Под тяжестью старых теней

      – Ты знаешь, зачем я позвал тебя, Рабастан?       Голос Волдеморта прозвучал тихо, почти спокойно, но Рабастан всё равно почувствовал, как по спине пробежал холод.       Тёмный Лорд сидел во главе длинного стола. Перед ним лежали какие-то пергаменты, рядом мерцала тонкая серебряная чаша. У самого подлокотника кресла кольцами свернулась Нагайна. Её тяжёлое тело лениво двигалось, чёрная чешуя поблёскивала в свете свечей. Жёлтые глаза змеи были прикованы к Рабастану.       Рабастан сдержанно выдохнул.       – Милорд, я и Белла, мы… Да и это вообще была не моя идея.       Уголок рта Волдеморта едва заметно дёрнулся.       – Успокойся. Я не собираюсь тебя наказывать.       Рабастан моргнул. Это было неожиданно.       – Тогда зачем я здесь?       – У меня есть для тебя небольшое задание, – мягко произнёс Волдеморт. – Думаю, тебе понравится.       Рабастан насторожился ещё сильнее. Когда Тёмный Лорд говорил таким тоном, ничего хорошего это обычно не предвещало.       Дверь резко распахнулась.       – Милорд! У меня получилось! Я достал!       В комнату буквально влетел запыхавшийся Петтигрю с горящими глазами. Как всегда без стука. Без манер. Без малейшего достоинства.       Рабастан скривился.       – Молодец, Хвост. Положи на стол. – Скомандовал Тёмный Лорд.       Питер поспешно подошёл и выложил на стол смятый кусок пергамента и аккуратно сложенную стопку одежды. На мгновенье показалось, что он задержал взгляд на оставленных вещах, и в его глазах промелькнуло что-то – не страх, не злость, а что-то другое, чего Рабастан не смог бы назвать, даже если бы захотел.       – Остался последний элемент… – тихо произнёс Волдеморт.       Петтигрю тут же сел за стол, будто имел на это полное право. Рабастана это раздражало. Хвост слишком осмелел в последнее время.       – Рабастан, можешь тоже присесть, пока мы ждём.       Он неохотно опустился на стул.       – Извините, Милорд… но чего именно мы ждём? – спросил он, садясь за стол вместе ними.       Рабастан терпеть не мог ожидание. Он предпочитал действия, быстрые, жёсткие, понятные. Допросы, рейды, охоту. Всё что угодно, лишь бы не сидеть в душной комнате среди шипения свечей.       – Видишь ли, – Волдеморт поднял взгляд, – Сириус Блэк оказался куда упрямее, чем я предполагал.       При упоминании Блэка Рабастан усмехнулся.       Даже после всего, что с ним сделали, тот всё ещё сопротивлялся. В этом было что-то почти впечатляющее. Почти.       – Он всё ещё держится, – продолжил Волдеморт. – А значит, нам придётся быть… изобретательнее.       Рабастан подался чуть вперёд.       – И что Вы собираетесь делать? – С интересом спросил он.       – Терпение, мой дорогой Рабастан. Скоро ты всё узнаешь.       После этого в комнате воцарилась тишина. Тяжёлая. Давящая.       Свечи потрескивали. Нагайна лениво двигала хвостом по каменному полу. Петтигрю нервно теребил рукав своей мантии и избегал смотреть кому-либо в глаза.       Рабастан раздражённо постукивал пальцами по столу.       Скучно. Очень скучно.       Через несколько минут Волдеморт тихо зашипел что-то Нагайне. Змея ответила ему таким же протяжным шипением.       Рабастан отвёл взгляд. Иногда ему казалось, что в такие моменты они забывали о присутствии остальных.       Наконец дверь снова открылась.       Рабастан сразу повернул голову, чтобы посмотреть, кто пришел. На пороге стоял Снейп. Его чёрная мантия почти сливалась с полумраком комнаты, а лицо, как всегда, ничего не выражало.       – Милорд, зелье готово. Осталась только часть того, в кого вы хотите обратиться.       Рабастан нахмурился. Обратиться?       Волдеморт плавно указал рукой на стол.       – Всё уже здесь.       Снейп подошёл ближе и остановился возле пергамента. Его взгляд скользнул по одежде, затем по смятому клочку бумаги.       На мгновение на его лице промелькнуло что-то похожее на брезгливость. Хотя, возможно, Рабастану просто показалось.       Снейп развернул пергамент. Внутри оказалось несколько русых волосков.       – Я сейчас же добавлю последний ингредиент, Милорд. Но придётся немного подождать.       – Конечно. У нас есть время.       Снейп забрал вещи и бесшумно вышел.       Рабастан тяжело откинулся на спинку стула. Опять ждать. Мерлин, как же он ненавидел ждать.       Минуты тянулись мучительно долго. Петтигрю уже начал нервно дёргать ногой. Даже Нагайна словно задремала, положив голову на собственное тело.       Рабастан уже собирался нарушить тишину, когда дверь вновь открылась.       – Зелье готово.       Снейп поставил на стол тяжёлый стеклянный кубок. Его рука чуть заметно дрогнула и несколько капель пролились на стол.       Рабастан сразу посмотрел внутрь.       Жидкость была густой, маслянисто-янтарной, с тёмными прожилками, которые медленно извивались внутри, будто живые. Поверхность слегка дрожала, хотя кубок стоял неподвижно.       Слишком густое. Слишком мутное. Слишком… неправильное.       Рабастан повидал множество тёмных зелий, но это вызывало у него необъяснимое чувство тревоги. Будто внутри жидкости что-то дышало.       Он невольно поморщился.       «И зачем я вообще здесь?» – невольно подумал он.       – Отлично, Северус, – произнёс Волдеморт, внимательно разглядывая зелье. – Сколько оно продержится?       – Около двух часов. Возможно, немного больше, – спокойно ответил Снейп. – Материала было слишком мало.       – Для наших целей этого достаточно. – Волдеморт улыбулся после этих слов. От этой улыбки Рабастану стало не по себе. Редко. Очень редко Тёмный Лорд выглядел настолько довольным.       – Северус, можешь присесть с нами, если хочешь.       Снейп несколько секунд просто стоял, будто всерьёз размышляя, хочет ли он вообще садиться за один стол с остальными. Затем всё же медленно опустился на стул, сложив руки перед собой.       Рабастан уже начинал терять терпение.       – Рабастан. – Наконец, обратился к нему Лорд.       Он сразу поднял взгляд на Тёмного Лорда.       – Теперь твой выход.       Рабастан чуть выпрямился. Наконец-то.       – Ты выпьешь это зелье и навестишь нашего благородного пленника.       Рабастан нахмурился.       – Что?       Волдеморт медленно указал длинными пальцами на кубок.       – Оборотное зелье.       Рабастан перевёл взгляд на густую янтарную жидкость. Внутри всё неприятно скрутилось.       – Но… кем я стану?       Тёмный Лорд улыбнулся.       – Его ненаглядным Римусом Люпином.       На секунду Рабастан подумал, что ослышался.       – Что? Оборотнем? – С оскорблением в голосе спросил он.       Петтигрю тихо хихикнул в кулак, но тут же затих, заметив взгляд Волдеморта.       – Рабастан, – почти ласково произнёс Тёмный Лорд, – я думал, тебе нравится общаться с моим пленником.       Рабастан дёрнул уголком рта. Ну да. Это было весело.       Сириус Блэк был упрямым, стойким. Большинство пленников ломались куда быстрее. А этот продолжал огрызаться даже после всего, что они сделали. В этом было что-то азартное.       Но изображать оборотня? Мерзость.       – Ну… – осторожно начал Рабастан. – Что именно я должен сделать?       Волдеморт чуть подался вперёд. И начал объяснять. Подробно. Слишком подробно. Какие слова использовать. Как себя вести. Что сказать сначала. Что упомянуть позже. Когда нужно надавить, а когда, наоборот, успокоить.       Рабастан слушал вполуха.       Он никогда не любил подобное. Все эти тонкие игры, манипуляции, осторожные разговоры.       Беллатриса бы сейчас наслаждалась. Он же предпочитал действовать по ситуации.       «Разберусь на месте», – подумал Рабастан, лениво крутя кольцо на пальце.       Волдеморт наконец замолчал.       – Ты всё понял?       – Да, Милорд, конечно.       Он не понял почти ничего. Но это была уже не проблема Волдеморта.       – Могу приступать?       – Можешь идти. Одежда на столе. – В голосе Тёмного Лорда прозвучала лёгкая строгость.       Рабастан перевёл взгляд на сложенные вещи.       И только теперь до него окончательно дошло. Он должен ещё и переодеться. В одежду Люпина.       Рабастан замер на секунду. Затем медленно поднял глаза на Волдеморта. Нет. Спорить он точно не собирался. Не настолько он был безумен.       – Мне здесь переодеться?       – Как тебе угодно. – Холодно ответил Тёмный Лорд       Рабастан коротко переглянулся со Снейпом и Петтигрю.       Петтигрю быстро отвёл глаза.       Снейп же смотрел прямо на него с тем привычным выражением холодного презрения, будто происходящее раздражало его не меньше.       Ну и к чёрту.       – Ладно. – Рабастан раздражённо цокнул языком.       Он подтянул вещи ближе к себе, стараясь касаться их как можно меньше.       Затем начал медленно расстёгивать собственную чёрную шёлковую рубашку.       В комнате было тихо. Слышался только стук пуговиц и тихое потрескивание свечей.       Рабастан снял рубашку и аккуратно сложил её рядом. Дорогая ткань блеснула в тёплом свете. Он всегда следил за своим внешним видом. Сейчас ему приходилось натягивать чужую одежду. Да ещё и чью. Оборотня.       Рабастан подавил вздох.       Из лежащей стопки он взял первое, что попалось под руку.       Футболка. Когда-то чёрная, теперь она выцвела до грязно-тёмно-серого цвета с зеленоватым оттенком от бесконечных стирок. Ткань была мягкой, слишком мягкой, заношенной почти до тонкости. Ворот растянулся, а по краям пошла мелкая волна потрескавшейся резинки.       Рабастан брезгливо подцепил ткань двумя пальцами.       На груди был рисунок. Точнее, то, что от него осталось.       Чёрная фигура с крыльями. Человек или нечто похожее на человека застыло то ли в падении, то ли в полёте. Руки были раскинуты в стороны, голова запрокинута назад. Даже сквозь трещины старой краски в рисунке было что-то тревожное.       Под ним шла надпись:       LED ZEPPELIN.       Белые буквы давно пожелтели и местами облезли.       Рабастан нахмурился. Он понятия не имел, на что смотрит. Какой-то маггловский мусор.       – Это ещё что за херня?       Петтигрю вздрогнул так резко, будто его ударили.       – Led Zeppelin, Swan Song, – тихо пробормотал он, не поднимая глаз.       – Что?       – Логотип… маггловской группы.       Рабастан медленно повернул голову к нему.       – Ты разбираешься в маггловской музыке? – В его голосе звучало ленивое презрение.       Питер заметно съёжился.       – Я… не особо. Просто видел эту футболку раньше. На Римусе.       На несколько секунд повисла тишина.       Рабастан снова посмотрел на рисунок. Лебединая песнь.       Он встряхнул футболку, расправляя ткань и натянул футболку через голову.       Запах ударил сразу. Табак и что-то тёплое, животное, тяжёлое. Мускусный запах чужого тела, въевшийся в ткань настолько глубоко, что его не смыли даже десятки стирок.       Рабастан поморщился. Чужой запах. Мерзко.       Когда голова прошла через ворот, он машинально посмотрел в тёмное оконное стекло.       Отражение вышло мутным.       Серая растянутая ткань облепила его тело совсем не так, как сидела бы на Люпине. На груди раскинула крылья странная фигура.       Футболка оказалась слишком длинной и свободной. Рабастан выглядел в ней неправильно. Будто кто-то натянул чужую кожу поверх его собственной.       Петтигрю молча отвёл взгляд. То ли из неловкости, то ли чтобы не засмеяться.       Рабастан раздражённо фыркнул и расстегнул собственные брюки со стрелками. Аккуратно сложил их рядом с рубашкой, стараясь хотя бы так сохранить остатки достоинства.       После этого он взял оставшуюся одежду Люпина.       Джинсы. Разумеется.       Они были такими старыми и потёртыми, что казалось будто им больше лет, чем самому Люпину. Местами они выцвели почти до синего пепла, а на колене виднелась грубая штопка.       Рабастан скривился.       – Как вообще можно добровольно носить подобное?..       Он начал натягивать джинсы, и практически сразу стало ясно, что это катастрофа. Они были слишком длинными. Штанины собрались складками у щиколоток и волочились по полу. В талии тоже сидели ужасно – свободно болтались, грозя сползти при первом резком движении.       Рабастан раздражённо дёрнул ткань вверх.       – Мерлин, Люпин что, вообще не умеет одеваться?       Петтигрю тихо кашлянул, скрывая нервный смешок.       Снейп прикрыл глаза рукой, будто происходящее причиняло ему физическую боль.       Даже Волдеморт на секунду задержал взгляд на Рабастане. Кажется, он остался вполне доволен увиденным. Это раздражало сильнее всего.       Рабастан снова посмотрел на своё отражение.       Нелепая маггловская одежда. Чужой запах. Растянутая футболка.       Теперь ему оставалось только выпить зелье и превратиться в самого Римуса Люпина.       От этой мысли внутри что-то неприятно скрутилось.       Рабастан подхватил кубок с зельем и, не говоря ни слова, вышел в коридор. Дверь за его спиной закрылась с глухим щелчком.       – У тебя всего два часа, Рабастан. Не подведи меня. – Холодно сказал ему вслед Волдеморт.       Он коротко и кивнул и вышел из комнаты, стараясь не запнуться о штанины этих джинс.       Сразу стало легче дышать. Без Тёмного Лорда воздух будто переставал давить на лёгкие.       Коридоры поместья встретили его привычной полутьмой. Каменные стены были холодными и влажными, факелы потрескивали неровным светом.       Рабастан быстро спустился к лестнице, ведущей в подвал, где держали Блэка.       У самой двери он остановился. В руке всё ещё был тяжёлый стеклянный кубок. Зелье внутри медленно колыхнулось. Медно-янтарная жидкость с тёмными нитями, похожими на прожилки крови. Они двигались слишком медленно и слишком плавно, будто жили собственной жизнью.       Рабастан долго смотрел на неё. И это нужно выпить? Стать этим жалким полукровкой? Этим оборотнем?       Он поднёс кубок ближе к лицу и сразу поморщился.       Запах был неправильный.       Не просто неприятный, а оскорбительный.       Сначала в нос ударил дешёвый маггловский табак. Не благородный аромат дорогих сигар, а резкий, дешёвый дым, въевшийся в одежду и кожу.       Потом он почувствовал растворимый кофе. Рабастан пил такой только однажды, много лет назад, из чистого любопытства. Горькая бурда для людей без вкуса и денег.       Но хуже было другое. Шерсть. Псина. Влажный животный запах, смешанный с чем-то тёплым, телесным. Живым.       Рабастан скривился так резко, будто его заставили засунуть руку в гниль.       – Мерзость…       Но пути назад уже не было. Он сам согласился.       Рабастан медленно поднёс кубок к губам и сделал первый глоток. Его сразу передёрнуло. Зелье было не просто отвратительным. Оно казалось неправильным на каком-то фундаментальном уровне. Будто само его существование нарушало естественный порядок вещей.       Горечь ударила первой. Не мягкая терпкость хорошего вина и не благородный вкус крепкого алкоголя. Нет. Это была грубая, пепельная горечь – как жжёный хлеб, как уголь, как старая зола на языке. От неё хотелось немедленно прополоскать рот.       Потом пришла терпкость. Тяжёлая и древесная, будто он пил размокшую кору дерева или дешёвый чай, который забыли на долгое время.       Рабастан заставил себя сделать ещё глоток. Зелье тянулось по горлу густо и вязко. Слишком живое. Слишком тёплое.       И хуже всего было послевкусие. Оно не исчезало. Оставалось на языке, в горле, под нёбом.       С каждым вдохом Рабастану казалось, что он уже сам пахнет этим – табаком, мокрой шерстью, чужим телом.       Он резко посмотрел на собственные руки. На миг ему почти почудилось, что под кожей уже пробивается шерсть. От этой мысли внутри вспыхнуло раздражение.       Зелье уже начало действовать.       Сначала пришёл холод. Тяжёлый ледяной ком застрял где-то под грудиной, будто он проглотил кусок льда. Холод быстро расползался по телу.       Рабастан резко втянул воздух.       Потом его начало трясти. Тело сопротивлялось чужой магии. Как сопротивляется болезни. Как сопротивляется яду.       Дрожь прошла по рукам, по спине, по челюсти.       Следом появился зуд. Сначала в пальцах. Потом глубже. Под кожей. В костях.       Мерзкое ощущение, будто его тело пыталось перестроиться изнутри. Рабастан стиснул кулаки так сильно, что побелели пальцы.       Хотелось содрать с себя кожу. Выцарапать это. Вырвать чужую магию наружу.       Тошнота накатила резко. Желудок болезненно сжался, протестуя против зелья. Рабастан сглотнул желчь и упёрся ладонью в стену.       Нет. Он не согнётся. Не здесь. Не из-за какого-то полукровки. Он Лестрейндж. Он выдержит.       И тогда мир внезапно изменился.       Запахи ударили разом. Пыль. Плесень между камнями. Старое дерево. Факельное масло. И кровь. Кровь Сириуса. Свежая. Острая.       Рабастан замер. Он чувствовал её даже сквозь толстую дверь подвала. Чувствовал страх. Пот. Боль. Человеческое тело.       Всё стало слишком ярким. Слишком громким.       Даже запах собственного волнения теперь казался отчётливым кислым, липким.       Рабастан тяжело дышал, пытаясь привыкнуть.       «Это отвратительно», – с ненавистью подумал он. «Я уже чувствую его запах на себе. Табак. Псина.»       Он сжал пальцы на кубке.       «Как будто эта грязь въелась под кожу.»       На секунду ему захотелось сорвать с себя одежду Люпина прямо здесь. Сжечь её. Смыть всё это. Но вместо этого Рабастан медленно выпрямился.       «Я – Рабастан Лестрейндж.»       Холодная мысль помогла удержаться.       «Я выше этого.»       Он поднял голову и посмотрел на дверь подвала.       На его губах медленно появилась улыбка. Тонкая. Нехорошая.       «Я сделаю всё как нужно.»       Он проведёт Блэка. Наденет лицо его драгоценного Римуса. Войдёт в камеру. Увидит, как в глазах Сириуса впервые за долгое время появится надежда. А потом…       Потом посмотрит, как она сломается.              ***              Сириус не знал, сколько прошло времени с тех пор, как Волдеморт и Питер ушли. Минуты? Часы? День? В этом подвале не было ни окон, ни единого звука, по которому можно было бы отсчитать время. Только холод, камень и тишина. И его собственное дыхание такое неровное, сбитое, слишком громкое в этой мёртвой пустоте.       Он хотел спать. Веки налились свинцом, голова то и дело клонилась вниз, но он каждый раз заставлял себя выпрямиться. Спать было нельзя. Потому что, он чувствовал, что во сне к нему придет Римус. Тот, которого показал Волдеморт – жестокий, холодный, с тёмными глазами и голосом, от которого внутри всё сжималось. Или тот, другой, – нежный, тёплый, который целовал его в спальне при свете свечей и шептал «моя звёздочка». Сириус не знал, какой из них настоящий. И не знал, как смотреть ни одному из них в глаза.       Язык прилипал к нёбу. Губы потрескались, он чувствовал на них соль и металлический привкус крови каждый раз, когда облизывал их в тщетной попытке смягчить сухость.       В висках стучало от голода. Тупая, навязчивая боль, которая не уходила ни на секунду. Руки онемели так, что он уже не чувствовал пальцев. Он попытался пошевелить ими, просто чтобы проверить, слушаются ли они ещё, и цепи снова зазвенели. Холодный металл впился в запястья, и острая боль на миг перебила всё остальное.       Он хотел пить. Не так, как хотят пить после долгой прогулки жарким днём – нет, по-настоящему, до дрожи, до судороги в горле. Вода. Хотя бы глоток. Хотя бы каплю. Но здесь не было ничего. Ни воды, ни еды, ни тепла. Только он, камень и цепи.       Как он скажет Римусу, что не справился? Что из-за него Лили и Джеймс в смертельной опасности. Что Гарри могут убить. Что он, Сириус Блэк, Хранитель, который поклялся защищать их ценой собственной жизни, сидит здесь беспомощный, сломленный, ни на что не годный.       Он думал, что Римус – предатель. Эта мысль разъедала его месяцами, отравляла каждый взгляд, каждое прикосновение. А всё это время предателем был Питер. Жалкий, трусливый Питер, которого они считали другом, которого защищали, которого никогда не принимали всерьёз. И именно он продал их всех Волдеморту.       Вдруг он услышал, как открывается дверь. Тяжёлая, металлическая, она заскрипела где-то наверху, и по лестнице застучали грузные, громкие шаги. Не такие, как у Волдеморта. Тот двигался бесшумно, как змея, как сама тьма. Значит, это не он.       Сириус выдохнул самую малость. Он выпрямил спину, насколько позволяли цепи, и постарался придать лицу то самое выражение, которому его учили с детства. Холодное, безэмоциональное, ничего не выдающее. Блэки не показывают слабость. Это единственное, что у него осталось. Единственное, что он ещё мог контролировать.       А потом он увидел, кто спускается по лестнице.       Римус.       Настоящий. Живой. Он пришёл за ним.       Сердце Сириуса пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, готово было проломить грудную клетку. Он здесь. Он всё-таки нашёл его. Несмотря ни на что. Несмотря на подозрения, на холод, на месяцы молчания между ними. Римус пришёл.       – Римус? – голос сорвался, прозвучал хрипло и недоверчиво. – Это правда ты?       – Да, я, ты не видишь, что ли? – Римус смотрел на него сверху вниз, и в его голосе не было ни тепла, ни облегчения. Только раздражение.       Но Сириус не заметил этого. Или не захотел замечать. Он подался вперёд, насколько позволяли цепи, и слова хлынули из него потоком быстрые, сбивчивые, отчаянные.       – Я не надеялся, что ты придёшь! Пожалуйста, освободи меня, я не могу здесь больше оставаться! Нам нужно предупредить Джеймса и Лили, нужно бежать, нужно остановить Питера, он предатель, это всё он, понимаешь?..       – Ха. Не так быстро.       Римус медленно приближался. Слишком медленно. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и в них не было ни капли той торопливости, которую Сириус ожидал. Никакого «я сейчас сниму цепи, бежим». Никакого «ты ранен, дай посмотрю». Римус двигался не как спаситель. Он двигался как охотник, который уже загнал добычу в угол и теперь растягивает удовольствие.       – Что ты... – начал Сириус, но осёкся.       – Помолчи, пока с тобой говорят. – Голос был резким, как удар хлыста. И Сириус замолчал. Рот захлопнулся сам собой, будто кто-то нажал на кнопку где-то глубоко внутри него. Он не привык перечить. Не тогда, когда это был Римус. – Ты подвёл нас. Ты подвёл Джеймса и Лили. На тебя совсем нельзя положиться.       Теперь Римус стоял совсем рядом, настолько близко, что Сириус чувствовал жар его тела. Римус опустился на корточки прямо перед ним, и их глаза встретились. Янтарные. Такие знакомые, что сердце сжалось. Но в них было что-то чужое. Тёмное. Зловещее. Не то золото закатного солнца, в котором Сириус когда-то хотел утонуть, а что-то другое холодное, расчётливое, звериное.       Но запах... Запах был тот самый. Сигареты. Лес. Что-то тёплое, живое, родное. Запах его Римуса. Его Муни.       – О-о, ты сделал нечто ужасное, Сириус. – Голос звучал почти ласково, но под этой ласковостью был яд. – Подвёл своих друзей. Своего крестника. Со дня на день они погибнут. Из-за тебя.       Сириус отвернулся, уставившись в пол. Он не мог выдержать этот взгляд. Римус был прав. Конечно, он был прав. Римус всегда был прав.       – Ты даже применил Непростительное заклятие. Круцио. К Беллатрисе. Я знаю. – Римус чуть склонил голову набок, разглядывая Сириуса так, будто видел его насквозь. – Думаешь ты заслуживаешь прощения после этого?..       Сириус молчал. В горле стоял ком размером с кулак.       – Лучше бы ты умер тогда. – Холодно добавил Римус.       Сириус тихо всхлипнул. Звук вырвался сам, против воли, жалкий и сломленный.       – Муни, я пытался... Я правда пытался...       – Ох, теперь ты зовёшь меня Муни? – Римус усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли тепла. Только горечь и презрение. – После всего, что ты сделал? После того, как ты подозревал меня, смотрел на меня как на предателя, отворачивался каждый раз, когда я пытался поговорить? Ты думаешь, ты заслуживаешь так называть меня?       Сириус снова опустил глаза в пол. Перед собой он видел только серый камень холодный, грязный, с тёмными пятнами, которые могли быть чьей угодно кровью. Может быть, и его собственной.       Он не заслуживал. Ничего не заслуживал.       – Я старался, я правда пытался! – Его голос дрожал. Он всё ещё не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляд Римуса тяжёлый и прожигающий насквозь.       – Что-то я не вижу.       Римус протянул руку. Медленно. Почти нежно. Его пальцы коснулись щеки Сириуса, и это прикосновение было таким тёплым, таким родным, что Сириус невольно закрыл глаза. Всего на секунду. Просто чтобы почувствовать. Просто чтобы представить, что всё это – страшный сон, и они сейчас дома, в их квартире, и Римус гладит его по лицу, как делал сотни раз до этого.       – Ты же всегда был таким. – Голос Римуса звучал теперь иначе. Не злым, не расстроенным, а почти задумчивым. – С самого нашего первого знакомства. Тогда в поезде.       Сириус вздрогнул. Хогвартс-экспресс. Он уже не знал, что тогда было на самом деле. Волдеморт переписал это воспоминание столько раз, что правда и ложь перемешались в его голове.       – Ты всегда строишь из себя жертву, хотя сам во всём виноват. Как тогда. Когда ты сказал, что я грязная тварь.       Сириус замер. Значит, это правда. Он действительно так сказал. Не Волдеморт придумал. Не искажение. Он сам. Своими словами.       – Римус, прости, пожалуйста! – Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.       – О-о, теперь ты просишь прощения? После всего? – Римус чуть склонил голову набок. – Ты думаешь, ты достоин этого?       – Нет... – прошептал Сириус. Это было единственное, в чём он не сомневался.       – И я так думаю.       Рука Римуса соскользнула с его щеки и опустилась ниже. Пальцы сжали подбородок, заставляя поднять голову. Не грубо. Но и не нежно. Так, будто Римус имел на это полное право.       Их взгляды встретились. Глаза Римуса были как у зверя яркие, почти горящие, но тёмные внутри. На его губах играла едва заметная кривая улыбка. Он приблизился. Медленно. Слишком медленно. А потом их губы соприкоснулись.       И Сириус, несмотря ни на что, несмотря на холод, на страх, на слова, которые Римус говорил ему минуту назад, растворился в этом поцелуе. Потому что Римус был здесь. Был тёплым. Был родным. И пах так, как пахнет дом. Его Римус. Его Муни.       Поцелуй оборвался так же резко, как начался. Римус отстранился, и Сириус невольно подался за ним, как цветок тянется к солнцу.       – Ох, твои щенячьи глазки... – Римус улыбнулся. Той самой улыбкой. Тёплой и нежной, от которой у Сириуса всегда подкашивались колени. – Всё ещё смотришь на меня так, будто я для тебя весь мир.       – Римус, я так лю...       – Что? Любишь меня? – перебил он. – Маленький Сири кого-то любит. Как трогательно.       Сириус снова опустил взгляд. Он не заслуживал любви. Ничьей. И уж точно не Римуса.       – Смотри мне в глаза! – Голос стал твёрдым, и хватка на подбородке усилилась. Пальцы сжались почти до боли.       Сириус послушно поднял глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки. Он не разрешал им пролиться. Не здесь. Не сейчас.       – Ты думаешь, ты заслуживаешь хоть чего-то? – продолжал Римус. – Мне кажется, ты ещё недостаточно вытерпел, чтобы тебя можно было простить. А ты сам как думаешь?       – Я?.. – голос дрожал и срывался. – Не думаю...       – Что ты не думаешь? Или ты совсем не думаешь? – усмехнулся Римус, и в этой усмешке было что-то почти игривое.       – Я не думаю, что вытерпел достаточно, чтобы меня можно было простить… – Исправился Сириус.       – Молодец. Правильно.       От похвалы по телу Сириуса разлилось тепло. Предательское, глупое, детское тепло. Он почувствовал, как краснеет, и ничего не мог с этим поделать.       – О-о, одно хорошее слово, и ты уже весь красный. – Римус явно наслаждался этим. – Хех, а если я сделаю так?       Он снова приблизился и поцеловал его. Но этот поцелуй был другим. Глубже. Грубее. Римус не спрашивал разрешения. Он брал. И Сириус не сопротивлялся.       – Такой отзывчивый... – выдохнул Римус ему в губы.       А потом его руки легли на талию Сириуса и резко, одним движением, подтянули его ближе. С губ сорвался тяжёлый выдох – то ли от неожиданности, то ли от боли, то ли от чего-то ещё, в чём Сириус не хотел себе признаваться.       Одна рука Римуса крепко сжимала его талию, придерживая, не давая отстраниться. Вторая залезла под свитер, тот самый свитер, который ещё хранил запах Римуса, и грубо прошлась по коже, задевая рёбра, живот, всё, до чего могла дотянуться. Прикосновения были жёсткими, требовательными, без капли той нежности, к которой Сириус привык. Но он не останавливал его. Потому что это был Римус. Потому что Сириус любил его. Потому что... возможно, Римус всегда был таким? Он уже не знал. Уже не помнил.       – Ох, Блэк... – прорычал Римус ему на ухо, и от этого низкого, гортанного звука по коже побежали мурашки. – Что ты со мной делаешь? Ни одна девка так сильно не могла меня возбудить одним поцелуем и взглядом.       Сириус замер. Что-то внутри него оборвалось.       – Что?.. – Он открыл глаза и чуть отстранился, насколько позволяла хватка Римуса. Поцелуи – да. Он хотел их. Он нуждался в них, как в воздухе. Но то, что стояло за этими словами... Нет. Не здесь. Не сейчас.       – Что? – Римус посмотрел на него с издёвкой. – Ты не готов отдаться мне?       – Нет! – вырвалось у Сириуса быстрее, чем он успел подумать. – Только не здесь, пожалуйста! Прошу тебя!       Он попытался отодвинуться, вжаться спиной в стену, стать меньше, незаметнее, но места не было. Цепи натянулись, не давая уйти.       – О-о, вот какие мы. – Голос Римуса стал совсем тихим и от этого ещё более страшным. – Конфетку показали, но делиться не хотим.       Он двинулся вперёд. Медленно. Как хищник, который знает, что жертве некуда бежать. Его руки легли на бёдра Сириуса и сжали – не ласково, не нежно, а жёстко, собственнически, оставляя синяки.       – Муни! Римус! Пожалуйста! Нет!       Сириус отбивался. Он пинался, пытался вырваться, дёргал цепями, делал всё, что мог. Но ничего не выходило. Его тело было слишком слабым, слишком измученным, а Римус был сильнее – всегда был сильнее.       – Тише, Сири. Тебе понравится.       Голос звучал почти ласково.       – Римус, пожалуйста… – Это был уже не крик. Шёпот. Сломленный. Последний.       – Ты думаешь, у тебя есть выбор? – Римус оскалился, и это был оскал хищника. – Это ты всех подвёл. Ты нас подставил. И теперь ты просишь чего-то? Ты должен валяться у меня в ногах и умолять о прощении!       Он почти кричал. И Сириус задрожал. Потому что это была правда. Он всех подвёл. Он виноват. Он заслужил всё, что с ним делают.       Он перестал сопротивляться.       – Так-то лучше.       Римус снова приблизился. На этот раз поцелуй был лёгким, почти нежным, и от этого контраста у Сириуса закружилась голова. Губы Римуса скользнули ниже, к шее. Сириус чувствовал, как они оставляют на коже влажные следы, как зубы прикусывают нежную плоть, и каждый укус отзывался острой вспышкой боли. Он прикусил губу, чтобы не закричать. Римус отстранился, и Сириус увидел на его губах каплю крови – своей крови. Тяжёлое дыхание вырывалось из груди рваными толчками.       Римус облизнул губы. Его улыбка стала шире.       Его руки потянулись к джинсам Сириуса. Всё тело кричало: «Нет!» – каждая клетка, каждый нерв, каждый мускул. Но Сириус молчал. Он не мог сопротивляться. Не имел права.       Римус расстегнул ширинку и стянул джинсы вниз. Холодный камень обжёг голую кожу. Сириус остался в одних трусах и свитере Римуса. Униженный. Дрожащий. Раздавленный.       Римус посмотрел ему глубоко в глаза так, как смотрел сотни раз до этого. Но сейчас в этом взгляде не было ни тепла, ни любви. Только холодное, изучающее любопытство. Сириус попытался хотя бы взглядом умолять его остановиться.       Пожалуйста. Прошу тебя. Не надо.       Он вложил в этот безмолвный крик всё, что у него осталось, но Римус даже не моргнул. Его глаза остались такими же тёмными, такими же чужими.       – Ещё эта тряпка на тебе. – проворчал он, брезгливо оглядывая свитер.       Свитер. Последнее, что связывало Сириуса с прежней жизнью. Последнее напоминание о доме, о тепле, о тех днях, когда всё было хорошо. Когда Римус обнимал его по утрам, сонный и тёплый, и ворчал, что кофе слишком сладкий. Когда Гарри ещё не родился, но Лили уже вязала крошечные пинетки. Когда Джеймс смеялся, запрокидывая голову, и хлопал Сириуса по плечу. Когда они были счастливы. Когда он сам ещё был собой.       Римус грубо, по-хозяйски взял край пряжи в кулак, сжал ткань вместе с нитками, которые когда-то, много лет назад, вязала Хоуп для своего сына. И одним резким движением разорвал свитер надвое.       Треск ткани прозвучал как выстрел.       Сириус не закричал. Он просто отвернулся. Плечи дрогнули, и он почувствовал, как по щеке скользнула слеза горячая, предательская, слишком быстрая. Он ненавидел себя за эту слабость. Блэки не плачут. Матушка вбивала это в него годами. Но матушки здесь не было. Был только он, каменный пол и остатки того, что когда-то было его жизнью.       – О-о, что, любимый свитер порвался? – Голос Римуса прозвучал до отвращения ласково, с той особой издёвкой, от которой внутри всё переворачивалось. Он протянул руку и большим пальцем вытер слезу со щеки Сириуса. Движение было почти нежным. Почти заботливым. – Я не хочу, чтобы ты плакал.       В его голосе на мгновение прорезалось что-то человеческое. Что-то, от чего у Сириуса перехватило дыхание. Он повернулся медленно, неуверенно, всё ещё дрожа.       – Так-то лучше.       Римус снова поцеловал его. Глубоко. Жадно. И Сириус, несмотря ни на что, ответил. Потому что это был Римус. Потому что его губы были тёплыми, а руки знакомыми. И на одно короткое, украденное мгновение Сириус позволил себе забыть, где он и что с ним делают.       Но холод вернулся быстро. Ему было не просто прохладно, а по-настоящему, до костей, до дрожи, которую невозможно было унять. Тепло тела Римуса было так близко, но его не хватало. Холодный воздух подвала лип к коже, холодный камень под бёдрами вытягивал остатки тепла. Цепи, казалось, впились в запястья до крови, или, может быть, кровь уже выступила, Сириус не мог посмотреть. Он почти не чувствовал рук.       Римус отстранился, и стало ещё холоднее. Тело Сириуса начало дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью, которая пробирала до самых костей. Он обхватил бы себя руками, если бы мог. Но цепи не давали.       Римус не обратил на это внимания. Или не захотел обращать. Одним движением он стянул с Сириуса трусы. Последнее, что на нём оставалось. Теперь на Сириусе не было ничего, кроме жалких лоскутов разорванного свитера, которые свисали с плеч, как обрывки парусов с погибшего корабля. Мокрые от слёз, грязные от пыли и крови, они всё ещё хранили запах тот самый запах, который когда-то был домом.       Римус жадно посмотрел на его член, полувозбуждённый, вопреки всему. Вопреки страху, вопреки холоду, вопреки унижению. Тело предавало его. Тело помнило Римуса. Тело хотело Римуса, даже когда разум кричал: «Нет».       Римус дотронулся. Всего лишь пальцами, едва ощутимо. И с губ Сириуса сорвался стон, тихий, сломленный, совершенно неконтролируемый. Член мгновенно затвердел, налился кровью, будто тело только и ждало этого прикосновения.       – Так ты настолько тактильный? – В голосе Римуса прозвучал искренний, почти детский восторг. – Это будет весело.       Он плюнул себе на руку. Сириус услышал этот влажный звук и зажмурился. Палец коснулся его там, где он никогда не думал, что кто-то коснётся его в этом подвале, на этом грязном полу, в этих цепях. Один палец вошёл внутрь. Затем второй. Римус двигал ими медленно, будто проверял, сколько влезет, будто измерял его изнутри.       Сириусу казалось, что он сходит с ума. Он попытался закрыть лицо и спрятаться, отвернуться, исчезнуть. Руки дёрнулись, насколько позволяли цепи.       – Эй! Смотри на меня!       И Сириус посмотрел. Сразу же. Безоговорочно. Он уже не помнил, когда в последний раз осмеливался ослушаться.       Пальцы Римуса всё ещё были внутри. Медленно растягивали его, готовили к тому, о чём Сириус боялся даже думать.       – Ладно. – Римус выдохнул низким, гортанным рыком. – Я думаю, мы можем начать.       Он расстегнул пуговицу на старых джинсах. Ширинка разошлась с тихим треском. Римус чуть опустил джинсы вместе с трусами, освобождая себя. Сириус не хотел смотреть. Но он смотрел. Потому что Римус велел.       – Нихера... – вдруг воскликнул Римус, глядя вниз.       На секунду его лицо изменилось. Всего на секунду. Удивление. Замешательство. Что-то, чего Сириус не понял. Но это промелькнуло и исчезло, как рябь на воде.       – Эм, ладно. – Осекся он.       Он снова стал собой или тем, за кого Сириус его принимал. Резким, грубым движением он подтянул Сириуса ближе. Бёдра Сириуса проехались по холодному камню, и новая вспышка боли пронзила тело. Он готов был расплакаться. Слёзы уже стояли в глазах, жгли, требовали выхода. Но он всё ещё держался. Сжимал зубы. Впивался ногтями в ладони, насколько позволяли онемевшие пальцы.       Он заслуживал этого. Всего, что с ним делали. Всего, что с ним сделают. Он всех подвёл. Джеймса. Лили. Гарри. Римуса. Он должен вытерпеть.       Римус приставил головку к его входу. Сириус зажмурился. А потом почувствовал резкое, грубое движение. Он вошёл сразу, целиком. Ни осторожности, ни паузы. Только оглушительная, разрывающая боль.       Сириус издал сдавленный стон сквозь зубы, сквозь сжатое горло, сквозь всё, что от него осталось. По щекам текли слёзы. Он не пытался их остановить. Он просто терпел.       Он должен был вытерпеть. Он заслужил.       Боль была везде. Она пульсировала в запястьях, в плечах, в пояснице, в том месте, где Римус двигался внутри, так резко, грубо, без остановки. Сириус сбился со счёта, сколько времени это длилось. Секунды? Минуты? Вечность? Он перестал различать границы собственного тела. Оно больше не принадлежало ему. Оно было просто... местом, где что-то происходило. Местом, где ему делали больно.       Римус двигался молча. Только тяжёлое дыхание, рваное, низкое, почти звериное, вырывалось из его груди. Его пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки, которые, если Сириус доживёт до завтра, расцветут на коже тёмными пятнами. Каждый толчок отдавался тупой, ноющей болью. Каждый толчок напоминал: ты никто. Ты ничто. Ты заслужил.       – Вот так, – выдохнул Римус. – Вот так, маленький Блэк. Принимай. Терпи. Ты же умеешь терпеть.       Сириус умел. Матушка научила.       Но сейчас... что-то было иначе. Что-то внутри него – не разум, не воля, не та сломленная часть, которая безропотно принимала унижение, – что-то другое, глубже, древнее, начинало подниматься. Это было похоже на то, как вода закипает в закрытом котле: она не думает, не выбирает момент. Она просто доходит до предела.       Римус сделал особенно резкий толчок. С губ Сириуса сорвался стон, но это был не стон боли. Или не только боли. Что-то ещё. Что-то, чему Сириус не знал названия. И в этот момент всё его тело содрогнулось.       Не от толчка. От магии.       Она вырвалась из него внезапно, без предупреждения, без заклинания, без палочки. Чистая, сырая, неконтролируемая сила – та самая, которую он когда-то подавлял в детстве, которую боялся, которую ненавидел. Та самая, которая делала его Блэком. Сейчас она хлынула из него, как вода прорывает плотину, не спрашивая, не щадя.       Вспышка была яркой. Ослепительной. Весь подвал озарился на долю секунды белым, режущим светом, от которого по стенам заметались тени. Римус отлетел назад. Его отбросило к стене с такой силой, что послышался глухой удар и треск старого камня. Сириус не видел этого, он зажмурился от боли, от света, от всего сразу.       А потом наступила тишина. Звенящая. Абсолютная.       Сириус открыл глаза и не сразу понял, что изменилось. Цепей больше не было на запястьях. Вернее, они были, но лежали на полу, разорванные, бессильные, как мёртвые змеи. Круг рун, светившийся вокруг него всё это время, исчез. Камни, на которых он был вырезан, покрылись чёрными трещинами, будто кто-то ударил по ним молотом.       Сириус не думал. Он не мог думать. Человеческая часть его сознания отключилась, уступив место чему-то более простому, более древнему, более быстрому. Инстинкту. Инстинкту, который знал только одно: беги.       Превращение произошло само. Он не приказывал телу меняться, оно само вспомнило, как это делается. Кости сместились, мышцы перестроились, кожа пошла волнами, и через секунду на каменном полу стоял не человек, а большой чёрный пёс, спаниель. Его шерсть была грязной, спутанной, местами слипшейся от крови. Его рёбра выпирали под кожей. Но он стоял.       Пёс втянул воздух. Запахи ударили разом: камень, пыль, плесень, его собственная кровь, страх, пот, и ещё... Римус. Он пах Римусом. Но что-то было не так. Что-то неправильное, пёс не понимал, что именно, но чуял: этот запах лжёт.       Некогда разбираться. Бежать.       Пёс сорвался с места. Его лапы скользили по камню, а когти царапали древний пол. Дверь была открыта, он быстро выскочил в темный,узкий, незнакомый коридор. Пёс не знал, куда бежит. Он просто бежал.       Лабиринт подвала разворачивался перед ним бесконечными поворотами. Лестница – он взлетел по ней, перепрыгивая через две ступени. Ещё коридор. Тупик. Назад, в другую сторону. Запахи мешались, путались, не давали найти выход. Каменные стены смыкались вокруг, одинаковые, серые, безжалостные.       Пёс тяжело дышал. Его лапы дрожали не только от холода и усталости, но и от боли, которая пульсировала по всему телу. Рана на лапе снова открылась и из нее сочилась кровь, старая и новая, перемешанная с грязью. Он терял силы с каждой секундой, но всё ещё бежал. Не потому что верил в спасение. Просто инстинкт требовал: двигайся. Не останавливайся. Выживи.       Ещё поворот. Ещё коридор. Дверь.       Заперто.       Пёс толкнул её носом, но дерево не поддалось. Царапнул лапой – бесполезно. Старая, тяжёлая дверь с железными петлями, запертая с другой стороны. Он в ловушке. В тупике.       И тогда позади раздались шаги.       Тяжёлые. Медленные. Спокойные.       Пёс обернулся. Из темноты коридора выступил Римус. Его одежда была в каменной пыли, из уголка рта текла тонкая струйка крови, видимо, удар об стену не прошёл даром. Но он улыбался. Той самой кривой, нехорошей улыбкой, от которой у пса шерсть встала дыбом на загривке.       – Далеко собрался, Блэк? – Его голос звучал почти весело, почти дружелюбно. – А я-то думал, тебе понравилось. Ты был таким... отзывчивым.       Пёс зарычал. Глухо, низко, предупреждающе. Но рычание вышло слабым, он слишком устал, слишком много крови потерял, слишком долго пробыл в этом аду без еды и воды.       Римус подходил ближе. Не спеша. Он знал, что спешить некуда. Коридор заканчивался тупиком. Единственная дверь была заперта. Бежать некуда. Пёс загнан в угол.       – Знаешь, что самое забавное во всей этой ситуации? – Римус остановился в нескольких шагах, глядя на собаку сверху вниз. В его янтарных глазах плясали искры, незнакомые, чужие. Жестокие. – Твой драгоценный Муни. Ты ведь ждал его, да? Думал, он придёт и спасёт тебя. Как в сказке.       Пёс замер. Сердце пропустило удар.       – Он действительно приходил. Правда. – Римус чуть склонил голову набок, всё ещё улыбаясь. – Такой храбрый. Такой благородный. Шёл прямо в ловушку. Совсем как ты тогда, в том заброшенном доме. Вы с ним так похожи. Оба идиоты.       Пёс смотрел на него, не мигая. В груди что-то сжалось, холодное, острое, невыносимое.       – Его больше нет, Сириус.       Мир остановился.       – Я убил его, – сказал Римус. Его Римус. Его Муни. Его единственный человек во всём мире. – Своими руками. – Он поднял ладонь, повернул её, будто показывая невидимую кровь. – Он был такой слабый... Полнолуние, сам понимаешь. Он даже не сопротивлялся. Просто смотрел на меня и шептал твоё имя. До самого конца.       Разум Сириуса не выдержал. Не стал проверять эти слова на правду, потому что правды больше не существовало. Был только этот голос, этот запах, эти глаза. Он слышал «Римус мёртв» – и этого было достаточно. Не осталось внутри того, кто мог бы спросить: «Как ты можешь стоять здесь, если ты – это он?» Не осталось того, кто мог бы заметить трещину в этой лжи. Всё, что составляло его – гордость, упрямство, воля, способность мыслить, – было раздавлено, смыто, уничтожено. Осталось только то, что верило. Потому что верить было легче, чем думать. Потому что у сломленного человека не остаётся сил на сомнения. Сомнение требует надежды. А надежды у него больше не было.       Пёс перестал дышать.       – Знаешь, что он сказал перед смертью? – Римус присел на корточки, оказавшись вровень с собакой. Запах сигарет и леса. Запах дома. Запах лжи. – Он сказал: «Передай Сириусу, что я его...», и не закончил. Я не дал ему закончить.       Из горла пса вырвался тихий, едва слышный скулёж. Не рычание, не вой, а жалобный, сломленный звук, который не должен вырываться из горла живого существа. Хвост опустился. Уши прижались к голове. Лапы подкосились, и он медленно опустился на холодный камень, уже не чувствуя ни холода, ни боли, ни собственного тела. Всё, что держало его на ногах, исчезло. Всё, ради чего он терпел. Всё, во что он ещё верил.       Римуса нет. Римус убил Римуса. Римус мёртв, и его последние слова были о нём, о Сириусе, а он не успел. Не услышал. Не попрощался. Не сказал, что любит его, что всегда любил, что каждая минута недоверия была ошибкой, что каждое «я тебя тоже» было правдой.       – Ты один, Сириус, – сказал Римус почти ласково. – Совсем один. Как и заслуживаешь.       Пёс закрыл глаза. Внутри было пусто. Так пусто, как не было никогда в жизни. Даже когда матушка поднимала на него палочку. Даже когда он бежал из дома Блэков, не зная, куда идти. Даже когда он думал, что Римус – предатель. Тогда у него ещё оставалась надежда. Теперь не было ничего.       Он не заметил, как превратился обратно. Это произошло само. Тело просто перестало удерживать собачью форму. Он лежал на холодном камне, голый, дрожащий, избитый. Лохмотья разорванного свитера всё ещё свисали с плеч, мокрые от слёз и крови. Цепи на запястьях больше не было, но он не чувствовал свободы. Он вообще ничего не чувствовал.       Римус стоял над ним. Смотрел. Улыбался.       – Вот так. Хороший мальчик.       А потом он ушёл. Просто развернулся и пошёл прочь, всё той же спокойной, уверенной походкой. Шаги затихли наверху. Хлопнула дверь.       Сириус остался один.       Он лежал на полу и смотрел в темноту. Перед глазами ничего не было, только серый камень, только собственная кровь, только бесконечная, звенящая пустота. Он не плакал. Слёзы кончились. Он не дрожал. Тело перестало чувствовать холод. Он просто лежал и ждал. Сам не зная чего.       Он перевёл взгляд на трещину в камне. Она тянулась от того места, где раньше светился рунный круг, к стене у двери. Тонкая, извилистая, как засохшее русло реки. Он смотрел на неё и считал. Раз трещина. Два трещина. Три.       Считать было легче, чем думать. Думать было больно. Считать – нет. Он досчитал до семи, сбился, начал заново.       Где-то далеко, за стенами подвала, ему почудился звук, то ли шаги, то ли капли воды, то ли просто кровь, стучащая в ушах. Он не стал прислушиваться. Ему было всё равно.       Трещина номер четыре. Трещина номер пять. Трещина номер шесть.       Он не помнил, когда перестал считать. Не помнил, когда закрыл глаза. Может быть, он умер? Нет. Умереть было бы слишком легко. Он всё ещё просто лежал. Просто ждал.       Времени больше не существовало. Может быть, прошла минута. Может быть, час. Может быть, вечность. Он не услышал шагов, только почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, холоднее. Как сама тьма сгустилась и обрела форму.       Волдеморт стоял над ним. Высокий, неподвижный, как изваяние. Его лицо было бледным в полумраке, а глаза, тёмные, глубокие, как бездна, смотрели на Сириуса без гнева. Почти... с пониманием.       – Ты видишь теперь, Сириус Блэк, – произнёс он тихо. Голос звучал мягко, почти успокаивающе. – Твои друзья тебя не спасли. Твой оборотень мёртв. Твоя семья отреклась от тебя. Ты отдал им всё: свою свободу, свою жизнь, свою душу. И посмотри, что осталось.       Сириус не ответил. Он даже не пошевелился. У него не было сил. Не было слов. Не было ничего.       – А я здесь, – продолжил Волдеморт. – Я всегда был здесь. Я ждал тебя. Я знал, что этот день настанет.       Он медленно опустился, не на корточки, как Римус, а плавно, величественно, словно сама тьма склонилась над Сириусом.       – Ты можешь выбрать, Сириус. Не как тогда, в особняке. Тогда ты был молод, горд и глуп. Тогда у тебя ещё были иллюзии. Теперь их нет. Теперь ты видишь мир таким, какой он есть. Таким, каким я всегда его видел.       Он протянул руку – длинные, бледные пальцы, как у статуи.       – Я дам тебе то, чего они никогда не могли дать. Силу. Цель. Смысл. Я не буду тебя обманывать. Я не буду притворяться тем, кем не являюсь. Я – тот, кто я есть. И ты – тот, кто ты есть и всегда был. Мы оба знаем, что такое тьма. Мы оба знаем, что такое одиночество. Мы оба знаем, что такое быть отвергнутым.       Сириус медленно поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни надежды, ни сопротивления. Только пустота. Та самая пустота, которую Волдеморт ждал всё это время.       – Я не буду просить тебя о верности, – продолжал Волдеморт. – Я не буду требовать клятв. Я просто предлагаю тебе выбор. Остаться здесь – одному, в темноте, на этом полу, с мыслью о мёртвом оборотне и погибших друзьях. Или...       Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на тень сочувствия.       – Или встать. И пойти со мной.       Тишина. Долгая, бесконечная тишина.       Сириус смотрел на протянутую руку. На бледные пальцы. На тьму, которая сгустилась вокруг них.       Он больше не мог бороться. Не мог ненавидеть. Не мог надеяться. Не мог любить. Всё, ради чего он жил, было уничтожено. Все, кого он любил, были мертвы. Остался только он и эта рука, протянутая из темноты.       Он поднял свою дрожащую, окровавленную ладонь. Медленно. Как во сне. Как в бреду.       И вложил её в руку Волдеморта.       Пальцы сомкнулись вокруг его ладони, холодные, но крепкие. Надёжные. Единственное, что осталось в мире, где больше не было ничего.       – Хорошо, – произнёс Волдеморт. Почти ласково. – Добро пожаловать домой, Сириус.       Он поднялся и помог Сириусу встать. Тот покачнулся, но удержался, скорее чужой волей, чем своей.       И они пошли прочь из подвала, как две тёмные фигуры, исчезающие в черноте коридора. Один – тот, кто всегда был тьмой. Другой – тот, кто стал ею.       Позади, на холодном каменном полу, остались только разорванный свитер, обрывки цепей и лужа крови, которая медленно впитывалась в древний камень. И тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, какой ещё не было в этом подвале. Тишина, в которой больше ничего не осталось. Ни боли. Ни надежды. Ни любви. Ничего.       А где-то далеко, за стенами, за дождём, за милями ночи, настоящий Римус всё ещё искал его. Сжимал в кармане чужую палочку и флакон с ядом. Шёл по следу, который становился всё слабее. Повторял про себя одно и то же: «Держись. Пожалуйста, держись. Я найду тебя».       Но Сириус этого не знал. И уже не верил.