Сириус согласился сам. Не раздумывая.       Как же Римус любил его за это.       Сириус всегда был рядом, когда Римус нуждался в нём.       Он первым догадался о ликантропии Римуса и не испугался, не отвернулся, не стал избегать его, как это могли бы сделать другие. Римус до сих пор помнил, как Сириус переживал после каждого полнолуния до того, как стал анимагом и смог быть рядом с ним в звериной шкуре.       Он всё ещё ясно помнил те дни, когда лежал в больничном крыле, измученный, с перевязанными руками и грудью, слишком слабый даже для того, чтобы держать глаза открытыми. И Сириуса, сидящего рядом с его кроватью.       Питер и Джеймс тоже приходили. Они приносили сладости, шутили, пытались развеселить его. Но никогда не оставались надолго. У них была своя жизнь, свои занятия, свои заботы.       Сириус же мог сидеть рядом часами. Всё своё свободное от уроков время он проводил у его кровати. Иногда он просто молчал, иногда рассказывал какие-то глупые истории, иногда читал вслух, что угодно, лишь бы Римус не чувствовал себя одиноким.       Отец Римуса всегда говорил, что нужно держаться подальше от аристократов, чистокровных волшебников.       «Они фанатики, — говорил он. — Их волнует только чистота крови и древность рода.»       Когда Римус поступил в Хогвартс и оказался на одном курсе ни с кем иным, как с Сириусом Орионом Блэком, он был уверен, что в лучшем случае сможет его избегать. А в худшем они станут врагами.       Но уже в первую ночь Сириус убедил его в обратном.       Не все наследники древнейших родов высокомерные, эгоцентричные и избалованные.       Тогда Римус не мог уснуть. Он лежал на своей кровати, уставившись в потолок, и думал о приближающемся полнолунии. Сердце билось слишком быстро, ладони были холодными и влажными. Он считал дни. Считал часы.       И вдруг услышал тихие звуки, почти неслышные, но тревожные. Крики. Они доносились с соседней кровати.       Сириусу снился кошмар. Во сне он метался, сжимал простыню в кулаках и бормотал что-то бессвязное. Среди обрывков слов Римус разобрал одно — «матушка». Голос звучал надломленно, почти испуганно.       Римус не смог остаться в стороне.       Он осторожно встал с кровати, стараясь не разбудить остальных, и тихо подошёл к нему. Сердце колотилось так громко, что казалось, его услышат все в спальне.       Он сел на край кровати и осторожно коснулся плеча Сириуса.       — Сириус… — прошептал он почти неслышно.       Тот не проснулся. Римус легонько толкнул его ещё раз. Сириус очнулся резко, словно вынырнул из воды. Его прекрасные глаза серые, почти серебристые, выглядели стеклянными от слёз, и казалось, будто они светятся в темноте комнаты. Дыхание было рваным, беспорядочным.       На мгновение Римус растерялся. Сириус выглядел так, будто ещё секунда, и он разобьётся, как хрупкая хрустальная ваза.       Интуитивно Римус осторожно приобнял его за плечи. Он сам не знал, что делает. Просто повторил то, что когда-то делала его мама после полнолуний.       — Всё хорошо… — шептал он. — Ты в безопасности… Всё закончилось…       Слова были простыми, но голос — уверенным. Таким же, каким говорила Хоуп, когда он сам просыпался после превращений, измученный и напуганный.       Через несколько минут дыхание Сириуса выровнялось. Его плечи перестали дрожать. Он закрыл глаза и снова уснул.       Римус ещё долго сидел рядом, боясь пошевелиться.       Именно в ту ночь в нём появилось непреодолимое желание защитить Сириуса от всех злодеяний мира.       С тех пор это чувство никуда не исчезло. Но они больше не дети. Сириус вправе сам решать, что ему делать со своей жизнью. Куда идти. Чем рисковать. Римус не должен ему указывать.       Эта мысль вымораживала волка внутри. Он не был согласен с ней.       Волк всегда считал, что Сириус должен быть рядом с ним. Под защитой. В безопасности.       Сегодня сдерживать зверя было особенно трудно.       Он не хотел отпускать Сириуса. Не сегодня. Не в этот день.       Римусу казалось, что стоит лишь на мгновение ослабить контроль, выпустить зверя наружу, и тот не позволит Сириусу уйти. Заставит его остаться любой ценой.       Но Римус не мог так поступить сейчас. Если он позволит волку взять верх — их отношения уже ничто не спасёт. И, возможно, сам Сириус больше никогда не посмотрит на него так, как раньше.       Запах Сириуса, оставшийся в квартире, будто одурманивал его. Он чувствовал его повсюду. В воздухе, в складках пледа на диване, на дверной ручке, к которой тот прикасался несколько минут назад.       Римус попытался сосредоточиться на чем-то другом, но мысли снова и снова возвращались к одному и тому же образу: Сириус, сидящий на полу у входной двери, бледный, испуганный, уязвимый. Сердце Римуса разрывалось от его вида.       Сириус редко показывал свои эмоции в последние месяцы. Когда их взгляды встречались, Сириус почти всегда отводил глаза. На собраниях Ордена делал вид, будто Римуса рядом нет, но иногда, украдкой, всё же поворачивался в его сторону. Римус всё замечал. Всё чувствовал без слов. Сириус боялся его. Но не того зверя, живущего внутри. Он боялся другого. Мысли, что Римус может быть предателем. Что он больше не может ему доверять. Для Сириуса было легче отдалиться от него.       Римус хотел поговорить с ним. Сказать, что никогда не предаст его. Что никогда не встанет против него. Но Сириус избегал разговоров. Всё чаще оставался в лазарете и возвращался домой только раз в месяц. Тогда, когда Римус больше всего в нём нуждался.       Римус ненавидел это. Ненавидел, что Сириусу приходится заживлять его раны. Помогать ему подниматься после полнолуния. Поддерживать его, когда он был слишком слаб даже для самых простых вещей. Но Сириус никогда не жаловался. Римуса всегда поражало его упорство. Римус вряд ли бы дожил до этого момента без помощи Сириуса.       Иногда Римусу казалось, что Сириус хочет расстаться с ним. Несколько раз он был готов сам предложить это, чтобы не навязываться, чтобы не становиться для него обузой. Но каждый раз Сириус уверял его в обратном.       После его ухода квартира наполнилась тишиной. Лишь дождь за окном и ветер разбавлял её.       Римус привык к тишине. Но сегодня она казалась другой — плотной, давящей, будто сами стены медленно сдвигались вокруг него.       Он волновался за Сириуса. Не мог найти себе места. Не мог отвлечься. Римус поймал себя на том, что уже третий раз проходит мимо окна и каждый раз смотрит в одну и ту же точку на улице. Мысли снова и снова возвращались к одному и тому же: Он должен был пойти с ним. Должен был остаться на собрании. Должен был переубедить Дамблдора.       Он уже спорил с Сириусом однажды, когда тот согласился стать Хранителем Джеймса и Лили. Римус был против самой этой идеи.       Как Джеймс мог предложить такое?       Как можно называть человека братом и при этом обрекать его на такую опасность?       После той ссоры Сириус перестал смотреть ему в глаза.       Сегодня он всё же посмотрел. Эти прекрасные серые глаза, холодные, как зимнее небо, и одновременно мягкие, как свет луны, снова встретились с его взглядом. Может быть между ними ещё не всё потеряно.       Римусу нужно было отвлечься. Сириус будет в порядке. Он сам сказал, что задание безопасно. Но почему-то внутри Римус в это не верил.       Римус достал из кармана пачку сигарет. Осталось всего четыре.       Он вытащил одну, зажал её между губами и щёлкнул пальцами. На кончиках пальцев вспыхнул крошечный огонёк. Он коснулся сигареты, и та загорелась.       Такой трюк получался у него не всегда. Но чем ближе было полнолуние, тем легче давалась магия. Он будто чувствовал её в воздухе густую, плотную, почти живую.       Первая затяжка. Вторая. Третья. Дым медленно заполнял лёгкие, но тревога не уходила.       Он даже не заметил, как от сигареты остался один фильтр.       Римус достал вторую. Сделал затяжку и закрыл глаза.       Перед ним сразу возник образ Сириуса. Он почти физически ощущал его тепло. Его запах. Его дыхание рядом. Он не должен был отпускать его. Не должен был разжимать объятия.       Вторая сигарета догорела. Тревога не исчезла.       Он снова достал пачку, внутри осталось только две сигареты. Запасной пачки у него не было.       Римус закрыл её и убрал обратно в карман. Он стиснул зубы и посмотрел на стопку книг на столе. Несколько томов, которые он привёз с собой из дома. Его взгляд остановился на одной — «Хоббит, или Туда и обратно».       Эту книгу ему часто читала мама в детстве. Он знал сюжет почти наизусть. Римус открыл её на случайной странице. Глаза быстро пробежали по строкам, и впервые за сегодня Римус почувствовал себя спокойнее. Эта книга всегда заставляла его почувствовал тепло и уют.       Каждый раз, когда он читал её, воображение возвращало его в детство. В маленькую комнату. В мягкий свет лампы. В голос матери, который звучал спокойно и уверенно.       Она читала так, будто сама была частью истории. У каждого персонажа был свой голос, свой характер.       Из-за войны Римус давно не виделся с родителями. Он даже не успел познакомить их с Сириусом.       Что бы они сказали?       Хоуп, скорее всего, была бы рада. Они с Сириусом могли бы подружиться.       А вот Лайелл… вряд ли одобрил бы его.       Римус продолжал читать. Гномы и Бильбо заблудились в лесу. Они были измучены усталостью и голодом. И слишком поздно заметили гигантских пауков.       Пауки тихо спускались на длинных нитях паутины. Они подкрадывались незаметно. Терпеливо. Ждали.       Римус резко замер.       А если это ловушка?       Если Пожиратели только и ждали, что измотанный Сириус, совершенно один, придёт к ним? От этой мысли внутри похолодело.       Он захлопнул книгу.       В груди медленно росло тяжёлое, вязкое чувство тревоги.       Внезапно он почувствовал странное, почти непреодолимое желание найти Сириуса прямо сейчас.       Римус покачал головой и глубоко вдохнул.       Это просто приближающееся полнолуние. С Сириусом всё будет в порядке.       Но осадок не исчез.       Чтобы отвлечься, он решил приготовить кофе.       Путь на кухню давался тяжелее обычного. Всё тело будто сопротивлялось и одновременно требовало движения — куда-то бежать, кого-то искать.       На кухне дверца одного из нижних шкафчиков была приоткрыта. Сириус что-то искал там перед уходом. Любопытство взяло верх. Римус открыл шкафчик.       Сильный запах реагентов ударил в нос так резко, что у него закружилась голова. Его обоняние всегда было слишком чувствительным. Именно поэтому в школе он ненавидел зелья — запахи трав и химикатов почти всегда вызывали тошноту. Обычно они работали в паре с Сириусом. У него всё получалось легко. Даже тогда, когда Римус почти ничем не мог помочь.       Римус посмотрел на флаконы. Ничего необычного. Всё выглядело привычно. Только, как будто одного бутылька не хватало… Римус посмотрел на флакончики, стоящие рядом с пустым местом, но это ему ничем не помогло. Нужно было больше внимания уделять зельям в школе.       Злой на себя, Римус быстро закрыл дверцу шкафчика.       Римус насыпал в кружку несколько ложек растворимого кофе и включил чайник. Пока вода закипала, он посмотрел на часы.       Прошло уже два часа. Два часа, как Сириус ушёл. Он должен был уже возвращаться.Но почему-то от этой мысли тревога только усилилась.       Чайник щёлкнул.       Римус налил кипяток в кружку. Горький запах кофе наполнил кухню. Сириус всегда удивлялся, как он может пить такую горечь.       Римус взял кружку и направился в гостиную.       И вдруг резкая боль пронзила грудь. Будто кто-то сжал сердце в кулаке. Он выронил кружку.       Кипяток обжёг ноги, осколки стекла разлетелись по полу, но он почти не почувствовал этого. Боль внутри была сильнее, глубже, будто чужая.       Римус согнулся, хватаясь за край стола. Дыхание сбилось. Внутри всё похолодело.       Он понял. Что-то случилось.       С Сириусом что-то случилось.       Стиснув зубы, он резко выпрямился. Нужно было действовать.       Сириус ничего не сказал перед уходом. Ни куда идёт. Ни зачем. Ни когда вернётся. Но в Ордене должны знать.       Почти рыча от злости, Римус вышел из дома. Дверь захлопнулась за его спиной слишком громко, звук ударил по нервам. Он свернул за угол, убедился, что улица пуста, и аппарировал.       Холод сжал тело, мир на мгновение вытянулся в узкую линию, и в следующую секунду он стоял перед домом Дедалуса Дингла.       На улице уже сгущались сумерки. Дождь всё ещё моросил. Капли стекали по лицу, попадали за воротник, раздражая кожу. На западе небо темнело, и где-то за тучами уже поднималась луна. Полная луна.       Римус чувствовал её приближение почти физически. Как давление под кожей. Как зуд в костях.       Он понимал, что подвергает опасности членов Ордена, приходя сюда перед самой трансформацией. Но понимали ли они, чему подвергают Сириуса, отправляя его на задание, зная, в каком он положении?       Злость поднималась внутри, тяжёлая и горячая. Он быстро поднялся по ступеням и резко, с такой силой, что костяшки пальцев заныли, выбил секретный код в дверь.       Через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стоял Дедалус. На его лице, как обычно красовалась улыбка.       Римус даже не остановился. Он лишь бросил на него быстрый взгляд, и этого было достаточно, чтобы обычная улыбка Дедалуса сползла с его лица. Дингл выглядел напуганным от вида Римуса.       Римус прошёл дальше по дому. Доски под ногами тихо поскрипывали. Воздух пах сыростью, чаем и старым деревом.       Возле комнаты совещаний он на секунду остановился. Ваза. Та самая нелепая, исписанная яркими узорами.       Воспоминание вспыхнуло мгновенно. Сириус, пытающийся поймать её, его неловкое движение, тихое «спасибо». В груди появилось нежное теплое чувство, но оно быстро сменилось давящей болью.       Римус отвернулся. Но груди всё ещё пульсировала боль, далёкая, глухая, но настойчивая.       Он толкнул дверь. В комнате сидел Грюм. Он стоял над картой, склонившись, что-то отмечая на пергаменте.       Римус быстро подошёл к нему.       — Где Сириус? — Вопрос сорвался с его губ резко, почти рыча.       Грюм поднял голову. Его магический глаз дернулся, вращаясь быстрее обычного.       — Люпин? — Настороженно произнёс он. — Ты что здесь делаешь? Солнце скоро сядет. Тебе бы домой. Или туда, где ты обычно проводишь свои полнолуния.       Римус даже не моргнул.       — Где Сириус? — Повторил он, чётко и медленно, — я не уйду, пока не получу информацию.       Грюм нахмурился.       — Я не знаю, где твой Блэк. Это задание давал Дамблдор. Он не отчитывается мне.       В груди снова резко кольнуло.       — Где Дамблдор? — Процедил сквозь зубы Римус.       — Ты не успеешь к нему сегодня, — Грюм вздохнул, — я могу отправить ему письмо. Завтра он будет здесь.       — Завтра?! — Голос Римуса сорвался. — Я не могу ждать до завтра! С Сириусом что-то случилось. Я чувствую это. Я не уйду, пока ты не скажешь хоть что-нибудь!       Грюм сделал шаг вперёд.       — Ты спятил? Иди домой.       Даже если он был встревожен, голос его звучал твёрдо, как приказ.       — Нет, — прошипел Римус. — Я не уйду без него.       Тишина натянулась между ними, как струна.       — У тебя есть последняя возможность уйти, — медленно сказал Грюм, — и провести эту ночь там, где тебе хочется.       Римус не сдвинулся с места ни на дюйм.       Грюм тяжело выдохнул.       — Будь по-твоему. Если хочешь — просидишь связанным в подвале Дингла всю ночь.       Он резко поднял палочку. Из неё вырвались цепи. Они обвились вокруг рук Римуса, вокруг груди, вокруг ног. Металл коснулся кожи и обжёг. Серебро.       Римус зарычал по-настоящему, почти зверино.       — Ты думал, я буду с тобой церемониться, как твой дружок Блэк? — Буркнул Грюм. — Я не собираюсь рисковать жизнями людей только потому, что ты решил геройствовать.       Он схватил Римуса за плечо.       Мир снова скрутился, и в следующую секунду они стояли в подвале.       Помещение оказалось небольшим и слишком узким.       Вдоль стен тянулись стеллажи с консервами, банками солений, мешками с мукой. Пахло уксусом, железом и старой пылью. В углу стояла тяжёлая, чугунная, печь от которой тянуло остаточным теплом.       Грюм подтолкнул его к дальней стене, туда, где было меньше предметов.       — Сиди здесь.       Цепи звякнули о каменный пол.       — Пообещай, что напишешь Дамблдору, — прорычал Римус, пока Грюм накладывал дополнительные заклинания.       Грюм коротко кивнул.       — Обещаю.       Он помолчал, затем добавил:       — Не волнуйся. Всё с твоим дружком будет в порядке. Просто задержался.       Римус медленно покачал головой.       — Ты не понимаешь… — Он хотел сказать больше. Но вдруг почувствовал это. Началось.       Сначала пришло знакомое напряжение в позвоночнике. Потом, давление в челюсти, в пальцах.       Но вдруг что-то изменилось внутри. Боль в груди стала тише. Слабее.       Римус замер.       Он понял. Он опоздал.       — Уходи… — прорычал он. — Сейчас начнётся.       Грюм коротко взглянул на него внимательно всматриваясь, проверяя надёжность своих заклинаний.       — Удачи, Люпин.       Он вышел. Его тяжёлый, металлический запах оставался ещё несколько минут. За дверью послышались приглушённые звуки заклинаний. Защитные чары, барьеры.       Римус остался один. Первый толчок пришёл внезапно. Кости начали ломаться. Позвоночник выгнулся. Суставы треснули один за другим. Боль пронзила тело, раскатываясь волнами. Обычно трансформация была самым страшным моментом. Чистая, животная боль.       Но сегодня… Сегодня было хуже.       Боль была не в теле. В сердце. Внутри.       Римус стиснул зубы, чувствуя, как мышцы рвутся и перестраиваются. Он не знал, что делать. Завтра придёт Дамблдор. Но будет уже поздно. Они уже взяли его.       Римус знал это так же ясно, как чувствовал собственные кости, ломавшиеся под кожей. Сириус жив. Они не убьют его. Нет. Они сделают хуже. Заставят говорить. Заставят назвать тот единственный адрес, который он поклялся защищать.       Сириус будет сопротивляться до последнего. До самой грани.       Последний хруст кости раздался особенно громко. Тело выгнулось, дыхание сорвалось в рваный хрип.       Последняя человеческая мысль вспыхнула и исчезла:       Сири, пожалуйста, держись. Я найду тебя.       Когда человеческий разум окончательно угас, волк резко втянул воздух, натянув цепи до звона. Серебро обожгло кожу, но он почти не почувствовал боли. В воздухе больше не было знакомого запаха, только камень, пыль и чужие, холодные следы людей.       Но где-то очень далеко, за стенами, за дождём, за километрами ночи — был тот самый запах. Тот, за которым он шёл всю свою жизнь.       Волк дёрнулся снова, яростно, до хруста цепей. Он не понимал слов. Не помнил имён. Но одно чувство осталось. Острое, жгучее, сильнее боли и серебра.       Найти.       И этой ночью, впервые за многие годы, зверь знал наверняка:       Он будет рваться вперёд до последнего вздоха, пока не найдёт того, кто пах домом.