Под тяжестью старых теней

      Римус только что ушел, но Лили всё ещё видела его измученное, осунувшееся лицо, тени под глазами, сбитые костяшки пальцев. Он еле держался на ногах после полнолуния, после бессонной ночи, после всех поисков. Но он всё равно не сдавался. Всё равно искал Сириуса.       Когда Римус пришел к ним с найденным флаконов, и Лили поняла, что внутри, земля на мгновение ушла из-под ног. Цикутотоксин. Сириус взял с собой яд. На случай, если выхода не будет. На случай, если его схватят. И она, глядя на этот флакон, вдруг осознала: он был готов умереть за них. За Джеймса. За Гарри. За неё.       Эта мысль не отпускала её, пока она поднималась по лестнице на второй этаж, прижимая к себе сонного Гарри. Он был тёплым, тяжёлым, пах молоком и детской присыпкой. Его пальчики цеплялись за её воротник, дыхание было ровным и спокойным. Он не знал. Не знал, что его крёстный, возможно, прямо сейчас умирает где-то в темноте, чтобы дать ему шанс вырасти. Не знал, что его отец внизу мечется от окна к двери, не в силах усидеть на месте. Не знал, что мир, в котором он засыпает, может рухнуть в любую минуту.       Лили вошла в детскую и аккуратно прикрыла за собой дверь. Джеймс уже всё подготовил заранее: кроватка застелена, ночник уже горел мягким золотистым светом, игрушечный гиппогриф, подаренный Сириусом на день рождения, сидел на подоконнике. Гарри тогда ещё не понимал слов, но тянулся к игрушке обеими руками и улыбался. Сириус смотрел на него так, будто держал в руках самое драгоценное существо на земле. Она машинально поправила его, и гиппогриф слегка накренился, будто собирался взлететь.       Она опустила Гарри в кроватку. Он завозился, недовольно сморщил нос, но не проснулся, а только вздохнул глубоко, по-младенчески, и прижал кулачок к щеке.       — Тише, тише, — прошептала Лили. — Я здесь. Мама рядом.       Она опустилась на колени рядом с кроваткой и долго просто смотрела на него.       Мелодия пришла сама — простая, знакомая, та, которую она когда-то слышала от матери, когда сама была маленькой. Мысли всё крутились в голове, и она сама не заметила, как начала петь. Сначала без слов, потом слова пришли сами, вылились из той тревоги, которую она не могла выплеснуть иначе.

      Спи, мой Гарри, день погас,

      Огонек в камине гас.

      За окошком — тишина,

      Только светит там луна.

      Огонь в камине уже догорал. За окном стояла густая тишина, какая бывает только осенними ночами, когда даже ветер затихает, будто прислушиваясь. И луна. Луна светила ярко, почти как в полнолуние, и Лили на мгновение подумала о Римусе.

      Пусть тебе приснится сад,

      Где цветы в ночи не спят,

      Где на метлах, в вышине,

      Мы летим с тобой во сне.

      Она на секунду замолчала. Гарри смотрел ей прямо в глаза и внимательно слушал, будто понимал каждое слово, будто знал, что это не просто песня, а обещание. Запомнит ли он этот день? Запомнит ли он вообще что-нибудь из этого времени?       Она приблизилась к нему ещё ближе, почти касаясь губами его лба, и чуть слышно продолжила, почти шёпотом, почти молитвой.

      Знай, есть место глубоко,

      Где всегда тепло, легко.

      Там живет волшебный свет.

      Он сильней, чем страх и тьма,

      Он с тобою навсегда.

      Он в улыбке, в сердце, в нас,

      Даже в самый трудный час.

      Эти слова пришли откуда-то изнутри, из самого сердца. Она никогда не сочиняла колыбельных. Но сейчас ей казалось, что она должна сказать ему это. Должна дать ему то, что останется с ним, даже когда её не будет рядом. Даже когда никого не будет рядом. Свет, который невозможно уничтожить. Эта фраза всплыла в памяти сама собой, кажется, Сириус однажды сказал что-то подобное, когда они говорили о Гарри. О том, что даже в самой тёмной тьме есть свет, который нельзя погасить.       Гарри чуть двинулся, его веки дрогнули, ресницы легли на щёки. Он засыпал медленно, неохотно, как будто боялся пропустить что-то важное.

      Баю-бай, родной, усни,

      Пусть тебе приснятся дни,

      Где не нужно убегать,

      Где мы сможем просто ждать

      Рассвет втроем.

      Она представила это: тихое утро, Гарри уже подрос, они сидят втроём на крыльце и смотрят, как солнце поднимается над холмами. Никакой войны. Никакого страха. Просто семья. Просто рассвет.

      Если я уйду с зарей…

      Не ищи меня, постой.

      Просто помни: я всегда

      Рядом, слышу сквозь года.

      Она сама не заметила, как запела эти слова. Они вырвались раньше, чем она успела подумать. «Если я уйду». Мерлин, зачем она это спела? Зачем вообще думать об этом сейчас, когда Гарри засыпает, когда Джеймс ждёт внизу, когда Римус где-то там ищет Сириуса? Но слова уже прозвучали, и она не могла взять их обратно.

      Баю-бай, услышь, родной:

      Я всегда дышу тобой.

      Даже в самой жуткой тьме

      Свет любви горит в тебе

      Гарри засопел. Его дыхание стало ровным, глубоким. Он спал.       Лили смотрела на него, и слёзы жгли глаза. Она не позволяла им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Она нежно погладила его по голове, чувствуя под пальцами мягкость волос. Они уже начинали немного виться, как у Джеймса. Она наклонилась и поцеловала его в лобик.       — Спи, мой храбрый мальчик, — прошептала она. — Мама любит тебя. Всегда.       Она ещё несколько минут сидела рядом и смотрела, как он спит. В детской было тихо. Только ветер за окном да отдалённые шаги Джеймса внизу.       Она ещё раз поцеловала Гарри в лобик, в щёку, в крошечные пальчики, сжатые в кулачок, и поднялась. Ноги затекли от долгого сидения на полу, но она не обращала на это внимания. У двери она обернулась. Гарри спал, и ночник бросал золотистые блики на его лицо. Гиппогриф на подоконнике замер в своём вечном полёте.       Она вышла из детской, аккуратно прикрыв дверь. В коридоре она на секунду остановилась, прижалась лбом к дверному косяку и глубоко вздохнула. Сердце всё ещё колотилось быстрее обычного. Где-то там, в темноте, Сириус ждал помощи. А она стояла здесь, в тишине, и не могла сделать ничего.       Она оттолкнулась от косяка, выпрямилась и пошла вниз к Джеймсу, к тишине, которая была слишком громкой.       Джеймс был напряжен. Это чувствовалось в самом воздухе. Лили знала это чувство. Джеймс не мог действовать. Его обычная стихия — движение, скорость, мгновенные решения — столкнулась с единственным, чего он не выносил: ожиданием.       Она спустилась по лестнице и на секунду остановилась в дверях гостиной, просто глядя на него. Джеймс ходил от одного угла комнаты к другому, от камина к окну, от окна к двери, от двери обратно к камину. Его шаги были нервными, рваными, совсем не теми уверенными шагами, которыми он обычно мерил квиддичное поле перед матчем.       Джеймс думал, Лили видела это по тому, как он хмурился, как сжимал и разжимал кулаки, как иногда замирал у окна, вглядываясь в темноту, будто надеялся увидеть там две фигуры — высокую и пониже, — идущие к дому.       Но за окном была только ночь. Пустая, тёмная, равнодушная.       — Джеймс…       — А? Что?       Он вздрогнул, будто её голос вырвал его из глубокой задумчивости. Его глаза забегали по комнате и быстро нашли её. В них было столько всего сразу: тревога, страх, вина, — что Лили почувствовала, как у неё самой сжимается сердце.       — Джеймс, всё будет хорошо, — сказала она, и это прозвучало так тихо, что она сама едва услышала себя. — Мы справимся.       Джеймс тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам. Тем самым непослушным волосам, которые всегда торчали во все стороны, сколько он ни пытался их пригладить. Сейчас они были в полном беспорядке.       — Я не знаю, Лили. — Он покачал головой. — Я так волнуюсь за них. За Сириуса. За Римуса. Мерлин, я не знаю, что делать! Не знаю, чем помочь!       Его голос сорвался на последнем слове, и Лили увидела, как дрогнул его подбородок. Джеймс Поттер, который всегда мог рассмешить кого угодно в самой мрачной ситуации, который никогда не терял силы духа, который был скалой для всех них — сейчас стоял перед ней на грани срыва.       Она подошла к нему ближе и взяла его за руки. Она крепко сжала их.       Джеймс секунду держал её руки, глядя на них так, будто не понимал, что это. А потом приблизился и туго обнял её обеими руками, прижимая к себе так, будто она была единственным, что удерживало его на земле. Он уткнулся лицом в её волосы и глубоко вдохнул.       — Лили, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я так виноват перед ним. Если с ним что-то случится, я просто… Я не смогу…       Она прижалась к нему крепче, чувствуя, как колотится его сердце, быстро, неровно, как птица в клетке.       — Тише, Джейми. — Она погладила его по спине. — Это было наше общее решение. Я виновата так же, как и ты. Мы оба согласились, что он будет Хранителем. Мы оба не знали…       — Но, Лили, он мой брат, а не твой! — Он отстранился, заглядывая ей в глаза. В его взгляде была такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Я должен был обезопасить его. Я должен был подумать. Я должен был…       — Джеймс. — Она коснулась его щеки. — У нас не было другого выхода. Ты же знаешь.       — Мы могли довериться кому-то другому, менее очевидному…       — И тогда он был бы в опасности. Ты сам это знаешь.       Джеймс замолчал. Он отвернулся к окну, упираясь ладонями в подоконник. Плечи его напряглись, спина выпрямилась. Он пытался взять себя в руки, Лили видела это.       — Я должен был хотя бы помочь Римусу, — сказал он глухо. — Я должен был настоять. А я позволил ему уйти одному. Он едва на ногах держался, Лили. Ты видела его лицо? Ты видела его руки? А я отпустил его. Одного.       — Джеймс. — Лили подошла и встала рядом с ним, глядя в то же окно, в ту же темноту. — Ты нужен мне здесь. Ты нужен Гарри здесь. Ты не можешь быть везде одновременно. Ты не можешь спасти всех.       — Но я должен, — сказал он. — Я всегда думал, что смогу. Что если быть достаточно быстрым, достаточно сильным, достаточно храбрым, то можно спасти всех. А теперь…       Он не закончил.       Лили положила руку ему на плечо.       — А теперь на остаётся только ждать, — сказала она тихо. — И это самое трудное.       Джеймс не ответил. Его плечи всё ещё были напряжены, но он не стряхнул её руку. Они стояли так несколько долгих секунд, глядя в темноту за окном. Сириус был где-то там далеко, совсем один, упрямо боролся за свою жизнь.       Лили вспомнила его лицо в их последнюю встречу, такое усталое, но все же решительное. Он сказал: «Я справлюсь». Он всегда так говорил. И она ему верила.       Она оторвалась от окна и села за стол. Старое дерево скрипнуло под её локтями. Перед ней лежал чистый лист пергамента, чуть желтоватый, шершавый на ощупь.       Она взяла перо. Опустила его в чернила. И замерла.       Что написать Северусу? «Северус, нам нужна помощь. Сириус пропал. Римус на грани. Пожалуйста, приходи». Нет. Слишком прямо. Слишком отчаянно. «Северус, надеюсь, у тебя всё хорошо. Давно не виделись. Если у тебя будет время, я бы хотела…» Нет. Он даже читать не станет.       Они не общались столько лет, с тех самых пор, как он назвал её грязнокровкой, и она поняла, что пути назад нет. Тогда, в Хогвартсе, это было самым страшным предательством в её жизни. Сейчас это казалось почти незначительным по сравнению с тем, что происходило вокруг.       Она закрыла глаза и увидела флакон с ядом. Увидела лицо Римуса. Увидела Джеймса, мечущегося от окна к двери. Увидела Гарри, спящего в своей кроватке. Увидела Сириуса, такого, каким он был в их последнюю встречу.       Она открыла глаза и начала писать. Одно предложение. Может быть, два. Он поймёт.       Лили дописала письмо. Всего несколько строк, она даже не стала перечитывать. Просто сложила пергамент, запечатала его быстрым движением палочки и поднялась из-за стола.       Сова, старая, серая, с потрёпанными перьями и умными жёлтыми глазами, ждала её на подоконнике. Сейчас она сидела неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, и смотрела на Лили так, будто понимала: этой ночью всё по-другому. Лили прикрепила письмо к её ножке, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.       — Лети, — прошептала она. — Пожалуйста, лети быстро.       Сова взмахнула крыльями и сорвалась с подоконника. Холодный воздух ворвался в приоткрытое окно, и Лили вздрогнула, но закрывать не спешила. Она стояла и смотрела в ночь, туда, где исчезла птица.       Почему-то она была уверена, что Северус прочитает письмо. Что бы ни было между ними в прошлом, что бы ни разделяло их сейчас, она верила в это. Он не был хорошим человеком, она знала это. Он сделал выбор, который она никогда не могла бы принять. Но он был человеком, который держит слово. И она просто знала, без доказательств, без логики, что если она попросит его о помощи, он ответит.       Осталось только ждать.       — Сириус, я надеюсь, ты дождешься… — прошептала она в темноту, и слова её унёс ветер.       Сириус был её другом уже очень давно. Она помнила его ещё с их первой встречи в поезде, когда они все в первый раз ехали в Хогвартс — одиннадцатилетние, испуганные, пытающиеся казаться старше, чем были. Он сидел в углу купе, прямой как струна, с идеальной осанкой, которую явно вбивали в него годами, и смотрел на всех с холодным высокомерием. Но она уже тогда чувствовала тревогу, исходящую от него. Холод был маской, щитом. Она не знала этого в одиннадцать, но Лили видела: этот мальчик боится. Ей потребовались годы, чтобы понять, чего именно.       Тогда она не знала, из-за чего может так нервничать чистокровный наследник одной из самых влиятельных семей волшебного мира. Она была магглорождённой, чужой в этом мире, и думала, что у таких, как он, не может быть причин для страха.       Теперь она знала правду. Знала о Вальбурге, о Круцио, о холодном особняке на площади Гриммо. Знала, что Сириус сбежал из дома в шестнадцать, потому что не мог больше выносить того, что с ним делали.       Да, несмотря на свой статус, несмотря на кровь, которую ему вбивали как единственную ценность, Сириус общался с ней. С магглорождённой. С той самой «грязнокровкой», которую его семья так презирала.       Они говорили много о чём. Но в основном о семье. Он рассказывал о Регулусе, который остался там, в том доме, и с каждым годом становился всё более чужим. «Он не такой, как они, — говорил Сириус, и в его голосе звучала боль, которую он никому больше не показывал. — Он просто… боится. Как я боялся. Но у него нет сил уйти». А она рассказывала о Петунье, которая с каждым годом отдалялась всё дальше, пока не стала совсем чужой.       Они с Сириусом понимали друг друга. Оба знали, что значит любить того, кто не может любить в ответ. Оба знали, что значит потерять семью — не ту, которую выбираешь, а ту, что дана тебе по крови.       Лили знала, что с ней Сириус не старается быть кем-то другим. Он не был Бродягой, душой компании, бесшабашным гриффиндорцем, готовым на любую авантюру. Он не был наследником Блэков, холодным и надменным аристократом. Он не был лучшим другом Джеймса, который всегда должен быть сильным ради него. Он был просто Сириусом.       Джеймс всегда называл его своим братом, и, конечно, это было правдой. Но Джеймс, при всей своей любви, при всём своём желании защитить, меньше всех понимал его настоящего. Он видел в Сириусе бунтаря, который сжёг мосты и не оглядывается. Он не видел, как Сириус по ночам смотрит в потолок и думает о Регулусе. Не видел, как он вздрагивает, когда кто-то повышает голос.       Сириус не хотел его расстраивать, не хотел, чтобы Джеймс переживал о нём. Джеймс и так взял на себя слишком много. Он был их лидером, их опорой, их светом.       Лили знала, что за улыбкой Бродяги скрывается что-то гораздо более хрупкое. Она видела это в его глазах, слышала в его молчании, чувствовала в том, как он иногда замирал посреди разговора, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.       Но наверное, единственным, кто знал Сириуса полностью, кто всегда понимал, что он чувствует, кто мог определить его настроение только по одному взгляду, был Римус.       Лили видела много пар за свою жизнь, но нигде не встречала такой глубокой, почти физической связи, какая была между ними. Они могли сидеть в противоположных концах комнаты и всё равно быть вместе. Римус мог взглянуть на Сириуса через весь Большой зал и понять, что у того болит голова. Сириус мог проснуться среди ночи и знать, что Римусу снится кошмар.       Лили была уверена, что это было что-то большее, чем просто любовь. Что-то, что существовало на уровне дыхания, крови, биения сердца. Она никогда не спрашивала их об этом, но видела. Как они касаются друг друга, нежно, почти благоговейно. Как они смотрят друг на друга, будто весь остальной мир перестаёт существовать.       И сейчас, глядя в темноту, Лили думала: если где-то там, Сириус всё ещё держится, то только потому, что где-то в его сердце живёт эта связь.       «Пожалуйста, — подумала она, глядя в холодное ночное небо. — Пожалуйста, дождись его. Пожалуйста, найди его. Пожалуйста, пусть он вернётся».       Она не заметила, как Джеймс подошёл к ней. Он двигался тихо, не так, как обычно. Не было ни его привычного энергичного шага, ни шутливого замечания, ни руки, внезапно взъерошивающей ей волосы.       Он мягким движением положил руки ей на плечи. Она вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась: его ладони были тёплыми, знакомыми, и она узнала бы это прикосновение из тысячи.       Он нежно обнял её сзади, прижимая к себе, и она откинулась назад, оперевшись на него. На секунду, всего на одну, она позволила себе закрыть глаза и просто чувствовать: его дыхание у её виска, его руки на её плечах, его сердце, бьющееся где-то рядом с её спиной. Они молчали и просто смотрели в тёмную даль за окном, туда, где минуту назад исчезла сова.       — Ты думаешь, он поможет? — задумчиво спросил Джеймс. Его голос звучал глухо, и Лили слышала в нём то, что он пытался скрыть: сомнение. Джеймс никогда не доверял Снейпу. Ни в школе, ни после. Для него тот навсегда остался скользким, озлобленным слизеринцем, который смотрел на Лили глазами, полными обиды и чего-то ещё, о чём Джеймс предпочитал не думать. Ему не нравилось, что весь их план, их последняя надежда, строится на человеке, который когда-то называл его жену грязнокровкой.       — Я надеюсь, — ответила Лили честно. Она не могла сказать больше.       Джеймс нежно поцеловал её в висок, как будто она была сделана из стекла.       — Думаешь, Римус добрался до дома? — спросила она тихо.       Джеймс на секунду замер. Потом вдруг отдёрнулся от неё, и она почувствовала, как он напрягся.       — Не знаю… — начал он, и вдруг его осенило. — Зеркало! Наши с Сириусом зеркала! Мы можем позвонить ему!       Он не успел договорить, как уже сорвался с места. Лили только и увидела, как он метнулся к лестнице, перепрыгивая через две ступени. Она осталась стоять у окна, глядя ему вслед.       Он вернулся через несколько минут, слегка запыхавшийся, сжимая в руке небольшое складное зеркало в потёртой серебряной оправе. Второе такое же было у Сириуса.       Лили присела на диван, Джеймс последовал за ней. Он раскрыл зеркало, и оно слабо засветилось в полумраке гостиной. Лили придвинулась ближе, так что их плечи касались. Он взял её за руку и просто держал. Она чувствовала, как подрагивают его пальцы.       Секунда. Две. Пять. Зеркало молчало, и Лили уже начала бояться, что Римус не ответит. Что он не может ответить. Что он…       А потом поверхность зеркала дрогнула, пошла рябью, и в отражении появилось лицо.       Римус был дома. Лили узнала их квартиру: тусклый свет лампы, знакомая стена позади, край кухонного стола в углу отражения. Перед ним стояла кружка с давно остывшим кофе. Тени под его глазами стали ещё глубже, губы потрескались. Пальцы, сжимавшие зеркало, дрожали. Но глаза его были живыми. Горящими. Отчаянными.       — Лили! Джеймс! — Его голос был хриплым, срывающимся, как будто он не говорил несколько часов. — Снейп, он ответил?!       — Нет, Римус, пока нет. — Голос Джеймса прозвучал тихо, почти виновато. — Ты как?       Вопрос повис в воздухе, и Лили увидела, как Джеймс сам поморщился от собственных слов. «Ты как?» — спросить человека, который выглядит так, будто прожил за одну ночь целую жизнь. Как будто по нему не видно. Как будто ответ не написан у него на лице.       — Я в порядке, — ответил Римус.       Лили мысленно покачала головой. Он не был в порядке. Ни капли. Она видела это по тому, как он сидел — слишком прямо, слишком напряжённо, будто боялся, что если расслабится хоть на секунду, то просто развалится на части. Видела по его красным глазам, которые всё ещё горели неестественным, лихорадочным огнём. Он держался. Из последних сил, на чистом упрямстве, но держался. И она знала почему. Потому что пока он держится, у него есть цель.       — Римус, — она подалась чуть вперёд, стараясь говорить мягко, — может быть, ты приляжешь хотя бы на часок? Мы свяжемся с тобой по зеркалу сразу, как Сев ответит. Обещаю.       — Нет! — Его голос сорвался, резкий, почти злой, и он сам вздрогнул от собственного тона. — Я не могу спать. Я должен… я должен помочь ему! Он…       Римус замолчал. Просто замолчал, будто слова застряли у него в горле и отказывались выходить. Лили и Джеймс чуть заметно переглянулись.       — Я его почти не чувствую… Он сдаётся… — с трудом закончил Римус.       Эти слова упали в тишину, как камень в воду. Лили почувствовала, как у неё самой сжимается горло. Глядя на лицо Римуса, она понимала: он не просто волнуется. Он ощущает, как Сириус угасает где-то там, в темноте.       Тяжелая тишина натянулась между ними. Никто не знал, что сказать. Слова «всё будет хорошо» были бы ложью. Слова «мы найдём его» — пустым обещанием. Слова «держись» — бесполезным советом человеку, который держался уже так долго, что забыл, каково это — не держаться.       Джеймс собрался с силами первым. Лили видела, как он выпрямился, как сжал челюсть, он делал так всегда, когда нужно было сказать что-то трудное.       — Лунатик, — начал он, и голос его прозвучал ровнее, чем можно было ожидать, — когда Снейп ответит, тебе нужны будут силы. Чтобы идти. Чтобы… сделать то, что нужно. Пожалуйста, отдохни. Хотя бы попробуй.       Римус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё сразу: раздражение, благодарность, боль и что-то ещё, чему Лили не могла подобрать названия. Он выглядел раздражённо, но это было раздражение человека, который знает, что ему говорят правду, и ненавидит эту правду.       — Ладно, — выдавил он наконец. — Только, пожалуйста… я прошу вас, позвоните мне сразу, как он ответит. Сразу. Даже если будет поздно. Даже если…       — Обязательно, — перебила Лили. — Мы позвоним. Сразу же.       Римус закрыл зеркало, даже не попрощавшись. Просто сложил его, и отражение исчезло, оставив только серебристую поверхность с крошечными царапинами. Лили смотрела на неё ещё несколько секунд, будто надеясь, что Римус снова появится, скажет что-то ещё, или просто задержит взгляд, или…       Но зеркало молчало.       — Римус так переживает, — проговорила она тихо, сама не зная, зачем. Это было очевидно.       Джеймс тяжело выдохнул и откинулся на спинку дивана. Его рука всё ещё сжимала её ладонь.       — Неудивительно, — сказал он. — Если бы с тобой что-то случилось, я бы…       Он не закончил. Но она знала, что он хотел сказать. «Я бы не выжил». «Я бы сошёл с ума». «Я бы разорвал мир на части, чтобы найти тебя». Именно это сейчас чувствовал Римус. Именно это разрывало его изнутри.       — Ох, Джейми…       Лили грустно улыбнулась и легонько поцеловала его. Просто прикоснулась губами к его щеке, чувствуя, как он чуть поворачивает голову навстречу. Они ещё несколько минут просто сидели рядом — плечо к плечу, рука в руке, глядя на догорающий камин. Ожидание. Бесконечное, изматывающее ожидание.       — Как ты думаешь, — начала Лили, и её голос прозвучал странно, задумчиво, будто она обращалась не к Джеймсу, а к самой себе, — если с нами что-то произойдёт… что будет с Гарри?       — Что? — Джеймс резко повернул голову.       — Ну, вдруг что-то случится…       — Ничего не случится! — Он произнёс это с той упрямой уверенностью, за которую она всегда его любила.       Лили посмотрела ему прямо в глаза долгим, спокойным взглядом.       — Ну, если вдруг что-то и случится, — повторил он за ней медленно, — то Гарри не останется один. Есть Питер, Римус и…       Джеймс на секунду замолчал.       — И Сириус, — закончил он. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Конечно, Сириус.       — Они справятся с ним?       — Конечно! — И тут, впервые за весь вечер, на его лице мелькнула тень улыбки. Настоящей, хоть и слабой. — Они все души не чают в нашем оленёнке. Сириус будет учить его летать на метле раньше, чем ходить. Римус будет читать ему книжки на ночь. А Питер… Питер будет подсовывать сладости, когда никто не видит.       Лили улыбнулась в ответ, но улыбка вышла недолгой. Гарри не останется один — у него есть люди, которые любят его, как родного. Как настоящая семья.       Семья…       Её единственная сестра, с которой они когда-то делили одну комнату, одни игрушки на двоих, одни секреты, запрятанные под половицу. Женщина, которая год за годом отдалялась всё дальше, пока не стала совсем чужой.       Лили не видела её уже несколько лет, с их свадьбы. Она отправила ей приглашение, не надеясь на ответ. Но Петунья пришла. Это было последним, что она сделала для сестры. Последней ниточкой, связывающей их.       Лили хорошо помнила тот день.       Петунья пришла со своим мужем, которого Лили терпеть не могла. Вернон Дурсль — крупный, громогласный, с вечно красным лицом и уверенностью в том, что мир должен вращаться вокруг него. Он вошёл, будто делал ей одолжение, и тут же принялся осматриваться с плохо скрываемым презрением.       Лили ждала свою сестру больше всех. После смерти родителей у неё осталась только Петунья. Только она, со своей обидой на волшебный мир, со своей завистью, со своим колючим характером. И всё же она пришла. Этого было достаточно.       У них не было много гостей. Война не оставляла места для пышных праздников, да и не хотелось привлекать лишнего внимания. Родители Джеймса — уже пожилые, но всё ещё бодрые, с улыбками, которые освещали всё вокруг. Юфимия Поттер тихо плакала в первом ряду, не скрывая слёз, и держала мужа за руку. Несколько человек из Ордена те, кого они могли назвать друзьями в это тёмное время. Ну и конечно, Питер, Сириус и Римус.       Она не ожидала, что Петунья придёт. Но когда та появилась в дверях, отстраненная, напряжённая, в строгом сером платье, Лили на мгновение перестала дышать.       Церемония началась ближе к полудню. Лили стояла у входа в церковь, держа в руках букет из белых лилий и лаванды, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сириус, проходя мимо, на секунду задержался, поправил выбившуюся прядь у неё за ухом и улыбнулся.       Заиграла музыка. Простая, нежная, та самая мелодия, которую они выбрали вместе с Джеймсом. И Лили пошла к алтарю. Каждый шаг отдавался тихим эхом под каменными сводами, и она видела лица гостей, поворачивающиеся к ней. Родители Джеймса сияли. Питер нервно теребил галстук. Сириус и Римус стояли плечом к плечу, и когда Лили проходила мимо, Сириус чуть заметно улыбнулся ей, а Римус едва заметно кивнул, будто говорил: «Всё правильно».       Джеймс ждал её у алтаря в тёмно-синей парадной мантии, с волосами, которые он в кои-то веки попытался пригладить (безуспешно), и смотрел на неё так, будто видел впервые, будто она была единственным человеком во всём мире.       Она подошла и встала напротив него. Он взял её за руку и не отпускал до конца церемонии. Прозвучали их клятвы. Священник объявил их мужем и женой, и Джеймс, не дожидаясь разрешения, поцеловал её.       После церемонии все переместились в небольшой зал. Заиграла тихая, струнная музыка, и все замерли в ожидании первого танца.       Джеймс протянул ей руку, приглашая, и Лили уверенно вложила свою ладонь в его. Музыка наполнила зал, и они закружились. Джеймс вёл плавно, она чувствовала, как его рука лежит на её талии, тёплая и надёжная. «Ты не наступаешь мне на ноги», — прошептала она. «Я же обещал», — ответил он и улыбнулся. В конце танца он наклонил её, бережно, как величайшую драгоценность, и поцеловал. Гости зааплодировали.       Они закончили свой первый танец, и в центр зала вышли другие пары, желающие танцевать.       Лили увидела Римуса и Сириуса.       Римус протянул руку и слегка поклонился, с какой-то старомодной элегантностью. «Позволишь?» — спросил он, и в его голосе звучала улыбка. Сириус ответил ему таким же поклоном и вложил свою ладонь в его. Они не просто танцевали, они вели друг друга в танце так, будто делали это сотни раз. Шаг вперёд, поворот, рука Римуса на талии Сириуса, пальцы переплетены. Они кружились как два человека, которые знают ритм друг друга наизусть. В их танце не было ни одного лишнего движения. Сириус то и дело что-то шептал, и Римус тихо смеялся, запрокидывая голову. Это было так красиво, что Лили на мгновение забыла обо всём остальном.       А потом музыка закончилась. Они остановились, всё ещё держась за руки, всё ещё глядя друг на друга. Римус поднёс руку Сириуса к губам и легко, едва касаясь, поцеловал его пальцы. Это было движение, полное такой нежности, что Лили почувствовала, как к горлу подступает ком.       Именно в этот момент тишину разрезал голос Вернона. Не громкий, не театральный, а просто недовольный.       — Петунья, дорогая, — произнёс он, наклонившись к жене. — Я, конечно, не знаю, что у твоей сестры в голове, но это уже слишком.       Петунья напряглась.       — Вернон, не сейчас.       — Нет, именно сейчас! — Он повысил голос. — Я молчал, когда твоя сестра выходила замуж за этого… — он махнул рукой в сторону Джеймса, — за этого… фокусника. Я молчал, когда они махали палочками и шептали свои заговоры. Но это… — он ткнул пальцем в Сириуса и Римуса, которые всё ещё стояли рядом друг с другом, — это уже за гранью! Двое мужчин! Танцуют! Как будто это нормально! Как будто они имеют право!       Сириус замер. Лили видела, как напряглась его спина, как побелели костяшки пальцев на руке, которую Римус всё еще держал.       — Вернон, прекрати! — Петунья вскочила. — Мы в гостях!       — Вот именно — в гостях! — Вернон тоже поднялся, и теперь возвышался над столом, красный, потный, с блестящими от возмущения глазами. — И я считаю, что хозяевам следовало бы предупреждать, в каком обществе они предлагают находиться приличным людям! Я не для того женился на тебе, Петунья, чтобы сидеть за одним столом с… с…       Он осёкся, подбирая слово, и его взгляд упёрся в Сириуса. Тот стоял неподвижно, в тёмно-сером костюме, с идеально завязанным галстуком, с позолоченными звёздами на запонках, и смотрел на Вернона в упор.       — С такими, как ты, — выдохнул Вернон, и его голос стал ниже, злее. — Я видел таких, как ты. Думаешь, если одеться поприличнее, никто не заметит? Думаешь, никто не видит, что ты из себя представляешь? Сразу видно — у тебя на лице написано. Испорченный. Грязный. У тебя ни стыда, ни совести.       — Вернон, прекрати… — голос Петуньи дрогнул.       — Нет, пусть послушает! Может, ему никто никогда этого не говорил. Может, в их ненормальном мирке это считается нормальным — одеваться как черт знает кто, вешаться на шею другому мужчине! Тьфу! Мерзость. И семья твоя, наверное, такая же. Мать, небось, в ужасе от того, кого вырастила. Или она тоже… из таких?       Сириус вздрогнул так, будто его ударили. Лили увидела, как дрогнули его ресницы, как он втянул воздух сквозь зубы. Он ничего не ответил, то ли не мог, то ли не хотел. Но Вернон, кажется, принял это за слабость и шагнул ближе.       — Молчишь? Правильно. Что тут скажешь? Ты же никто. Просто… просто…       Он не успел договорить. Потому что Римус встал между ними. Он не бежал, не кричал, не замахивался, а просто оказался между Верноном и Сириусом, заслоняя его плечом. И от этого простого движения в воздухе что-то изменилось, будто сама атмосфера в зале сгустилась и стала тяжелее.       — Вы закончили? — спросил Римус. Голос его был тихим, почти спокойным, но в этом спокойствии звенела сталь.       Вернон опешил на секунду, не больше.       — А ты кто такой, чтобы мне указывать? — он смерил Римуса взглядом. — Его защитничек? Тоже мне… Да ты на себя посмотри! Потрёпанный, в старом пиджаке… Ты кто вообще? Его… его…       Он запнулся, подбирая слово пострашнее. Но не успел.       — Я тот, кто просит вас извиниться, — всё так же тихо произнёс Римус. — Перед моим спутником. Сейчас.       Вернон расхохотался громко, неестественно.       — Извиниться? Перед этим? Да ни за что! Я правду сказал! Грязный, испорченный…       Он не договорил.       Удар был коротким, точным, без замаха. Классический боксёрский хук, которому Римуса когда-то научил отец. Вернон пошатнулся, врезался спиной в стол, и тарелки со звоном посыпались на пол. Кровь из рассечённой губы закапала на белую скатерть.       Вернон взревел и бросился на Римуса. Джеймс метнулся вперёд. Сириус рванулся к Римусу. Лили подхватила подол платья и бросилась к ним. Кто-то из гостей вскрикнул.       — Лунатик, стой! — Джеймс схватил Римуса за плечи, оттаскивая назад.       — Римус, всё, хватит! — Сириус обхватил его поперёк груди, прижимая к себе. — Я в порядке. Слышишь? Я в порядке.       — Он оскорбил тебя, — глухо произнёс Римус, не сводя глаз с Вернона.       — Плевать, — выдохнул Сириус. — Плевать, что он сказал. Это всего лишь слова. Ты здесь. Ты со мной. Остальное не важно.       Вернон между тем поднялся, тяжело дыша. Его челюсть была разбита, на белой скатерти расплывалось алое пятно. Он смотрел на Римуса с чистой, незамутнённой ненавистью, какой Лили никогда не видела.       — Ты… ты ответишь за это… — прохрипел Дурсль.       — Вернон, замолчи! — Петунья вцепилась в рукав мужа. — Просто замолчи, прошу тебя!       — Нет! — Он стряхнул её руку. — Я этого так не оставлю! Ты видела?! Ты видела, что он сделал?! — Он повернулся к Лили, и в его глазах горела ярость. — Это твои друзья?! Извращенцы и психованные уроды! Твоя сестра была права — ей не стоило сюда приходить!       — Вернон, пожалуйста… — прошептала Петунья.       Лили стояла между мужем и сестрой, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что сказать. Не знала, что сделать. Всё, что она могла — стоять и смотреть, как рушится последняя ниточка, связывающая её с Петуньей.       — Мы уходим, — произнёс Вернон, вытирая кровь с губы. — Немедленно.       — Вернон, дай мне хотя бы…       — Немедленно!       Петунья бросила последний взгляд на Лили, долгий, тяжёлый, в котором смешалось всё: обида, страх, что-то похожее на прощание. И ничего больше не сказала.       Они ушли. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, и в зале повисла тишина.       Римус стоял, опустив голову, тяжело дыша. Его кулак всё ещё был сжат, но Сириус держал его за запястье, гладил большим пальцем по костяшкам, тем самым, что были сбиты в кровь. Лили видела, как он прижимается губами к его виску и что-то тихо шепчет, только для него одного.       — Прости, — произнёс Римус, поднимая глаза на Лили. — Я не должен был… на твоей свадьбе…       — Ты защищал его, — перебила Лили. — Ты защищал человека, которого любишь. Ты не должен извиняться за это. Никогда. — Она перевела взгляд на захлопнувшуюся дверь и тихо добавила:       — А они… они сделали свой выбор.       Лили тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и снова оказалась в гостиной. Камин почти догорел, и тени плясали на стенах. Джеймс всё ещё сидел рядом, держа её за руку, и смотрел в темноту за окном.       — Лили? — голос Джеймса вернул её обратно. — Ты задумалась.       — Прости, — сказала она. — Я просто… вспоминала.       — Что?       — Свадьбу. Петунью. Тот день.       Джеймс ничего не сказал в ответ. Он только понимающе кивнул и снова взял её за руку.       Петунья сделала свой выбор тогда. Она не ответила ни на одно письмо, ни разу не спросила о племяннике. Лили больше не ждала. Но где-то глубоко, в той части сердца, которая всё ещё помнила ее смех, она надеялась. Всегда надеялась.       — Знаешь, — тихо произнёс он, глядя на догорающие угли, — я всё думаю о том, что сказал Сириусу, когда мы в последний раз виделись. Вернее, о том, чего не сказал.       — Он знает, Джейми. — Лили повернулась к нему. — Он всегда знал. Ему не нужны слова.       — Может, и так. — Он замолчал, глядя в огонь. — Но когда он вернётся, а он обязательно вернётся, я скажу ему. Всё, что не успел.       Лили ничего не ответила. Она просто прижалась к его плечу и закрыла глаза. Где-то наверху спал Гарри. Где-то в маленькой лондонской квартире Римус, возможно, всё ещё не спал, сидел за столом, сжимая в руках зеркало, и ждал. Где-то в темноте, в месте, которого никто из них не знал, Сириус боролся за свою жизнь.       Она подняла глаза к потолку, туда, где спал её сын, и прошептала:       — Пожалуйста… пусть он вернётся.       Джеймс не ответил. Но его рука сжала её ладонь крепче.       И они продолжали ждать.