Под тяжестью старых теней

      Сириус не помнил, как оказался в этой комнате. Коридоры, лестницы, шаги Волдеморта впереди — всё это просто… было. Или не было. Какая разница.       Его вели. Он шёл. Сказали остановиться. Он остановился. Дверь открылась.       — Отдохни, — сказал Волдеморт. Его голос звучал мягко. Почти заботливо. — Я пришлю кого-нибудь позже.       Так заботливо. Как будто я его сын. Как будто я не…       Мысль оборвалась. Не закончилась, просто исчезла. Так бывало теперь со всеми мыслями. Они появлялись, как пузыри на воде, и лопались, не успев обрести форму.       Он ушёл. Дверь закрылась. Щелчок. Тишина.       Отдохнуть.       Тело хотело спать. Тело хотело есть. Тело хотело пить. Но тело было где-то отдельно, далеко. Сириус как будто смотрел на него со стороны. Оно стояло, покачиваясь. Оно сделало шаг. Оно село на кровать. Он не приказывал ему, оно просто делало. Само.       Комната была богатой. Высокий потолок. Деревянные панели. Бархатные шторы. Канделябры бросали дрожащий свет. Тени на обоях.       Как на Гриммо. Только там это был дом. А здесь…       Мысль лопнула.       Холодно. Нет. Не холодно. Просто… никак. Он стянул оставшиеся лохмотья свитера — последнее, что осталось от той жизни. Они упали на пол. Он не посмотрел на них. Он вообще ни на что не смотрел.       Лёг. Ноги сами поджались к груди. Руки сами обхватили колени. Маленький комок. Меньше. Ещё меньше. Почти нет.       Лучше бы ты умер тогда.       Голос Римуса. В голове. Снова.       Лучше бы ты умер.       Он закрыл глаза. Голос не исчез. Он был внутри, как гвоздь, забитый в череп.       Лучше бы ты умер.       Да. Лучше бы.       Римуса больше не было. Он умер. Из-за него. Джеймс. Лили. Гарри. Все из-за него.       Если бы я не согласился.       Если бы я послушал.       Если бы я не попался.       Если бы.       Если.       Мысли текли, как вода, и не оставляли следа. Он не чувствовал их. Он вообще ничего не чувствовал. Холодно? Нет. Голодно? Нет. Больно? Давно уже нет. Только пустота. Глухая. Всепоглощающая. Как чёрная вода. Как подвал. Как смерть.       Исчезнуть.       Просто перестать быть.       Чтобы ничего не было. Ни тела. Ни мыслей. Ни голоса.       Он лежал и ждал. Сам не зная чего.       Где-то далеко, за стенами этого дома, Лили пела Гарри колыбельную. Джеймс мерил шагами гостиную. Римус, настоящий, живой Римус, сидел за кухонным столом, сжимая в руках зеркало, и ждал.       Но Сириус ничего этого не знал. Он вообще ничего не знал. И уже почти ни во что не верил.       Сириус не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы — какая разница. Время перестало существовать ещё там, в подвале. Оно просто… кончилось. Как и всё остальное.       Дверь открылась. Он не повернул головы. Шаги. Тяжёлые, неуверенные. Не Волдеморт — тот ходил бесшумно. Питер.       Питер.       Мысль пришла и ушла, не задержавшись. Имя. Просто имя. Ничего не значащее.       — Как ты мог?..       Слова вырвались сами. Голос чужой. Сириус не узнал его. Где-то далеко, в другой вселенной, кто-то спрашивал «как ты мог». Но не он. Он ничего не спрашивал. Ему было всё равно.       Питер что-то говорил. Слова падали в пустоту, как камни в колодец, глухо, без отклика.       Ты никогда не понимал. Ты и Римус. Всегда вместе. Всегда.       Звуки. Просто звуки. Сириус смотрел сквозь него — не на него, а куда-то в стену, где плясали тени от канделябров. Одна тень была похожа на птицу. Или на руку. Или ни на что.       Римус.       Нет. Не думать.       Питер повысил голос. Кажется, он злился. Кажется, он говорил о чём-то важном — о том, как ему было одиноко, как его не замечали, как он стал тенью. Слова, слова, слова. Сириус слышал их, но не слушал. Они проходили сквозь него, как вода сквозь пальцы.       Он говорит о себе. Он всегда говорил о себе. Мы просто не замечали.       Мысль чужая. Пришла и ушла.       — Ты сдал Джеймса. Ты сдал Лили. Ты сдал Гарри. — Его собственный голос. Далекий, безжизненный. Как эхо. — Гарри, Питер. Ему год.       Гарри. Маленький. Тёплый. Тянул ручки. Смотрел и улыбался. Не знал ничего.       Не думать.       Питер оправдывался. Или обвинял. Какая разница. Сириус смотрел на свои руки — они лежали на коленях, бледные, чужие. На левом предплечье алела рана от взрыва. Скоро здесь будет метка. Или уже есть? Он не помнил.       Всё равно.       — У меня не было выбора, — донеслось до него.       Выбор.       Странное слово. Что-то знакомое. Когда-то давно у него был выбор. Он выбрал Джеймса. Выбрал Римуса. Выбрал Гарри. Выбрал.       Выбрал. И посмотри, что вышло.       — Ты прав, — сказал он. Голос всё ещё был не его. — У меня было всё. И я всё потерял.       Из-за себя.       Какая разница.       Питер замолчал. Смотрел на него. Что-то в его лице изменилось. Сириус не понял, что именно. Он вообще ничего не понимал. Он устал. Ему хотелось лечь. Свернуться. Закрыть глаза. Исчезнуть.       — Ты знаешь, что самое страшное? — слова шли сами, как вода из крана, — я не могу тебя ненавидеть.       Не могу. Не получается. Слишком пусто.       Я сам во всём виноват. Я согласился. Я пошёл. Я попался. Я подвёл.       Я.       Я.       Я.       — Ты просто стал последним гвоздём, — сказал он. — Но гроб построил я сам.       Гроб. Смешное слово. Кто-то умер. Все умерли. Римус умер.       Нет. Не думать.       Питер стоял у двери. Кажется, он что-то сказал — про одежду, про собрание, про то, что ему жаль. Сириус не слушал. Дверь закрылась. Тишина.       Он остался один.       Чёрная мантия лежала на кровати. Он смотрел на неё и не видел. Пальцы сами коснулись ткани — гладкая, холодная. Как кожа змеи. Как подвал. Как всё в этом доме.       Я надену это.       Я пойду туда.       Я буду стоять среди них.       Мысли текли медленно, как густая вода. Ни одна не задерживалась надолго.       Он свернулся калачиком, прижимая мантию к груди, как ребёнок прижимает одеяло. Закрыл глаза. Темнота была такой же, как за открытыми веками.       Где-то далеко Гарри спит. Не знает ничего. Маленький. Тёплый.       Не думать.       Не думать.       Не…       Он не заметил, как уснул. Просто темнота сомкнулась, тёплая и безразличная, и он провалился в неё, всё ещё сжимая в руках чужую мантию.       Ему ничего не приснилось. Только чернота. Ни голосов, ни лиц, ни воспоминаний. Ничего. Может быть, это и было милосердием.       Дверь распахнулась с грохотом.       — Ты ещё не готов?!       Крик ударил по ушам, выдирая его из сна. Беллатриса стояла на пороге, высокая, прямая, с горящими глазами. Её голос был резким, как хлыст.       — Быстро! Собирайся и приведи себя в порядок! Тёмный Лорд уже собирает всех, а ты валяешься тут, как…       Она осеклась, разглядывая его — скрюченного на кровати, голого, с серым лицом и спутанными волосами. И усмехнулась. Не зло. Скорее, как смотрят на забавного зверька.       Сириус вздрогнул. Не от слов, от крика. Громкий звук. Как тогда. Как в детстве. Матушка кричала так же. Он сел на кровати, пытаясь заставить тело слушаться. Ноги не держали. Руки дрожали.       Встать. Одеться. Быстро. Она ждёт. Она рассердится.       Нельзя, чтобы она сердилась.       Мысли обрывочные, чужие. Как будто кто-то вложил их в голову. Он натянул чёрную мантию — ту самую, которую принёс Питер. Ткань скользнула по коже, холодная и гладкая. Пальцы не слушались, путались в складках, не могли застегнуть пуговицы. Он бросил попытки. Какая разница.       Повернулся к Беллатрисе.       Она окинула его взглядом с головы до ног, и на её лице появилась та самая улыбка, которую он помнил с детства. Снисходительная. Почти ласковая.       — Ох, пупсик, — протянула она. — Ты выглядишь просто ужасно.       Она достала палочку. Сириус невольно вздрогнул — тело помнило то, что разум уже не пытался осмыслить. Палочка. Боль. Круцио. Он сжался, ожидая…       Но Беллатриса лишь рассмеялась.       — Не бойся, глупый. Я просто приведу тебя в порядок. Нельзя же показываться Лорду в таком виде.       Она взмахнула палочкой, и Сириус почувствовал, как тёплая волна прошла по телу. Заклятия, одно за другим, скользили по коже, скрывая синяки, убирая грязь, распутывая волосы. Ощущение было странным, почти приятным и от этого ещё более неправильным.       — Так намного лучше, — довольно произнесла Беллатриса. — Посмотри на себя.       Она указала на высокое зеркало в углу комнаты. Сириус повернулся.       Из зеркала на него смотрел незнакомец.       Человек в чёрной мантии Пожирателя Смерти. Чистый, причёсанный, с бледным лицом и пустыми глазами. Синяки исчезли, ссадины разгладились, даже открытая рана на предплечье стала почти незаметна. Беллатриса постаралась. Но под этой новой, чистой кожей, где-то глубже, боль никуда не ушла. Она просто затаилась.       Запястья всё ещё помнили железо цепей — фантомное давление, которое то возникало, то исчезало, как эхо далёкого грома. Плечи помнили, как их выкручивали. Бёдра — как их сжимали чужие пальцы. Тело больше ему не принадлежало. Оно было картой, на которой кто-то другой нарисовал свои отметины, и никакая магия не могла стереть эту память.       Он поднял руку — человек в зеркале сделал то же самое. Это был он. И одновременно не он. Тот Сириус, который когда-то смеялся, шутил, любил, — его больше не существовало. Вместо него стоял этот. Чужой. Пустой. В чёрном. С невидимыми ранами под кожей.       Вот кем я стал.       Вот что от меня осталось.       Беллатриса подошла сзади и положила руки ему на плечи. Сириус ничего не почувствовал. Ни тепла, ни отвращения. Только тупое, далёкое эхо боли, как будто тело помнило то, что разум уже отказывался осознавать.       — Ну вот, — сказала она, встречаясь с ним глазами в зеркале. — Настоящий Блэк. Я всегда знала, что ты к нам вернёшься. Кровь не обманешь.       Он ничего не ответил. Просто смотрел в глаза своему отражению и не узнавал их. Беллатриса ещё секунду разглядывала его, а потом отстранилась.       — Пойдём. Лорд ждёт.       Она вышла, цокая каблуками. Сириус остался стоять перед зеркалом. Человек в чёрном смотрел на него. Он смотрел в ответ. И никто из них не знал, что сказать.       Беллатриса выжидающе стояла за дверью.       — Ты идёшь? — нетерпеливо сказала она.       Сириус опять вздрогнул от её тона и пошёл к ней.       — Отлично! Я так рада за тебя! — искренне радуясь, пролепетала она. — Идём скорее! Наверное, уже все собрались!       Ноги всё ещё не слушались его. Сириус старался идти за ней и не отставать. Она время от времени поворачивалась и контролировала его, будто он мог сбежать в любой момент.       Сбежать. Куда? Уже некуда бежать. Уже всё кончено.       Она провела его до большого зала. В центре стоял длинный стол. Вдоль стен горели факелы, отбрасывая на лица присутствующих дрожащие тени. Во главе сидел он. Волдеморт. Он выглядел… довольным. Ещё бы. У него всё получилось. Сириус не разглядывал всех, кто сидел по бокам от стола. У него не было на это сил. Только тени. Только силуэты. Кто-то из них — Рабастан? Беллатриса? Питер? — смотрел на него. Какая разница. Его взгляд встретился с Волдемортом.       — Сириус. Подойди сюда.       Голос был слишком нежным, слишком добрым. Так не говорят с пленниками.       Так говорят с… с кем? С сыном? С наследником?       Мысль лопнула, не успев оформиться. Сириус неуклюже направился к нему, чувствуя на себе взгляды — чужие, равнодушные, любопытные. Какая разница.       Волдеморт поднялся и протянул ему руку. Белая, длинная, как у статуи. Сириус взял её. И возненавидел себя за это.       Опять. Как тогда. Он протянул руку, и я взял ее. И сейчас.       Волдеморт аккуратным движением закатал рукав его мантии и обнажил предплечье. Заклятие Беллатрисы скрывало рану, кожа выглядела чистой, гладкой, нетронутой. Но Сириус всё равно чувствовал её. Она была там, под тонкой плёнкой магии, — рваная, глубокая, ещё не зажившая. Место, где осколок рассёк плоть в заброшенном доме. Место, которое теперь будет носить знак его падения.       — Посмотрите на него, — произнёс Волдеморт, обращаясь к собравшимся, и голос его разнёсся под сводами зала. — Сириус Блэк. Наследник древнейшего рода. Гордость Гриффиндора. Хранитель Поттеров. — Он сделал паузу, и в этой паузе было больше яда, чем в любых словах. — Он прошёл через многое, чтобы оказаться здесь. Через боль. Через сомнения. Через гордыню. Но посмотрите на него теперь. Он здесь. С нами.       По залу пробежал одобрительный шёпот. Беллатриса сияла, подавшись вперёд, как ребёнок, которому вот-вот покажут фокус. Рабастан откинулся на спинку стула, и его улыбка была ленивой и довольной. Питер сидел где-то в дальнем конце стола и не поднимал глаз.       — Я долго ждал этого момента, — продолжил Волдеморт, и теперь его голос стал тише, интимнее, предназначенным только для одного человека. — Ты был упрям, Сириус. Очень упрям. Но я знал, что ты придёшь. Знал с того самого дня, как ты отказался от моего кольца в особняке твоей матери.       Он поднял палочку. Кончик её коснулся предплечья — того самого места, где под заклятием пряталась рана.       Боль пришла не сразу. Сначала — странное онемение. Потом — жжение, глубокое, под кожей, в мышцах, в кости. Оно нарастало медленно, неотвратимо, и Сириус смотрел, как на его предплечье проступает Чёрная Метка. Линии, изогнутые, как змея, выползали из ниоткуда, врезаясь в кожу, въедаясь в неё навсегда. Чёрное на бледном. Тьма на свете.       — Вот, — тихо произнёс Волдеморт, и его голос звучал почти благоговейно. — Это знак верности. Знак семьи. Ты носишь его теперь, Сириус. Как носил твой брат.       Реджи. Реджи тоже носил. А потом…       Мысль оборвалась. Не закончилась — просто исчезла.       Волдеморт убрал палочку. Метка пульсировала на коже, живая, чёрная, уродливая.       — Добро пожаловать домой, — произнёс он. — Теперь ты там, где всегда должен был быть. Среди своих. Среди семьи.       Семья.       У меня была семья. Джеймс. Лили. Гарри. Римус.       Римус мёртв. Джеймс и Лили…       Нет. Не думать.       Волдеморт приблизился к нему и обнял его.       Движение было плавным, почти отеческим. Белые длинные пальцы легли на плечи, сомкнулись за спиной, и Сириус оказался прижатым к груди Тёмного Лорда. От него пахло холодом. Чем-то древним, как старая могила, и одновременно живым, как змея, свернувшаяся под камнем. Объятие длилось всего несколько секунд, но Сириусу они показались вечностью.       Он не ответил. Не обнял в ответ, но и не отшатнулся. Просто стоял, как кукла, пока чужие руки держали его. И ненавидел себя за то, что не испытывал ничего. Даже отвращения. Даже страха. Только пустоту.       Волдеморт отстранился и посмотрел на него с тем же странным, почти нежным выражением.       — Ты сломался красиво, Сириус, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только он один. — Я видел многих. Но ты… ты был достоин моего терпения.       Он повернулся к залу.       — Поприветствуйте нового брата! — произнёс он громко, и голос его разнёсся под сводами. — Сегодня он докажет нам свою верность.       По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то хлопнул по столу. Беллатриса издала короткий ликующий смешок.       — А теперь садись, — продолжил Волдеморт, указывая на свободное место за столом. — Сегодня у нас важная миссия. Думаю, тебе будет… интересно.       Миссия.       Какая миссия.       Какая разница.       Сириус сел. Ноги подкосились, и он почти упал на стул, дерево скрипнуло под ним. На него смотрели со всех сторон. Беллатриса сияла. Рабастан… он чувствовал его взгляд, тяжёлый, собственнический, но не поднял головы. Не хотел видеть. Не хотел знать.       Я здесь. Я один из них.       Что дальше?       Он не знал. И уже почти не хотел знать. Где-то под кожей всё ещё ныли запястья. Где-то в глубине груди всё ещё звучал голос: «Лучше бы ты умер тогда». Но снаружи было тихо. Снаружи был только чужой зал, чужие люди и чужая метка на его руке.       И Волдеморт во главе стола, который смотрел на него с довольной, почти отеческой улыбкой. Как на сына. Как на трофей. Как на доказательство того, что даже лучшие сдаются.       — Мы долго ждали этого дня.       Голос Волдеморта разнёсся под сводами зала, спокойный, уверенный, проникающий в каждую щель, в каждую голову. Факелы на стенах дрогнули, будто сам огонь склонился перед ним.       Все Пожиратели подняли головы. Кто-то подался вперёд в нетерпении, кто-то замер, сложив руки на столе. Но Сириус всё ещё смотрел в стол. На тёмную поверхность дерева, на царапину, похожую на трещину, на отражение факелов. Он не хотел ещё раз встречаться с ним взглядом. Не хотел видеть это лицо, бледное, нечеловеческое, с глазами, которые видели всё. Но он чувствовал — Волдеморт смотрит на него. Только на него.       — Сегодня, — продолжил Волдеморт, и голос его стал громче, торжественнее, — сегодня тот единственный, кто стоит между нами и нашим могуществом… погибнет. Навсегда.       По залу прошёл восторженный гул.       Сириус слышал эти звуки как сквозь толщу воды, далёкие, приглушённые, не имеющие к нему отношения. Он не понимал, о чём говорит Волдеморт. Или не хотел понимать.       — Пророчество, — произнёс Тёмный Лорд, и голос его стал мягче, но от этого не менее опасным, — говорило о ребёнке. О мальчике, который однажды сможет меня уничтожить. Но пророчества — это всего лишь слова. А слова можно… стереть. Вместе с теми, кто их произносит. И с теми, кто мог бы их исполнить.       Ребёнок. Мальчик. Пророчество.       О чём он?       Какая разница.       — После сегодняшнего дня, — Волдеморт медленно обвёл взглядом сидящих за столом, и его глаза на мгновение задержались на Сириусе, — нас уже ничто не остановит. Ни пророчества. Ни Орден. Ни Дамблдор.       Он замолчал, позволяя тишине налиться предвкушением. А потом повернулся к Сириусу.       — Меня сопроводит на эту миссию наш новый брат, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, почти ласковая гордость. — Сириус Блэк. Пусть докажет свою верность. Пусть докажет, что его гриффиндорская преданность теперь принадлежит не тем, кто его предал, а тем, кто его принял.       Верность. Преданность.       У меня была верность? У меня была преданность? Джеймс. Лили. Гарри. Римус. Они доверяли.       Римус мёртв.       Все мертвы. Или будут мертвы.       Я не хочу знать.       Волдеморт всё ещё смотрел на него. И все остальные тоже. Он чувствовал их взгляды — десятки глаз, устремлённых на него. Любопытство. Насмешка. Предвкушение. Рабастан улыбался, лениво и довольно. Беллатриса сияла, как будто это был её личный триумф.       — Мы выдвигаемся через час, — сказал Волдеморт. — Будь готов к этому времени. Остальные могут быть свободны.       По залу прошёл гул. Стулья заскрипели. Пожиратели поднимались, переговаривались, расходились. Беллатриса прошла мимо и на секунду коснулась его плеча, легко, почти нежно.       А потом рядом с ним остановился кто-то ещё. Сириус не поднял головы, но узнал этот запах. Смесь дорогих духов и чего-то животного, мускусного. Рабастан.       — О-о, — протянул он, и его голос был тихим, тягучим, предназначенным только для него одного. — Посмотрите-ка на это. Сириус Блэк. Пожиратель Смерти. Сидит за нашим столом, в нашей форме. С нашей меткой.       Он обошёл стул Сириуса, медленно, как хищник, разглядывающий добычу, и остановился прямо за его спиной. Сириус чувствовал его присутствие кожей, каждой клеткой, которая ещё помнила. Но не обернулся. Не пошевелился.       — Знаешь, — продолжил Рабастан, и его дыхание коснулось затылка Сириуса, — я видел тебя разным. Видел, как ты висел вниз головой и огрызался. Видел, как ты корчился на полу и всё равно смотрел с вызовом. Но таким… — Он склонился ниже, почти к самому уху. — Таким ты мне нравишься гораздо больше. Тихим. Послушным.       Он был там. В том доме. Он поймал меня. Он смотрел.       Какая разница. Всё равно.       Рука Рабастана легла на спинку стула, почти касаясь плеча Сириуса.       — Ты всегда был красивым, Блэк, — произнёс он, и в его голосе появилась та самая интонация, ленивая, собственническая. — Но сейчас… сейчас ты выглядишь особенно… аппетитно. Может, это форма тебе идёт. А может, просто тишина. Когда ты не огрызаешься, ты гораздо приятнее. Меньше слов — больше… возможностей.       Он провёл пальцем по краю воротника мантии Сириуса, едва касаясь, почти невесомо. Движение было почти интимным, и от него по коже побежали мурашки. Не от страха. Не от отвращения. Просто тело ещё помнило прикосновения, которых разум уже не различал.       — Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего? — прошептал Рабастан. — Твои глаза. Даже сейчас, даже пустые, они всё равно красивые. Я помню, как они смотрели на меня тогда. Столько злости. Столько огня. А теперь… — Он усмехнулся. — Теперь в них ничего нет. И это, пожалуй, самое прекрасное зрелище из всех.       Сириус молчал. Слова проходили сквозь него, как вода сквозь пальцы, и не оставляли следа. Где-то далеко, в другой вселенной, кто-то, может быть, сжал бы кулаки. Кто-то, может быть, ответил бы. Но не он. Он просто сидел и ждал, когда это закончится.       Рабастан выпрямился и, проходя мимо, на секунду задержал руку на его плече — на этот раз не на спинке стула, а прямо на плече. Его рука была тёплой и тяжёлой.       — Что ж, добро пожаловать в семью, Блэк, — сказал он. — Надеюсь, мы с тобой ещё… пообщаемся. Без лишних глаз. Узнаем друг друга поближе.       Он ушёл, и его шаги растворились в гуле голосов. Сириус остался сидеть. Слова упали в пустоту и исчезли, не оставив следа. Зал опустел. Только факелы всё так же дрожали, и тени плясали на стенах, и длинный стол был залит светом, и в этом свете, во главе, всё ещё сидел Волдеморт. И смотрел на него.       — Подойди, — произнёс он наконец.       Сириус поднялся. Ноги всё ещё не слушались, но он заставил их двигаться. Шаг, ещё шаг. Пока он не остановился рядом с креслом Тёмного Лорда.       — Ты хорошо справляешься, — сказал Волдеморт. — Лучше, чем многие. Я видел, как ломаются люди. Большинство кричат, умоляют, пытаются торговаться. А ты… ты просто принял. Это редкий дар.       Дар. Принял. Я ничего не принимал. Я просто… перестал.       Какая разница.       — Через час мы отправимся в Годрикову Впадину, — продолжил Волдеморт. Голос его был спокойным, будничным, как будто он говорил о погоде. — Ты знаешь это место. Ты был там много раз. Ты видел этот дом. Ты держал на руках этого ребёнка. И теперь ты увидишь его снова. В последний раз.       Годрикова Впадина.       Гарри.       Сириус знал этот дом. Знал каждую комнату, каждую ступеньку на лестнице, каждую половицу, которая скрипит. Он помнил, как Джеймс показывал ему детскую — «смотри, Бродяга, тут будет жить оленёнок». Помнил, как Лили поила его чаем на кухне и смеялась над какой-то глупостью. Помнил, как держал Гарри на руках в гостиной, у камина, и маленькие пальчики цеплялись за его палец, а тёплые зелёные глаза смотрели снизу вверх с абсолютным, безоговорочным доверием.       Я иду туда с Ним.       Что-то внутри Сириуса дёрнулось, не мысль, не чувство, а их тень, слабое, далёкое эхо того, что когда-то было надеждой. Или страхом. Или любовью. Он уже не различал. Но это что-то заставило его поднять голову и встретиться взглядом с Волдемортом.       — Да, — произнёс Тёмный Лорд, и его губы растянулись в тонкой улыбке. — Ты понял. Я вижу, ты понял. Именно туда мы и направляемся. Именно там сегодня всё закончится.       Нет. Нет, пожалуйста. Не это. Всё что угодно, только не…       Но вслух он ничего не сказал. Даже не попытался. Слова умерли где-то в горле, так и не родившись. Он просто стоял и смотрел в глаза Волдеморту, и в этих глазах не было ни жалости, ни триумфа. Только холодное, бесконечное терпение.       — Я даю тебе шанс доказать свою верность, Сириус, — сказал Волдеморт. — Не словами. Действием. Ты пойдёшь со мной. Ты увидишь всё своими глазами. И когда это закончится, ты больше не будешь прежним. Ты будешь моим. Полностью. Навсегда.       Я уже не прежний. Я уже никто.       Но Гарри… Гарри…       — Ты можешь идти, — Волдеморт взмахнул рукой. — Будь готов через час.       Сириус развернулся и пошёл к выходу. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Тело двигалось само, без участия разума. Он вышел в коридор, и факелы проводили его дрожащим светом. Он не знал, куда идти. Не знал, где его комната. Не знал, сколько времени осталось. Он просто шёл, пока ноги не остановились сами.       Гарри.       Маленький. Тёплый. Тянул ручки. Смотрел и улыбался.       Я знаю, где он спит. Я знаю, как скрипит половица у его кроватки. Я знаю, как пахнет в его комнате — молоком и детской присыпкой.       Я иду туда, где он.       Я иду туда, чтобы смотреть, как его убьют.       Он прижался лбом к холодной каменной стене и закрыл глаза.       Я ничего не могу сделать. Я никто.       Но если есть хоть что-то… хоть что-то, что ещё осталось…       Он не закончил мысль. Просто стоял в коридоре, прижимаясь лбом к камню, и ждал. Час. Всего час.

***

      Час прошёл. Или, может быть, не час. Сириус не знал. Время снова перестало существовать, растворилось в тишине коридора, в холодном камне, к которому он прижимался лбом. Он не двигался. Не думал. Просто ждал.       Шаги раздались внезапно, лёгкие, почти бесшумные. Он узнал их сразу. Волдеморт.       — Пора, — произнёс Тёмный Лорд, останавливаясь рядом. — Ты готов?       Сириус оторвал лоб от камня и выпрямился. Готов? Он не был готов. Он никогда не будет готов. Но какая разница. Он просто пошёл следом, как шёл всегда, как шёл всю эту бесконечную ночь. Потому что его вели. Потому что выбора не было.       Они вышли из особняка. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, влажный, пахнущий прелой листвой и далёким дымом. Где-то высоко над головой горели звёзды, равнодушные, далёкие, такие же, как всегда. Сириус поднял голову и посмотрел на них. Когда-то они казались ему прекрасными. Теперь — просто точки на чёрном фоне.       Волдеморт протянул ему руку. Белую, длинную, как ветка мёртвого дерева.       — Держись, — сказал он.       Сириус взял его за руку. Пальцы сомкнулись вокруг холодной ладони, и он ненавидел себя за это. Как и за всё остальное.       Мир сжался. Воздух выбило из лёгких, тело скрутило в невидимую спираль, и на одно бесконечное мгновение Сириус перестал существовать — не было ни тела, ни мыслей, ни метки на руке, ни голоса в голове. Только темнота.       А потом — удар. Земля под ногами. Твёрдая, настоящая.       Годрикова Впадина.       Сириус узнал её сразу, узнал этот воздух, этот запах травы и далёкого дыма из чьей-то печной трубы. Узнал эту тишину, глубокую, ночную, уютную. Когда-то он любил эту тишину. Сейчас она душила его.       Волдеморт пошел прямо. Сириус попытался сделать шаг за ним и не смог. Ноги просто… отказались. Не слушались. Не хотели. Они знали, куда он пришёл. Они знали, что он собирается сделать, или что собираются сделать с ним. И они отказались в этом участвовать.       Волдеморт обернулся и посмотрел на него, без гнева, без удивления. Как на забавную мелочь.       — О, Сириус, — произнёс он почти ласково. — Ты до сих пор сопротивляешься. Даже сейчас. Даже когда сам знаешь, что уже всё решено. Это похвально. И абсолютно бесполезно.       Он поднял палочку — лёгкое, почти небрежное движение.       — Империо.       Сириус почувствовал, как заклятие накрыло его, как тёплое одеяло. Сознание заволокло туманом, и на одно блаженное мгновение всё исчезло: боль, страх, вина. Пустота стала не просто пустотой, а покоем. Тихим, глубоким, манящим. Всё хорошо. Всё правильно. Ты в безопасности.       А потом его ноги начали двигаться.       Сами по себе. Без его воли. Без его участия. Он смотрел на них со стороны, как на чужие, и ничего не мог сделать. Они шли. Они несли его вперёд. Вслед за Волдемортом. К дому.       Нет. Нет, пожалуйста. Я не хочу. Я не хочу идти туда. Я не хочу видеть. Я не хочу знать.       Но ноги шли. Шаг за шагом. По знакомой улице. Мимо старой церкви. Мимо живой изгороди. Мимо калитки.       Я иду с Ним. Я веду Его к ним.       Дом.       Маленький, уютный, с остроконечной крышей и светящимся окном на втором этаже. Там горел свет. В детской. Лили, должно быть, только что уложила Гарри. Или ещё не уложила. Может быть, пела ему колыбельную. Может быть, держала на руках.       Они ещё там. Ещё живые. Ещё не знают. Ещё не знают, что я…       Волдеморт остановился у двери. Поднял руку и трижды ударил костяшками пальцев по дереву. Тук. Тук. Тук. Звук был спокойным, размеренным, как будто пришёл сосед за солью или друг на чай. Как будто это был обычный вечер. Как будто ничего страшного не могло случиться.       Он стучит. Он стучит в дверь. Как гость. Как друг. Как…       Мысль оборвалась. Внутри дома послышались шаги. Быстрые, лёгкие. Джеймс. Он всегда ходил так. Уверенно, не оглядываясь. Он не ждал беды. Он открывал дверь сотни раз. Наверное, он думал, что это соседка. Или кто-то из Ордена с новостями. Или…       Дверь открылась.       На пороге появился Джеймс, в домашней рубашке, без палочки, с засученными рукавами. Должно быть, только что помогал Лили укладывать Гарри. Должно быть, собирался заварить чай. Должно быть, он был счастлив.       Он замер. Его рука всё ещё держалась за дверной косяк. Он смотрел на Волдеморта, и его лицо менялось, побледнело, потом застыло. В глазах появилось то, чего Сириус никогда в них не видел. Страх. Не за себя — за них. За Лили. За Гарри. А потом он перевёл взгляд.       И увидел Сириуса.       Их глаза встретились.       В этот момент Сириус захотел умереть. Не так, как раньше, абстрактно, пусто, фоном. А по-настоящему. Каждой клеткой. Всей душой. Провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Рассыпаться в пыль. Чтобы не видеть, как лицо Джеймса меняется, от непонимания к ужасу, от ужаса к осознанию. Это осознание было страшнее любого заклятия. Оно разворачивалось в его глазах медленно, мучительно.       Джеймс увидел метку. Чёрную, уродливую, живую — она выглядывала из-под рукава мантии. Увидел чёрную мантию Пожирателя. Увидел пустые, мёртвые глаза друга, того самого друга, с которым они были братьями. Который должен был защищать их. Который стоял теперь за спиной Тёмного Лорда у порога его дома.       Нет. Нет, нет, нет, нет. Пожалуйста. Не смотри на меня так. Не смотри. Я не хотел. Я никогда не хотел. Я предал тебя. Я предал всех. Я привёл его к твоей двери. Я стою здесь, в этой мантии, с этой меткой, и я ничего не могу сделать. Ничего.       Губы не шевелились. Голоса не было. Только взгляд, и в этом взгляде было всё. Вся боль, которую он не мог выкрикнуть. Вся вина, которую он не мог выразить. Вся любовь, которую он не мог защитить. Джеймс смотрел на него, и Сириус молился, не Богу, не Мерлину, а просто в пустоту, чтобы тот отвёл глаза. Чтобы он закричал. Чтобы он проклял его. Чтобы он хоть что-то сделал, что угодно, кроме этого молчания.       Но Джеймс смотрел. И в его взгляде Сириус видел это, он не мог не видеть, это врезалось в память навсегда. Не было ненависти. Только боль. Только горе. И что-то ещё — странное, горькое понимание. Как будто он говорил: «Я знаю. Я вижу. Это не ты.».       Или Сириусу просто хотелось так думать. Он уже не знал, где правда, а где вымысел. Может быть, Джеймс просто не успел его возненавидеть. Может быть, смерть пришла слишком быстро.       — Сириус… — прошептал Джеймс.       Это было последнее, что он сказал. Последнее слово, которое сорвалось с его губ. Не «Лили». Не «Гарри». Не «бегите». А его имя. Имя друга. Имя предателя. Имя брата.       Он позвал меня. Он умирает, и он позвал меня. Меня. Почему меня? Я не заслужил. Я привёл его сюда. Я должен был умереть первым. Почему не я? Почему…       Волдеморт поднял палочку, лёгким, почти элегантным движением, как дирижёр перед началом симфонии.       — Авада Кедавра.       Зелёная вспышка. Яркая, как молния. Она ударила Джеймса в грудь, и он упал навзничь, на порог собственного дома. Не пошатнулся, не попытался увернуться, не вскрикнул. Его тело ударилось о деревянный пол прихожей, и звук этот был глухим, страшным, неправильным.       Сириус стоял и смотрел. Империус всё ещё держал его. Ноги не двигались. Руки не поднимались. Глаза не закрывались. Он видел всё. Он видел, как Джеймс лежит на пороге, неловко, неестественно, с открытыми глазами. Он видел, как ветер с улицы шевелит его волосы, те самые непослушные волосы, которые никогда не приглаживались. Он видел, как очки сползли набок и треснули. Кто-то должен их поправить. Кто-то должен закрыть ему глаза. Кто-то должен…       Я. Это должен быть я. Я должен был защищать его. Я должен был умереть вместо него. Почему я жив? Почему я всё ещё жив?       Внутри что-то кричало. Не голос, глуше, ниже. Как раненое животное. Как зверь, попавший в капкан. Оно рвалось наружу, раздирая грудную клетку изнутри. Но снаружи было тихо. Снаружи был только он — кукла в чёрной мантии, с меткой на руке, с пустыми глазами. Он стоял и смотрел. И ничего не мог сделать.       Джеймс.       Мёртв.       Из-за меня.       Я привёл его сюда. Я стоял и смотрел. Я ничего не сделал.       Ничего.       Ничего.       Ни…       Мысль не закончилась. Она просто оборвалась. Как оборвалась жизнь Джеймса. Волдеморт перешагнул через тело так, как перешагивают через порог, и направился к лестнице. А Сириус стоял над телом лучшего друга и не мог даже упасть на колени. Не мог даже заплакать. Не мог даже закрыть ему глаза. Только смотреть. Только помнить. Только умирать внутри, раз за разом, бесконечно.       Ноги сами понесли его следом за волдемортом. В дом. По лестнице. К свету.       Лили.       Она стояла на пороге детской, заслоняя собой дверь. За её спиной, в кроватке, тихо хныкал Гарри. Лили была без палочки, она, должно быть, оставила её внизу, когда бежала к сыну. Но она стояла. Прямая. Гордая. С глазами, полными ужаса и решимости.       В одной руке она что-то сжимала. Сириус не понял, что именно. Просто маленький блестящий предмет. Она смотрела на Волдеморта, но потом, на одно короткое, бесконечное мгновение, её глаза нашли его.       Сириус замер. Империус всё ещё держал его, но этот взгляд пробил заклятие насквозь. Зелёные глаза. Яркие, как весенняя листва. Те самые глаза, которые когда-то смотрели на него с лестничной площадки Хогвартса и говорили: «Ты можешь выбрать, кем стать». Сейчас в них было что-то другое. Не гнев. Не обвинение.       Сириус. Ты здесь. Ты жив. Помоги мне. Пожалуйста. Помоги ему.       Эти слова не были произнесены. Но он услышал их. Так ясно, как будто она кричала.       Я не могу. Я ничего не могу. Я предал вас. Я привёл его сюда. Я…       — Отойди, женщина, — произнёс Волдеморт, и голос его был почти ленивым. — Я пришёл не за тобой. Мне нужен только мальчик. Отдай его, и останешься жить.       Лили перевела взгляд на него. Пальцы её крепче сжали блестящий предмет в руке.       — Нет, — ответила она, и голос её дрожал, но не ломался. — Только через мой труп.       — Глупая, — произнёс Волдеморт почти с сожалением. — Ты могла бы жить. У тебя был выбор.       Она не ответила. Только выпрямилась ещё больше, заслоняя собой дверь, и Сириус увидел, как побелели её пальцы. Она что-то держала. Что-то важное. Что-то, что она пыталась спрятать.       Волдеморт поднял палочку.       — Авада Кедавра.       Зелёная вспышка. Лили пошатнулась. Её рука разжалась, и блестящий предмет упал на пол, тихо, почти беззвучно. Она рухнула, как подкошенная, заслоняя собой дверь даже после смерти. Даже мёртвая. Даже сейчас.       И что-то внутри Сириуса взорвалось.       Он смотрел на неё, на рыжие волосы, рассыпавшиеся по полу, на пальцы, которые только что сжимали что-то важное, на её лицо, застывшее в последнем, отчаянном выражении. Она не отступила. Она не сбежала. Она умерла, защищая своего сына. А он — он стоял и смотрел. Стоял и ничего не делал. Стоял и позволял этому случиться.       Хватит.       Хватит, хватит, хватит.       Она умерла. Она умерла, а я жив. Почему я жив? Почему не я?       Я не могу её спасти. Но я могу попытаться спасти его.       Я должен.       Ради неё. Ради Джеймса. Ради…       Он не закончил мысль. Не было времени. Волдеморт уже шагнул к кроватке, перешагнул через тело Лили так же, как перешагнул через Джеймса. Как через мусор. Как через ничто.       И Сириус сорвался с места. Он сам. Его воля. Его решение. Первое за долгое, долгое время. Империус треснул, как лёд под ударом, и осыпался. Он бросился вперёд, заслоняя кроватку, раскинув руки, как Лили за секунду до смерти.       — Нет!       Его голос — его собственный, хриплый, сорванный голос — ударился о стены детской. Гарри заплакал громче. Волдеморт остановился. На его лице мелькнуло удивление, искреннее, почти человеческое.       — Надо же, — произнёс он. — Не многие могут победить мой Империус. А я ведь почти поверил, что ты сдался до конца. Впечатляет. Но бесполезно.       Он взмахнул палочкой, небрежно, почти лениво, и Сириуса отбросило к стене. Удар выбил воздух из лёгких. Он рухнул на пол, как тряпичная кукла, и что-то хрустнуло в боку. Перед глазами плыло. Но он видел. Видел, как Волдеморт снова поднимает палочку. Видел кроватку. Видел Гарри, маленького, ничего не понимающего, смотрящего на всё это зелёными глазами Лили. Зелёными, как у матери. Как у женщины, которая только что отдала жизнь за него.       Гарри. Прости. Я пытался. Я правда пытался.       Но я опять не смог.       Я никогда ничего не мог.       — Авада Кедавра, — произнёс Волдеморт.       Зелёный свет залил комнату, яркий, неестественный, как молния, ударившая не с неба, а из палочки. Он отразился в стёклах детской, в блестящих глазах Гарри, в расширенных зрачках Сириуса. На одно бесконечное мгновение мир стал зелёным — всё, что было, всё, что осталось.       А потом —       Взрыв.       Не звук — нечто большее. Как будто сама реальность треснула и разлетелась на осколки. Сириуса вдавило в стену с такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Перед глазами вспыхнуло и погасло. Комната содрогнулась до основания, зазвенели стёкла, пошатнулась кроватка, с полки посыпались игрушки. Тот самый гиппогриф, подаренный Сириусом, упал на пол.       А потом наступила тишина. Глубокая. Абсолютная. Как в подвале. Как в могиле.       Сириус лежал на полу и не мог пошевелиться. Тело не слушалось, оглушённое, разбитое, чужое. В ушах стоял звон. Перед глазами плыли тёмные пятна. Он не понимал, что произошло. Он видел только зелёный свет, он всё ещё стоял перед глазами, как отпечаток, как ожог. Он слышал только крик, короткий, страшный, оборвавшийся на полуноте. Чей это был крик? Волдеморта? Гарри? Его собственный? Он не знал.       Гарри. Гарри. Где Гарри? Что с ним? Он…       Он заставил себя поднять голову. Движение отозвалось болью во всём теле, рёбра ныли, рука не слушалась. Но он поднялся.       Волдеморта не было.       Только пустое пространство там, где он стоял секунду назад. Только тлеющий след на полу, чёрный, обугленный, как от удара молнии. Только дым, медленно поднимающийся к потолку. И больше ничего.       Исчез. Он исчез. Как… почему…       А потом он услышал плач.       Тихий, прерывистый, жалобный. Гарри плакал. Не кричал, просто плакал, как плачут дети, когда напуганы, когда не понимают, что случилось, когда хотят, чтобы кто-то пришёл и взял их на руки.       Жив.       Он жив. Гарри жив. Как? Почему? Какая разница. Он жив. Он жив. Он жив.       Сириус попытался встать. Руки дрожали, подгибались. Он опёрся на стену, на пол, на что-то ещё, и поднялся. Шаг. Ещё шаг. Ноги не слушались, но он заставлял их двигаться. К кроватке. К Гарри.       Малыш сидел, вцепившись пальчиками в прутья кроватки, и плакал. На его лбу, чуть выше брови, там, где коснулся зелёный свет, алела рана. Тонкая, как порез от ножа, но не глубокая. Кровь уже запеклась. Глаза — зелёные, как у Лили, — смотрели на Сириуса сквозь слёзы. Он был жив.       Сириус стоял над кроваткой и смотрел на него. Руки сами потянулись вперёд, инстинктивно, почти против воли, чтобы поднять, прижать к себе, успокоить. Пальцы почти коснулись одеяльца.       И замерли.       Нет. Я не могу. Я не имею права.       Он отдёрнул руки, будто обжёгшись. Посмотрел на них — на бледные, дрожащие пальцы, на метку, черневшую под закатанным рукавом. Этими руками он взял руку Волдеморта. Этими руками он принял метку. Эти руки не спасли Джеймса. Не спасли Лили. Они ничего не сделали. Они просто висели, как плети, пока умирали его друзья.       Я грязный. Я испорченный. Я предатель. Если я прикоснусь к нему, я… я не знаю. Я запятнаю его. Я всё испорчу. Я всегда всё порчу.       Гарри плакал громче. Тянулся к нему, маленький, перепуганный, ничего не понимающий. Он не знал, что Сириус предатель. Он не знал, что Сириус привёл сюда Тёмного Лорда. Он просто видел знакомое лицо, того самого человека, который когда-то держал его на руках, дарил игрушки, смеялся. Он ждал, что его возьмут. Ждал защиты.       А Сириус стоял и не мог.       Слёзы текли по его лицу. Он не замечал их. Внутри что-то кричало, глухо, надрывно, но снаружи был только он, кроватка и плачущий ребёнок.       — Прости, — прошептал он одними губами. — Прости, Гарри. Я не могу. Я не…       Он отступил на шаг. Ещё на шаг. Спина упёрлась в стену. Ноги подкосились, и он сполз вниз, на пол, рядом с телом Лили.       Лили.       Она лежала там, где упала, у порога детской, раскинув руки, как будто всё ещё заслоняла дверь. Даже мёртвая. Даже сейчас. Рыжие волосы рассыпались по полу. Зелёные глаза были открыты и смотрели в потолок.       Она не отступила. Она не сбежала. Она умерла, защищая его. А я… я стоял и смотрел. Я ничего не сделал.       Ты сказала мне однажды: «Ты можешь выбрать, кем стать». Я выбрал. Я стал этим.       Прости. Прости. Прости.       Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел на неё. Гарри плакал. Тишина звенела в ушах. Джеймс лежал внизу, у порога. А Сириус был жив. Почему-то всё ещё жив.       Я должен что-то сделать. Я не могу просто сидеть здесь. Я не могу ему помочь, но, может быть… может быть, кто-то другой…       Его взгляд упал на её руку.       Пальцы Лили сжимали что-то. Даже после смерти. Даже сейчас. Что-то маленькое, блестящее.       Он наклонился ближе, прищурился. Зеркало. Маленькое, в потёртой серебряной оправе. То самое зеркало. Их с Джеймсом зеркало.       Он опустился на колени рядом с телом Лили. Руки дрожали. Пальцы не слушались. Осторожно, почти благоговейно, он взял зеркало из её похолодевших пальцев. Она сжимала его так сильно, что на ладони остался отпечаток оправы. Она пыталась позвать на помощь. Она боролась до конца. А он — он просто стоял и смотрел.       Я не спас их. Но, может быть… может быть, я ещё могу сделать хоть что-то.       Нет. Ты не можешь. Ты никогда ничего не мог. Ты предатель. Ты привёл его сюда. Ты…       Заткнись. Просто заткнись. Гарри жив. Гарри плачет. Я должен. Я не могу, но я должен.       Он смотрел на зеркало в своей руке. Их с Джеймсом зеркало. Одно из пары. Второе было у него, там, в квартире, которую они делили с Римусом. В их доме. Если Римус жив… если он там… если он ждёт…       Он не жив. Ты слышал, что тебе сказали. «Я убил его». Он мёртв. Римус мёртв. Из-за тебя.       Но если… если есть хоть шанс…       Какая разница. Позвони. Просто позвони. Хуже уже не будет.       Он раскрыл зеркало. Тонкая трещина шла от края до края, зеркало упало вместе с Лили, но всё ещё работало. В нём отражалось его лицо, бледное, измученное, чужое. Он смотрел на себя и не узнавал.       — Пожалуйста, — прошептал он в зеркало, не зная, к кому обращается. К Богу? К Мерлину? К самому себе? — Пожалуйста, пусть там кто-нибудь будет. Кто угодно. Пожалуйста.       Зеркало молчало. Секунду. Две. Пять.       А потом поверхность дрогнула. Пошла рябью. И в зеркале появилось лицо.       Римус.       Сириус замер. Воздух застрял в лёгких. Сердце остановилось, а потом ударило с такой силой, что потемнело в глазах.       Он жив. Римус жив. Этого не может быть. Тот голос в подвале, он лгал. Он лгал. Всё, что он говорил — всё было ложью. Римус жив. Он жив. Он…       Римус выглядел… он выглядел так, будто прожил несколько жизней за одну ночь. Его лицо было измученным, осунувшимся. Тени под глазами, глубокие, почти чёрные, как синяки. Губы потрескались. Он был дома, Сириус узнал их кухню за его спиной, тусклый свет лампы, край стола, кружку с давно остывшим кофе. Он сидел за их столом. В их доме. Живой.       Пальцы Римуса, сжимавшие зеркало, дрожали так же сильно, как его собственные. Он смотрел на Сириуса и в его красных, воспалённых, но всё ещё живых, всё ещё горящих глазах было столько всего сразу, что Сириус не мог выдержать. Шок. Неверие. Ужас. И что-то ещё, что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Надежда.       Они молчали. Секунду. Две. Вечность. Просто смотрели друг на друга сквозь треснутое стекло.       Он смотрит на меня. На мою метку. На мою мантию. На моё лицо. Что он видит? Что он думает? Он знает, что я сделал? Что я предал их? Что я стоял и смотрел?       Нужно что-то сказать. Нужно объяснить. Но я не могу. Не могу говорить. Я не могу…       — Сириус? — голос Римуса был хриплым, сорванным, как будто он не говорил несколько часов. Как будто он кричал и молчал одновременно. — Сириус, где ты? Что случилось?       Его голос. Его настоящий голос. Не тот, из подвала. Не тот, что говорил «лучше бы ты умер». Его. Живой. Тёплый. Родной.       Сириус открыл рот, но слова не шли. Слёзы текли по его лицу, он даже не заметил, когда они начались. Он просто смотрел на Римуса и не мог поверить.       — Я… — он запнулся. Голос был чужим, сломанным. — Я думал, ты умер. Мне сказали… мне сказали, что тебя нет. Что ты мёртв. Я…       Он не договорил. Рыдание сдавило горло. Гарри всё ещё плакал за его спиной. Тело Лили всё ещё лежало у его ног. В доме всё ещё стояла тишина, та самая, после смерти.       — Сириус, — повторил Римус, и его голос стал твёрже. Он пытался держаться, Сириус видел это. Он всегда держался, когда всё рушилось. Он всегда был сильным за них обоих. — Скажи мне, где ты. Пожалуйста. Просто скажи.       — Годрикова Впадина, — выдавил Сириус. — Дом Поттеров. Приходи. Пожалуйста. Приходи сейчас же.       Римус кивнул, коротко, решительно, без лишних вопросов. Он понял. Может быть, не всё, но достаточно. Зеркало погасло. Отражение исчезло.       Сириус остался один.       Он стоял на коленях в разрушенной детской, сжимая в одной руке треснутое зеркало, а другой всё ещё не решаясь коснуться кроватки. Гарри плакал. Лили лежала на полу. Джеймс был там, внизу, у порога, с открытыми глазами.       А он был жив. Почему-то всё ещё жив.       Где-то далеко, в лондонской квартире, Римус уже вставал из-за стола. Уже тянулся за палочкой. Уже готовился аппарировать.       И он придёт.       Он всё исправит. Он всегда всё исправляет.       А я… я просто подожду здесь. Просто подожду. Я не могу помочь, но я могу хотя бы не мешать.