Под тяжестью старых теней

      Зеркало в руке погасло, оставив лишь холодную серебристую поверхность, исчерченную мелкими царапинами. Римус смотрел в неё, всё ещё видя перед собой лицо Сириуса, бледное, измученное, с пустыми глазами, в которых плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия.       Он жив.       Мысль ударила под рёбра, выбивая воздух. Он столько часов провёл в этом кресле, сжимая зеркало до побелевших костяшек, прислушиваясь к тишине и к тому, что творилось внутри. Связь почти исчезла. Он перестал чувствовать Сириуса где-то в глубине, там, где обычно жил волк. Осталась только глухая, ноющая пустота, которая разрасталась с каждым часом. А потом раздался звонок. Голос, сорванный до шёпота. «Приходи. Пожалуйста. Приходи сейчас же».       Римус вскочил, едва не опрокинув кружку с остывшим кофе. Тело мгновенно забыло об усталости, о боли в суставах, о ноющей ране на боку, которая до сих пор напоминала о последнем полнолунии. Всё это перестало существовать. Осталось только одно: Сириус. Он позвал. Он ждёт меня.       Римус нашарил свою палочку на кухонном столе, она лежала рядом с остывшей кружкой кофе, там же, где он оставил её, вернувшись от Поттеров. Пальцы сомкнулись на знакомом древке, и это было единственное, что сейчас казалось правильным. Он даже не подумал об одежде. Не взглянул на свою дурацкую рубашку с утками, которую дал ему Тед в лазарете.       Всё это не имело значения. В голове билось только одно: «Приходи. Пожалуйста. Приходи сейчас же».       Он закрыл глаза, собирая всю волю в кулак. Мир сжался в тугую точку, и на одно бесконечное мгновение его не стало. А потом земля ударила в подошвы, и он стоял перед домом Поттеров в Годриковой Впадине, один, в пронизывающем октябрьском холоде, в слишком лёгкой рубашке, и тишина вокруг была такой глубокой, такой мёртвой, какой не должна быть тишина в месте, где всегда горел свет.       Римус поднял голову и замер.       Дом выглядел так, будто по нему прошёлся ураган. Входная дверь была распахнута настежь. Свет на первом этаже не горел. Но наверху, в окне детской, всё ещё теплился золотистый огонёк.       Сириус там. Должен быть там.       Волк внутри взвыл. Это был не тот тихий, настороженный рык, с которым он шёл по следу. Это был вой — полный боли, ярости и страха. Он рвался наружу, метался под кожей, требовал немедленно бежать, искать, спасать.       Он сделал шаг к двери. И замер на пороге.       Джеймс лежал на полу прихожей. Он упал навзничь, неловко подвернув руку, и теперь смотрел в потолок широко открытыми глазами. Его очки съехали набок, одна линза треснула. Волосы, вечно торчащие во все стороны, были всё также растрёпаны. В последний раз он так и не пригладил их.       Сердце Римуса пропустило удар. Он смотрел на Джеймса, и в голове билась одна-единственная мысль, глупая и по-детски наивная: «Вставай. Пожалуйста, вставай. Хватит шутить. Это не смешно».       Но Джеймс не двигался. Джеймс не дышал. Джеймс Поттер, человек, который смеялся громче всех и жил ярче всех, лежал на пороге собственного дома с открытыми глазами.       Солнце погасло.       Римус опустился на колени рядом с ним. Движение вышло неловким и дёрганым. Его руки дрожали, когда он осторожно снял с него очки, те самые, с толстыми стёклами, которые Джеймс поправлял сотни раз на дню. Положил их на грудь, туда, где больше не билось сердце.       Потом коснулся его век и закрыл ему глаза.       — Сохатый… — голос сорвался, тихий, хриплый, полный такой боли, которую он не мог выразить словами. — Я…       Он не закончил. Потому что не знал, что сказать. Что он опоздал? Что он должен был быть здесь? Слова казались пустыми. Джеймс их уже не услышит.       Римус позволил себе секунду, всего одну. Он закрыл глаза, стиснул зубы, подавил рвущийся из груди крик. А потом в тишине раздался звук, от которого кровь застыла в жилах.       Плач. Детский, тонкий, прерывистый. Он доносился сверху.       Гарри.       Он жив.       Осознание ударило, как пощёчина. Он здесь, в доме. Он плачет. Ему страшно. Ему больно. Римус вскочил на ноги. Времени на скорбь не было. Будет позже. Сейчас нужно действовать.       Он перешагнул через порог, аккуратно, почти благоговейно обходя тело Джеймса. Внутри дома пахло озоном, смертью и чем-то ещё, сладковато-приторным, от чего тошнота подкатывала к горлу. Тёмная магия, сильная, совсем свежая, висела в воздухе, липла к коже, забивалась в лёгкие. И поверх всего этого Римус почувствовал ещё один запах, знакомый до боли.       Бергамот. Корица. Мята.       Сириус. Он здесь.       Огромными, быстрыми шагами он направился к лестнице. Каждая ступенька отзывалась глухим стуком. Плач становился громче. Наверху горел свет, тёплый, золотистый, такой неуместный среди всего этого ужаса. Дверь в детскую была открыта.       И на пороге лежала Лили.       Она упала так же, как Джеймс, навзничь, раскинув руки, будто всё ещё заслоняла собой вход в комнату. Даже мёртвая. Даже сейчас. Её рыжие волосы, которые ещё несколько часов назад мягко обрамляли встревоженное лицо, когда она просила его отдохнуть, рассыпались по тёмному дереву пола. Её зелёные глаза, те самые, что видели его насквозь, были открыты и смотрели в потолок.       Лили.       Несколько часов назад она сидела напротив и говорила: «Всё будет хорошо». Она пыталась утешить его. Она всегда пыталась помочь. А теперь она лежала здесь, на пороге комнаты своего сына, убитая, потому что пыталась защитить его до последнего вздоха.       Совсем недавно они разговаривали. Она была живой, тёплой, настоящей. А теперь её не стало. И Джеймса не стало. И мир, в котором они существовали, рухнул в одночасье.       Римус зажмурился и сделал глубокий вдох, собираясь с духом. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом смерти и тёмной магии. Но за этой завесой он всё ещё чувствовал его. Сириус.       Он в детской. И Гарри тоже.       Римус открыл глаза и шагнул в комнату.       То, что он увидел, навсегда врезалось в память.       Детская была разгромлена. Стекло в окне треснуло. Игрушки рассыпались по полу. Гиппогриф, тот самый, подаренный Сириусом, лежал на боку с отломанным крылом. Посреди комнаты чернело выжженное пятно, от которого до сих пор поднимался лёгкий дымок.       И в нескольких шагах от кроватки, привалившись спиной к стене, сидел Сириус.       Он выглядел не как человек, а как призрак. Бледный, осунувшийся, с провалившимися глазами. На плечах у него болталась чёрная мантия Пожирателя Смерти, а на левом предплечье, там, где Римус когда-то целовал тонкую кожу, чернела Метка, уродливая, пульсирующая, живая.       Внутри у Римуса всё оборвалось.       Нет. Нет, только не это.       Он отказывался верить. Отказывался принимать. Но Метка была там. И мантия была на нём. И Сириус, его Сириус, его звёздочка, сидел, сжимая в руках зеркало, и смотрел в пустоту.       Римус не знал, что делать. Броситься к нему? Обнять? Встряхнуть? Крикнуть? Всё смешалось в один болезненный, невыносимый клубок. Он открыл рот, но не издал ни звука. Слова застряли где-то в горле, не в силах прорваться наружу.       Но Гарри всё ещё плакал.       Звук разрывал тишину, тонкий, надрывный, полный такого отчаяния, какого не должно быть в голосе ребёнка. Он проникал под кожу, застревал где-то в груди, не давая дышать. Римус заставил себя отвести взгляд от Сириуса, от его пустых глаз, от чёрной метки на предплечье, от того, во что превратился человек, которого он любил больше всего на свете.       Позже. Я разберусь с этим позже. Сейчас — Гарри.       Он взял всю свою волю в кулак, собрал по крупицам то, что ещё осталось от его самообладания, и повернулся к кроватке.       Гарри сидел, вцепившись крошечными пальчиками в деревянные прутья, и смотрел прямо на него. Его зелёные глаза — глаза Лили, Мерлин, те самые глаза, которые несколько часов назад глядели на Римуса с тревогой и сочувствием, — были настолько заплаканы, что, казалось, он не переставал плакать всё это время. Щёки блестели от слёз. Носик покраснел. На лбу, чуть выше брови, алела тонкая рана, странная, неглубокая, похожая на порез, но уже подёрнутая запёкшейся кровью. След от заклятия, которое должно было убить его.       Он выжил. Почему? Как?       Не время спрашивать. Не сейчас.       Гарри тянул к нему свои маленькие ручки, просовывая их сквозь прутья кроватки. Пальчики сжимались и разжимались в воздухе, ловили пустоту, ища тепла, защиты, хоть кого-то, кто возьмёт его на руки и скажет, что всё будет хорошо.       — Мама… — всхлипнул он, и слово это ударило Римуса сильнее любого заклятия. — Папа…       Он звал их. Звал тех, кто больше никогда не придёт.       Римус почувствовал, как в горле встал ком, твёрдый и острый, не дающий дышать. Он сделал шаг к кроватке. Ещё один. Ноги казались свинцовыми, воздух — густым, как вода. Каждое движение требовало усилий, которых у него почти не осталось. А потом он наклонился, просунул руки под маленькое тельце и осторожно, почти благоговейно, поднял Гарри.       Такой лёгкий. Такой крошечный. Как он мог пережить то, что здесь случилось?       Гарри сразу же прижался к нему, обхватил ручками за шею, вцепился в воротник рубашки с уточками с такой силой, будто боялся, что Римус исчезнет, как исчезли мама и папа. Маленькое сердечко колотилось так быстро, что Римус чувствовал его биение сквозь собственную грудную клетку. Или, может быть, это его собственное сердце стучало так же — быстро, неровно, на грани срыва.       Лили. Ты отдала за него жизнь. Ты стояла здесь, на пороге, и не отступила.       Я позабочусь о нём. Обещаю. Клянусь.       Он начал покачивать Гарри, медленно, ритмично, как когда-то давно делала его собственная мать, успокаивая его после ночных кошмаров. Рука сама легла на крошечную спинку, чувствуя, как дрожит детское тельце.       — Всё хорошо, — прошептал он, и голос его прозвучал хрипло, сломанно, но как можно мягче. — Ты в безопасности. Ты теперь в безопасности.       Это ложь. Ничего не хорошо. Никто не в безопасности. Но ты не должен этого знать. Ты должен просто жить.       Гарри всхлипнул ещё раз и уткнулся лицом ему в плечо. Его дыхание, тёплое и влажное от слёз, коснулось шеи Римуса. Пальчики всё ещё крепко сжимали ткань рубашки, будто это была единственная опора в распадающемся мире.       Римус почувствовал это кожей — взгляд. Тихий, почти неосязаемый, но невыносимо тяжёлый.       Сириус смотрел на него. Не на Гарри, не на разрушенную комнату, не на тело Лили у порога. Только на него.       Римус сделал глубокий вдох, собирая в кулак всё, что осталось от его решимости, всю ту силу, которой у него, казалось, давно не было. Воздух в комнате был спёртым, пропитанным гарью и остатками тёмной магии, но он заставил себя вдохнуть полной грудью. А потом развернулся.       Их взгляды встретились. Всего на секунду. Серые глаза, те самые, в которые он смотрел тысячу раз, в которых видел смех, дерзость, нежность, упрямство, сейчас были пустыми. Не холодными, не злыми, а именно пустыми, словно за ними ничего не осталось. Будто кто-то выключил свет, который горел там всегда.       А потом Сириус отвёл взгляд.       Он поднялся, медленно, мучительно, опираясь дрожащей рукой о стену, и каждое, даже самое маленькое движение, казалось, отзывалось в его теле невыносимой болью. Римус видел, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в каменную кладку. Видел, как дёрнулся уголок губ, то ли от боли, то ли от чего-то другого, чего он не мог понять. Видел, как вздрогнули плечи под чёрной мантией.       Что они с тобой сделали?       Римус напрягся всем телом, чувствуя, как волк внутри насторожился, готовый в любой момент сорваться с места. Не напасть. Защитить. Удержать. Не дать уйти.       Сириус так и не поднял на него взгляд. Он молча, нетвёрдой походкой направился к двери детской — туда, где всё ещё лежала Лили. Он обходил её тело по широкой дуге, стараясь не смотреть, не касаться, будто одно лишь приближение к ней могло причинить ей ещё больше вреда, чем уже было причинено.       — Сири… — голос Римуса прозвучал тихо, хрипло, но в мёртвой тишине детской он показался оглушительным. — Ты… ты куда?       Сириус вздрогнул. Не просто дёрнулся, его повело, будто от удара. Плечи сжались, спина сгорбилась, голова ушла в плечи, словно он ожидал, что следующее слово будет ударом. Что Римус закричит. Что Римус проклянёт его. Что Римус сделает то, что, по мнению Сириуса, он заслуживал.       — Я? — его голос был ещё тише, чем в зеркале, ещё более сдавленным. Каждое слово выходило с трудом, как будто он разучился говорить. — Я уйду. Я не стану мешать. Позаботься о нём.       Он кивнул в сторону Гарри — крошечный, едва заметный жест, от которого у Римуса болезненно сжалось сердце. Даже сейчас Сириус не называл его по имени. Не мог. Слишком больно.       Не станешь мешать? Ты думаешь, что ты помеха? Что ты здесь лишний?       Римус сделал шаг вперёд. Гарри всё ещё прижимался к его плечу, тёплый, живой, всхлипывающий, но уже чуть тише, будто чувствовал, что взрослые рядом и что сейчас происходит что-то важное.       — Сириус, постой. — Римус старался говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Ты не можешь уйти.       Сириус замер на полпути к двери. Его спина всё ещё была напряжена. Пальцы на левой руке, той самой, на которой чернела Метка, мелко дрожали. Он не обернулся, но и не сделал следующего шага. Просто стоял, застыв, как статуя, и ждал.       Пожалуйста. Пожалуйста, посмотри на меня. Пожалуйста, дай мне понять, что ты всё ещё здесь. Что ты не ушёл насовсем.       Римус прижал Гарри чуть крепче к груди, чувствуя, как маленькие пальчики всё ещё цепляются за рубашку с нелепыми уточками. Он не знал, что сказать дальше. У него не было слов. Всё, что приходило в голову, казалось пустым, бесполезным, недостаточным. Он никогда не был мастером слов. Но он знал одно: если Сириус сейчас выйдет за эту дверь, обратно он уже не вернётся. Никогда.       — Куда ты пойдёшь? — спросил он тихо. Не обвиняя. Не требуя. Просто спрашивая.       И тишина, повисшая в ответ, была страшнее любого ответа.       — Не знаю, — голос Сириуса прозвучал глухо, безжизненно, как эхо из глубокого колодца. — Не важно.       Он стоял, сгорбившись, прижимая раненую руку к груди, и смотрел куда-то в сторону — на треснувшее окно, на ночь за стеклом, на что угодно, лишь бы не на Римуса. Его пальцы, бледные, дрожащие, сжимали и разжимали край мантии в нервозном, бессознательном ритме. Он был похож на человека, который уже переступил какую-то черту — ту самую, за которой нет ни надежды, ни желания, ни будущего. Только пустота.       Не важно. Ты сказал, что не важно, куда ты идёшь. Будто твоя жизнь ничего не стоит. Будто ты сам ничего не стоишь.       Римус сделал осторожный шаг ближе. Половица тихо скрипнула под ногой, и Сириус снова вздрогнул, едва заметно, одними плечами, но Римус увидел. Он всё видел. Каждую трещинку в этой броне, которую Сириус пытался удержать из последних сил.       — Я не могу отпустить тебя, — произнёс он тихо, но твёрдо. Слова давались тяжело, горло саднило от сдерживаемых слёз, от ярости, от любви, от всего сразу. — Не после всего. Не сейчас.       Он приблизился ещё на шаг, сокращая расстояние между ними. До Сириуса оставалось совсем немного — расстояние вытянутой руки. Римус чувствовал его запах, родной и одновременно чужой, перебитый гарью, сыростью и чем-то ещё, холодным, незнакомым. Чувствовал его дрожь, едва уловимую, но постоянную, как ток.       Сириус замер. Его плечи напряглись, спина выпрямилась на мгновение, а потом снова сгорбилась.       — Римус… — с его губ сорвался сдавленный плач, тихий, надломленный, полный такой муки, какой Римус не слышал никогда и ни от кого. — Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь. Что я сделал. Чем я стал.       Слова падали, как камни, каждое тяжелее предыдущего. Он обхватил себя руками, будто пытаясь удержаться, не дать себе развалиться на части, но тело предавало его — плечи тряслись, колени подгибались, дыхание стало рваным и судорожным. Он выглядел так, будто ещё одно слово, одно прикосновение, один взгляд — и он просто разобьётся, рассыплется на миллионы осколков, которые невозможно будет собрать.       Римус чувствовал, как внутри волк рвётся наружу, не яростно, не агрессивно, а отчаянно, жалобно, как зверь, который видит раненого члена своей стаи и не понимает, почему не может подойти, почему не может зализать его раны. Волк хотел защищать. Волк хотел утешать. Волк хотел вернуть своего человека домой.       — Сири… — прошептал Римус, и его голос прозвучал мягче, чем он сам ожидал. Нежнее, чем он имел право. — Пожалуйста. Посмотри на меня.       Он протянул руку — не требовательно, не настойчиво, а просто раскрыл ладонь, предлагая, ожидая, надеясь. Всего несколько дюймов отделяло его пальцы от плеча Сириуса. Всего одно движение. Но это расстояние казалось пропастью.       Пожалуйста. Просто посмотри. Просто дай мне увидеть твои глаза. Дай мне понять, что ты ещё здесь. Что я ещё могу до тебя достучаться.       Сириус повернулся.       Медленно, неуверенно, будто каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий. Его плечи всё ещё дрожали, руки всё ещё прижимались к груди, но он повернулся. И поднял глаза.       Их взгляды встретились, и Римус почувствовал, как внутри что-то треснуло.       Эти глаза. Серые, как грозовое небо, как серебро в лунном свете, как пепел, оставшийся после пожара. Они были другими — не теми, что Римус помнил. В них больше не было ни азарта, ни дерзости, ни той искры, которая всегда горела в глубине, даже в самые тёмные времена. Но они всё равно были родными. Бесконечно, до боли, до невозможности родными.       Сколько раз я смотрел в эти глаза? Тысячу? Десять тысяч? В Хогвартсе, когда мы прятались от Филча под мантией-невидимкой и ты давился смехом. Когда мы впервые поцеловались и ты выглядел таким испуганным, будто я мог тебя оттолкнуть. В нашей квартире, утром, когда ты просыпался раньше меня и просто лежал, разглядывая моё лицо.       В этих глазах была мольба. Не та, которую высказывают словами, а та, что живёт где-то глубже, за пределами речи. Отчаянная, почти детская просьба о помощи. О поддержке. О защите. Сириус смотрел на него так, будто Римус был единственным человеком во всём мире, кто ещё мог его спасти. И одновременно — будто он не верил, что имеет право просить об этом.       Римус узнал этот взгляд. Он видел его лишь однажды, в ту самую первую ночь в Хогвартсе, когда одиннадцатилетний мальчик с гордым именем и холодными манерами проснулся от кошмара и не смог сдержать слёз. Тогда Римус сидел рядом, держал его за плечи и шептал что-то успокаивающее, сам не понимая, откуда берутся слова. Тогда он впервые почувствовал то, чему ещё не мог дать названия, — непреодолимое желание защитить этого мальчика от всего мира. От его семьи, от его страхов, от всего, что причиняло ему боль.       Я поклялся себе тогда. Я поклялся, что больше никто не заставит тебя так смотреть. Что я всегда буду рядом. Что я уберегу тебя.       И я не смог.       Осознание ударило, как нож под рёбра. Не смог. Не уберёг. Не пришёл вовремя. Позволил ему пройти через ад в одиночку. Позволил им сломать его — его звёздочку, его Сири, его единственного человека во всей вселенной.       Римус сглотнул ком в горле. Гарри всё ещё прижимался к его плечу, тёплый и живой, но сейчас Римус почти не чувствовал его веса. Всё его внимание было сосредоточено на человеке перед ним. На этих серых глазах, которые смотрели на него с такой надеждой и с таким ужасом одновременно.       — Сири… — прошептал он, и голос его прозвучал совсем тихо, почти благоговейно. — Пожалуйста. Пойдём домой.       Сириус вздрогнул.       Не просто дёрнулся, как раньше, — его отшатнуло, будто от удара. Что-то мелькнуло в его глазах, что-то похожее на панику, на животный страх, на инстинктивное желание бежать без оглядки. Он отступил на шаг назад, врезался спиной в стену и замер, тяжело дыша.       — Нет! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Мне нельзя! Я всё испорчу!       Слова падали, как удары хлыста, каждое наотмашь. Он мотал головой, сжимал кулаки, прижимался лопатками к стене, будто хотел врасти в неё, исчезнуть, раствориться в камне.       — Ты не понимаешь, — продолжал он, и теперь слова лились потоком, быстрым, сбивчивым, отчаянным. — Я привёл его сюда. Я стоял и смотрел, как он убивает их. Я ничего не сделал. Я просто стоял. Я не мог пошевелиться. Я не мог… — голос сорвался в рыдание, но он продолжал, захлёбываясь словами. — Я взял его за руку. Я вложил свою ладонь в его. Я позволил ему поставить мне Метку. Я надел их мантию. Я сидел за их столом. Я — один из них.       Он вытянул вперёд левую руку, закатал рукав мантии, обнажая Чёрную Метку. Она пульсировала на бледной коже живая, уродливая, змея, свернувшаяся в черепе.       — Вот! — почти выкрикнул он. — Смотри! Вот, кем я стал! Я предатель. Я грязный, испорченный, я — всё, что ты ненавидишь. Я не имею права возвращаться домой. Я не имею права быть рядом с тобой. Я не имею права даже смотреть на Гарри.       Он снова отвёл взгляд, уставившись в пол, и плечи его задрожали. Голос стал тише, глуше, как будто последние силы ушли на этот крик.       — Я всё испорчу, — повторил он едва слышно. — Я всегда всё порчу. Я испортил всё ещё тогда, когда согласился быть Хранителем. Я испортил, когда попался в ту ловушку. Я испортил, когда не смог умереть. Я должен был умереть там, в том подвале. Должен был выпить тот яд. Тогда бы ничего этого не случилось. Они были бы живы. Ты был бы… — он осёкся и закрыл лицо ладонями. — Уходи. Просто уходи. Забери Гарри и уходи. Я не стою того, чтобы…       — Замолчи.       Слово прозвучало тихо, но твёрдо. Римус сам не ожидал, что скажет это. Но слова вырвались прежде, чем он успел подумать.       Сириус замер. Его плечи всё ещё дрожали, руки всё ещё закрывали лицо, но он перестал говорить. Перестал отступать. Просто стоял, прижавшись к стене, и ждал.       Римус сделал шаг вперёд, сокращая последнее расстояние между ними. Теперь он стоял так близко, что мог видеть каждую ресницу на мокрых щеках Сириуса, каждую трещинку на его пересохших губах.       — Посмотри на меня, — повторил он. Не потребовал. Попросил.       Сириус медленно опустил руки. Поднял голову. Их взгляды встретились снова.       — Ты никуда не пойдёшь, — сказал Римус, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ты вернёшься домой. Со мной. С Гарри. Мы пойдём вместе.       — Но я…       Сириус не успел договорить.       Снизу, с первого этажа, донёсся звук. Тяжёлые, грузные шаги, такие, от которых сотрясались половицы и дребезжало стекло в оконных рамах. А вместе с ними — плач. Громкий, сдавленный, полный такого искреннего, неподдельного горя, что он пробирал до костей.       Сириус моментально напрягся. Римус увидел, как его плечи сжались, как спина вжалась в стену с такой силой, будто он пытался пройти сквозь камень. Пальцы побелели, вцепившись в край мантии. Дыхание стало частым, поверхностным, почти паническим. Глаза расширились, и в них снова появился тот самый страх, животный, инстинктивный, рождённый не разумом, а телом, которое помнило слишком многое.       Он думает, это они. Думает, Пожиратели вернулись. Что они пришли за ним. Или за Гарри. Или за всеми нами.       Римус повернулся к двери, заслоняя собой и Гарри, и Сириуса. Гарри он прижал крепче к груди, чувствуя, как маленькое сердечко колотится где-то у ключицы. Вторую руку он инстинктивно выставил назад, прикрывая Сириуса.       Я не дам им забрать тебя. Никого из вас. Хватит. Больше никто не умрёт сегодня.       Шаги становились всё громче. Они поднимались по лестнице, сопровождаемые оглушительными всхлипами. Кто-то очень большой и очень расстроенный шёл прямо к детской. Половицы стонали под этим весом.       Римус затаил дыхание. Палочка была наготове. Мышцы напряглись до предела. Где-то глубоко внутри волк тихо, угрожающе зарычал, готовый в любой момент вырваться наружу.       Дверной проём потемнел. Огромная фигура заполнила его целиком, заслоняя свет из коридора.       Хагрид.       Он стоял в дверях детской, занимая почти всё пространство, и по его щекам текли слёзы. Огромные, как градины, они катились по заросшему лицу, путаясь в бороде, капая на пол. В одной руке он сжимал свой розовый зонтик, бесполезно повисший вдоль туловища. Плечи великана сотрясались от рыданий.       — Ох… — выдохнул он, увидев Лили на полу. — Ох, нет… неужто… только не это…       Он перевёл взгляд на Римуса, всё ещё стоящего в защитной позе, с палочкой наготове, с Гарри на руках. На заплаканное лицо малыша, прижавшегося к плечу своего защитника. На Сириуса, вжавшегося в стену за его спиной.       — Хагрид, — выдохнул Римус, и голос его прозвучал глухо, напряжённо. Он медленно опустил палочку, чувствуя, как отпускает стальная хватка страха. — Ты… зачем ты здесь?       Хагрид шумно высморкался в огромный, как скатерть, носовой платок и вытер глаза.       — Дамблдор послал, — пробасил он, и голос его дрожал. — Сказал, тут… тут страшное стряслось. Велел Гарри забрать.       Римус почувствовал, как внутри всё сжалось.       Забрать Гарри. Конечно. Дамблдор уже знает. Конечно, он знает. Он всегда всё знает.       — Я не отдам его, — твёрдо произнёс он. — Я обещал позаботиться о нём.       Хагрид снова всхлипнул, но на его лице появилось выражение, которого Римус раньше не видел, упрямое, почти отчаянное.       — Дамблдор приказал, — сказал он. — Гарри надо в безопасность. К родне его. К маглам.       Магглы. Родственники. Петунья. Та самая женщина, которая не ответила ни на одно письмо Лили. Которую мы видели лишь однажды, на свадьбе, когда её муж…       Римус крепче прижал Гарри к себе. Малыш снова захныкал, чувствуя напряжение взрослых.       — Ему нужно быть с теми, кто его любит, — сказал Римус тихо. — С теми, кто знал его родителей. С нами.       Хагрид покачал огромной головой, и его лицо исказилось от боли.       — Дамблдор сказал… Дамблдор сказал — так надо, — повторил он, как заклинание, как истину, которую невозможно оспорить. — Там его нипочём не сыщут. Там он в безопасности будет.       Римус замолчал. В комнате повисла тишина, тяжёлая, давящая, прерываемая только тихим плачем Гарри и всхлипами Хагрида. Где-то за спиной, у стены, Сириус всё ещё стоял неподвижно, и его молчание было страшнее любых слов.       Волк внутри завыл. Не тихо, не предупреждающе, а яростно, отчаянно, раскатисто. Этот звук поднялся откуда-то из самой глубины, из того первобытного места, где не было ни логики, ни приказов Дамблдора, ни «так надо». Только инстинкт. Только стая. Только детёныш, которого нельзя отдавать чужакам.       Нет. Я не могу. Не могу отдать его.       Он посмотрел на малыша, на зелёные глаза, полные слёз и недетской тоски, на крошечную ранку в форме молнии, алевшую на лбу, на маленькие пальчики, которые всё ещё цеплялись за его рубашку с отчаянной, безоговорочной верой. Гарри смотрел на него и не знал, что мир, в котором он заснул, больше не существует. Не знал, что мама и папа больше никогда не возьмут его на руки. Не знал, что его судьба сейчас решается здесь, посреди разрушенной детской, между обессиленным оборотнем и убитым горем великаном.       Лили. Ты отдала за него жизнь. Как я могу теперь отдать его женщине, которая ненавидела всё, чем ты была? Как я могу отправить его к людям, которые называли нас уродами?       Решение пришло не из разума — из сердца. Или, может быть, из того самого места, где жил волк. Римус крепче прижал Гарри к груди, чувствуя, как малыш дрожит, как его плач становится тише, будто он тоже прислушивался к тому, что будет дальше.       — Прости, Хагрид, — тихо сказал он. — Я не могу.       Он не стал ждать ответа. Не стал слушать возражений. Он просто повернулся к Сириусу.       Их взгляды встретились всего на долю секунды. Серые глаза всё ещё были полны страха и недоверия, но в них мелькнуло что-то ещё. Вопрос. Надежда. Мольба. Сириус не понимал, что происходит, но он ждал. Ждал, что Римус сделает то, что всегда делал, — примет решение за них обоих.       Римус положил руку ему на плечо. Ладонь легла на чёрную ткань мантии, ту самую, от которой его передёргивало, но сейчас это было не важно. Важно было только тепло, которое он почувствовал под пальцами. Сириус был жив. Он был здесь. Он дрожал, но он был здесь.       — Держись за меня, — прошептал Римус. — Мы уходим.       Он закрыл глаза и аппарировал.       Место пришло само, как всегда приходит то, что живёт в сердце. Не лондонская квартира, не штаб Ордена, не убежище, которое могли знать другие. Старый охотничий домик в лесу Хафрен, недалеко от того городка, где Римус вырос, где его отец когда-то учил его стрелять из ружья и различать следы зверей на влажной земле. Место, о котором не знал никто, кроме него. Место, где они были в безопасности.       Мир скрутился, сжался, выбил воздух из лёгких, а потом раскрылся снова, холодный, тёмный, пахнущий хвоей и сырой землёй.       Они стояли посреди леса. Ночь здесь была гуще, чем в Годриковой Впадине, не разбавленная светом уличных фонарей, не тронутая присутствием людей. Деревья стояли стеной, высокие, молчаливые, их чёрные силуэты вырезались на фоне звёздного неба, как стражи древнего мира. Где-то далеко ухала сова. Ветер шевелил верхушки сосен, и звук этот был похож на далёкий шёпот моря.       Гарри заплакал сильнее, аппарация всегда пугала младенцев. Римус инстинктивно начал покачивать его, прижимая к себе, но его внимание было сосредоточено на другом.       На Сириусе.       Он почувствовал это раньше, чем увидел. Резкий, кислый запах страха ударил в ноздри, такой сильный, что у него самого перехватило дыхание. Сердце Сириуса забилось с бешеной скоростью — Римус слышал каждый удар, каждый рваный, панический толчок. А потом он увидел его глаза, расширенные, почти безумные, мечущиеся в темноте.       Темнота. Он боится темноты. Мерлин, как я мог не подумать?       Сириус начал отходить назад, вырываясь из его хватки на плече. Его дыхание стало частым, поверхностным, почти хриплым. Пальцы вцепились в край собственной мантии, побелевшие, дрожащие. Он отступал, спотыкаясь о корни, но не замечая этого, его взгляд метался по тёмным деревьям, будто за каждым стволом мог прятаться враг.       — Люмос! — быстро произнёс Римус, вскидывая палочку.       Тёплый золотистый свет разлился вокруг, разрезая тьму, выхватывая из неё мохнатые стволы сосен и серебристый ковёр опавшей хвои. Темнота отступила. Она не исчезла, но перестала быть такой густой. Свет задрожал на кончике палочки, как маленький ручной огонёк, и Римус увидел, как лицо Сириуса чуть расслабилось. Самую малость. Но сердце всё ещё колотилось слишком быстро.       — Где мы?! — выкрикнул Сириус, и голос его сорвался почти на визг. Он всё ещё озирался по сторонам, всё ещё отступал, прижимая раненую руку к груди. — Где мы, Римус?! Почему здесь так темно?! Почему…       Он осёкся и втянул воздух сквозь зубы, резко, судорожно, как человек, который только что вынырнул из воды.       — Это лес Хафрен, — сказал Римус, стараясь говорить ровно и спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Здесь охотничий домик моего отца. О нём никто не знает. Мы в безопасности.       — В безопасности… — повторил Сириус, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у Римуса защемило сердце. — Ты не понимаешь. Нигде нет безопасности. Нигде. Они везде. Он везде. Он найдёт нас. Найдёт меня. Найдёт Гарри. Я не должен быть здесь. Я должен уйти. Я…       — Сири. — Римус сделал шаг к нему, всё ещё держа палочку поднятой, всё ещё покачивая Гарри. — Посмотри на меня. Посмотри на свет. Мы в лесу. Мы одни. Здесь никого нет.       Сириус замер. Его взгляд метался между лицом Римуса и огоньком на конце палочки. Грудь вздымалась и опускалась слишком быстро, но дыхание постепенно замедлялось. Он всё ещё дрожал, но больше не отступал.       — Лес, — прошептал он наконец, будто пробуя слово на вкус. — Просто лес.       — Просто лес, — подтвердил Римус. — Старый охотничий домик в сотне ярдов отсюда. Я провёл там полдетства. Там есть камин. И кровать. И чай. Мы разведём огонь, и станет светло. Обещаю.       Он протянул ему руку, ту самую, которую Сириус уже отталкивал сегодня. Ладонь была раскрыта, тёплая, надёжная. В свете Люмоса она казалась почти золотой.       Сириус чуть заметно кивнул. Его рука дрогнула, потянулась к раскрытой ладони Римуса, медленно, неуверенно, как рука утопающего, который уже не верит, что его спасут, но всё ещё не может не попытаться. Кончики пальцев почти коснулись ладони. Римус затаил дыхание.       А потом Сириус одёрнул руку, будто обжёгся. Сложил руки крест-накрест перед собой, закрываясь, отгораживаясь. Его плечи сжались, голова опустилась ещё ниже, и он стал похож на маленького мальчика, который пытается сделаться невидимым.       Римус тяжело выдохнул. Сердце в его груди болезненно сжалось, пропуская удар за ударом. Он смотрел на Сириуса, на его сгорбленную фигуру, на дрожащие пальцы, на опущенные ресницы, и чувствовал, как внутри поднимается глухая, бессильная ярость. Не на Сириуса. Никогда не на Сириуса. На себя. На Волдеморта. На войну, которая отняла у них всё.       — Пойдём, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пожалуйста.       Он посмотрел прямо в глаза Сириусу, пытаясь найти там хоть что-то — искру, отклик, тень того человека, которого он знал. Но Сириус так и не поднял взгляд.       — Я… — голос Сириуса сорвался. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли, будто физически застряли, не в силах прорваться сквозь горло. — Римус, ты не понимаешь…       И вдруг по его телу прошла серебристая рябь.       Римус моментально напрягся, прижимая Гарри крепче к груди. Волк внутри ощетинился, готовый защищать. Но это было не нападение. Это было что-то другое. Магия, чужая, холодная, наложенная кем-то умелым. Она дрогнула, пошла волнами, а потом осыпалась, как стеклянная пыль, исчезая в ночном воздухе.       Заклинание спадало. То, которое скрывало настоящее тело Сириуса.       Римус замер. Люмос, струящийся из кончика палочки, давал совсем немного света — слабый золотистый огонёк, дрожащий в темноте леса. Но Римус прекрасно видел в темноте. И сейчас он увидел то, что от него пытались скрыть.       Сначала — лицо. Огромные, почти чёрные мешки под глазами, которые делали Сириуса похожим на призрака. Губы — потрескавшиеся, покрытые запёкшейся кровью, с малиновым отливом воспалённой кожи. Волосы — те самые прекрасные, чёрные, шёлковые, которые Сириус так любил заплетать, которые Римус перебирал пальцами в ленивые утренние часы, теперь висели тусклыми, спутанными прядями, храня в себе остатки грязи, пота и засохшей крови.       Потом Римус опустил взгляд ниже. На его шею.       Волк внутри взвыл.       Это был не тихий, печальный вой, как раньше. Это был яростный, надрывный, полный такой чистой, незамутнённой ярости, что у Римуса потемнело в глазах. Зверь забился под кожей, рванулся наружу, требуя выпустить его, дать ему волю, позволить найти тех, кто это сделал, и разорвать их на куски.       Его шея. Его прекрасная, белоснежная, фарфоровая шея — та самая, которую Римус целовал тысячу раз, та самая, на которой он так любил оставлять лёгкие, едва заметные следы, та самая, которую Сириус всегда подставлял ему с таким доверием, — была изуродована. Засосы. Тёмные, багровые, почти чёрные. Укусы — не те, нежные, которые Римус иногда оставлял в порыве страсти, а глубокие, жестокие, разрывающие кожу, оставленные с намерением причинить боль. Метки. Следы чужого рта, чужих зубов, чужих рук. Они покрывали его горло, спускались ниже, исчезая под воротником мантии, и Римус не мог видеть, как далеко они заходят, но воображение уже рисовало картины, от которых его мутило.       Что они с ним делали? Что они… кто… я убью их. Я найду каждого. Я разорву их голыми руками. Я…       Чёрная мантия Пожирателя оставляла открытыми только руки. Ладони Сириуса были в крови, старой, запёкшейся в трещинах кожи, и свежей, сочащейся из ссадин. На запястьях, где его приковывали цепями, багровели почти чёрные синяки с глубокими ссадинами от металла. Кожа была стёрта до мяса, воспалённая, отёкшая.       Сириус перевёл взгляд на свои руки и замер.       Римус видел, как расширились его зрачки. Как ужас снова затопил серые глаза, заливая их темнотой. Сириус смотрел на своё тело — настоящее, изуродованное, искалеченное — и, кажется, только сейчас, впервые за всё время, по-настоящему увидел, что с ним сделали. Но теперь заклинание исчезло, и правда обнажилась во всей своей уродливой наготе.       — Я уйду, — сказал Сириус, и голос его был мёртвым. — Не ищи меня.       Он начал отходить в темноту леса, пятясь, спотыкаясь о корни, но не сводя глаз с Римуса, будто боялся, что если отвернётся, его схватят. Или будто хотел запомнить его лицо навсегда. Или будто прощался.       — Сириус! — Римус шагнул вперёд, но тут же остановился. Он боялся. Боялся подойти слишком близко, боялся напугать его ещё больше, боялся, что любое неверное движение заставит Сириуса сорваться и бежать без оглядки в тёмный лес, где он потеряется навсегда. — Пожалуйста. Останься. Я не отпущу тебя.       Сириус остановился. Просто замер, покачиваясь на месте, как дерево под ветром. Его спина всё ещё была напряжена, плечи всё ещё дрожали. Но он остановился.       Римус сделал ещё один осторожный шаг. Гарри тихо хныкал, прижавшись к его плечу, но Римус почти не слышал его. Всё его внимание было сосредоточено на человеке перед ним. На его изуродованной шее. На его сбитых запястьях. На его дрожащих, окровавленных руках.       — Я вижу, — сказал он тихо. — Я вижу, что они с тобой сделали. Я вижу всё.       Сириус вздрогнул.       — Ты не виноват. Ни в чём из этого ты не виноват. Ты слышишь меня?       Тишина. Только ветер в кронах сосен да тихий плач Гарри. А потом Сириус медленно, мучительно медленно повернул голову. Их взгляды встретились — серый с янтарным. И в этих серых глазах Римус увидел не только ужас, не только боль, не только стыд. Он увидел крошечную, едва заметную, почти невидимую искру.       Он всё ещё здесь. Мой Сири. Моя звёздочка. Он всё ещё там, внутри. Я не потерял его. Я не потерял.       — Пойдём домой, — прошептал Римус. — Я разведу огонь. Я заварю чай. Я обработаю твои раны. Мы просто… побудем вместе. Пожалуйста.       Он снова протянул руку и стал ждать.       Сириус долго смотрел на раскрытую ладонь. Его взгляд метался между рукой Римуса и его лицом, между темнотой позади и светом Люмоса впереди. Римус видел, как в его глазах борются страх и желание, недоверие и надежда — все те чувства, которые Сириус, кажется, уже разучился различать.       Секунды тянулись бесконечно. Где-то вдалеке ухала сова. Ветер шевелил кроны сосен, и этот звук был похож на тихий, успокаивающий шёпот. Гарри затих на плече у Римуса, его плач сменился редкими, затихающими всхлипами. А Сириус всё смотрел.       Наконец он шагнул вперёд. Не взял его за руку, он всё ещё не мог заставить себя коснуться, всё ещё боялся этого прикосновения, как боится обжечься человек, который слишком долго держал ладонь над огнём. Но он подошёл. Встал рядом на расстоянии вытянутой руки, но больше не отступая.       И этого было достаточно.       — Хорошо, — выдохнул Римус, и голос его прозвучал мягче, чем он сам ожидал. Он медленно опустил руку, не настаивая, не требуя большего. — Ты в безопасности. Тебя никто не тронет, пока я рядом.       Он повернулся в сторону домика, скрытого за деревьями, и начал идти, стараясь двигаться медленно, чтобы Сириус мог следовать за ним, не чувствуя принуждения.       Гарри уже совсем выбился из сил. Его хватка на шее Римуса ослабла, маленькое тельце обмякло, прижимаясь к тёплому плечу. Он больше не плакал, только тихо, прерывисто дышал, как дышат дети, выплакавшие все слёзы. Ему нужен был отдых. Им всем нужен был отдых.       Лес расступился, и впереди показался охотничий домик, небольшой, приземистый, сложенный из потемневших от времени брёвен. Крыша поросла мхом, ставни покосились, труба закоптилась от десятков зимних вечеров. Когда-то здесь пахло хвоей и отцовским табаком. Теперь он привёл сюда тех, кого должен был защитить.       Он подошёл к двери, всё ещё сжимая палочку с Люмосом в одной руке, и нагнулся, поднимая тяжёлый кирпич, лежащий у порога. Под ним, в небольшом углублении, тускло блеснул старый ключ. Римус достал его и вставил в замочную скважину.       Ключ не повернулся.       Римус нахмурился и попытался снова. Замок заржавел. Годы без присмотра, без человеческих рук, без заботы сделали своё дело. Металл скрипел, не поддавался, заедал.       Над головой громко ухнула сова, пролетая над самой крышей.       Сириус и Гарри вздрогнули синхронно. Римус почувствовал, как маленькие пальчики снова вцепились в его рубашку, и увидел краем глаза, как Сириус пригнулся, вжимая голову в плечи.       — Всё хорошо, — сказал он, не зная, кому именно адресует эти слова. — Это просто сова. Просто сова.       Он попытался открыть замок ещё раз. И ещё. Ключ проворачивался с трудом, металл скрежетал по металлу, но дверь не поддавалась. Старый дом не хотел впускать их. Или просто забыл, как это делается.       Римус тяжело выдохнул и направил палочку на дверь.       – Алохомора.       Замок щёлкнул, тихо, покорно. Дверь дрогнула и со скрипом отворилась внутрь.       Из дома пахнуло холодом, пылью и старым деревом. Тьма внутри была почти осязаемой, плотной, многолетней, нетронутой. Но это была не та тьма, что в подвале. Не та, что пульсировала тёмной магией в доме Поттеров. Это была просто темнота пустого дома, которая только и ждала, чтобы кто-то развёл огонь.       Римус шагнул внутрь первым, поднимая палочку выше. Свет Люмоса заскользил по стенам, выхватывая из мрака старую мебель, затянутую паутиной, пустой камин, полки с пыльными банками. Всё было таким, каким они оставили это много лет назад. Всё ждало их, будто время здесь остановилось.       — Заходи, — сказал он тихо, оборачиваясь к Сириусу. — Здесь никого нет. Только мы.       Сириус стоял на пороге, застыв. Его глаза всё ещё метались по тёмным углам, но он больше не отступал. Он смотрел на Римуса, на свет, на открытую дверь, и в его взгляде читалась борьба, та самая, которую Римус видел столько раз за эту ночь. Борьба между страхом и желанием довериться, между прошлым, которое его сломало, и настоящим, которое протягивало ему руку.       Пожалуйста. Пожалуйста, войди. Пожалуйста, останься. Я не смогу без тебя. Мы не сможем.       Сириус сделал один шаг, переступая порог. Затем ещё один. И ещё. Он двигался медленно, неуверенно, как дикое животное, которое впервые за долгое время оказалось в помещении и ещё не знает, можно ли здесь доверять теням. Его плечи всё ещё были напряжены, пальцы всё ещё сжимали край мантии. Он встал недалеко от Римуса, но голову так и не поднял.       Но он вошёл.       Римус чуть заметно улыбнулся, впервые за эту бесконечную ночь. Улыбка вышла слабой, усталой, едва тронувшей уголки губ, но она была настоящей.       Ты здесь. Ты со мной. Всё остальное мы преодолеем. Вместе.       Он подошёл к старой кровати, стоящей в углу возле камина. Когда-то на ней спал его отец после долгого дня в лесу, после охоты, после вечеров, проведённых за чисткой ружья и рассказами о старых временах. Сейчас кровать выглядела заброшенной: покрывало посерело от пыли, подушка сбилась в ком, деревянное изголовье потемнело от времени. Римус попытался свободной рукой смахнуть пыль, неуклюже, потому что вторая всё ещё держала палочку и Гарри. Облачко серой взвеси поднялось в воздух, заплясало в свете Люмоса.       Сириус последовал за ним, держась на расстоянии. Он остановился в нескольких шагах, всё ещё не решаясь приблизиться, всё ещё обхватывая себя руками, словно боялся, что если отпустит, то рассыплется.       Римус аккуратно, почти благоговейно, опустил Гарри на кровать. Малыш на мгновение испуганно распахнул глаза. Ему не понравилось, что тепло чужого тела исчезло, что привычная опора сменилась незнакомой поверхностью. Но усталость оказалась сильнее. Его веки дрогнули и снова сомкнулись. Дыхание стало ровным, глубоким. Он спал.       Римус выпрямился, чувствуя, как ноет спина, как гудят мышцы от напряжения, которое только сейчас начало отпускать. Он направил палочку на камин.       — Инсендио.       Пламя вспыхнуло мгновенно, яркое, жадное, золотистое. Оно вгрызлось в старые поленья, которые пролежали здесь, кажется, целую вечность, и сухое дерево отозвалось радостным, почти певучим треском. Искры взметнулись вверх, улетая в почерневший дымоход, и комната начала оживать.       Это была небольшая комната — охотничий домик не предназначался для роскоши, — но сейчас, в свете камина, она казалась почти волшебной. Брёвна стен, потемневшие от возраста, приобрели тёплый, медовый оттенок, и в их трещинах заплясали золотистые тени. Над камином висела старая картина с лесным пейзажем и оленями. Чуть ниже, на каминной полке, стояли пыльные баночки с засушенными травами, пара старых оловянных кружек и крошечный компас, который отец всегда брал с собой в лес.       У противоположной стены был массивный дубовый стол, покрытый тонким слоем пыли. Рядом стоял одинокий стул с высокой резной спинкой. В углу, под самым потолком, темнела небольшая полка, заставленная книгами в потрёпанных переплётах — старые сказки, справочники по травам, помятый томик «Хоббита», который Римус когда-то читал здесь долгими летними вечерами.       На окне, за которым чернел ночной лес, висели плотные, выцветшие шторы в тёмно-зелёную и коричневую клетку. Когда-то их сшила мама Римуса, Хоуп, и узор этот был таким же, как на пледе, что сейчас лежал, сложенный, в ногах кровати. Сам плед был старым, местами протёртым до нитей, но всё ещё тёплым и уютным. Римус расправил его, выбивая пыль, и аккуратно накрыл Гарри.       Пол устилал толстый, грубый ковёр с геометрическим узором, краски на нём давно поблёкли, но он всё ещё хранил в себе тепло десятков зимних вечеров. В сочетании с потрескивающим огнём и запахом сухого дерева он создавал ощущение надёжности, которое Римус не чувствовал уже очень давно.       Огонь плясал на стенах, высекая из темноты всё новые детали: старые крючки для одежды у двери, запасную пару сапог в углу, маленькую масляную лампу на столе. И с каждой новой деталью, с каждой тенью, которую отбрасывали языки пламени, комната становилась не просто убежищем. Она становилась домом.       Римус опустил палочку и повернулся к Сириусу. Тот стоял всё там же, в нескольких шагах, у самого края света, отбрасываемого камином. Его лицо было наполовину освещено золотистым пламенем, наполовину скрыто тенью. Он всё ещё дрожал.       — Здесь есть чай, — тихо сказал Римус, сам удивляясь тому, как буднично прозвучал его голос. — И, кажется, немного сушёных трав. Я могу заварить.       Он сделал шаг к столу, взял оловянную кружку, смахнул с неё пыль ладонью. Движения были медленными, спокойными, он не хотел спугнуть Сириуса, не хотел нарушить то хрупкое равновесие, которое установилось между ними. Достал с полки жестяную банку с засушенными листьями мяты и ромашки. Они пахли летом, детством, временем, когда всё было просто. Наполнил чайник водой из старой фляги, висевшей у двери, и поставил его греться у огня.       А потом сел на край кровати, рядом со спящим Гарри, и стал ждать. Он не звал Сириуса. Не тянул к нему руки. Просто ждал. Потому что знал: когда Сириус будет готов, он подойдёт сам.       Гарри заворочался во сне, тихо, беспокойно, сморщив крошечный носик. Его пальчики разжались, нашаривая что-то в пустоте, губы задрожали, будто он вот-вот снова заплачет. Сириус напрягся всем телом. Римус увидел, как он дёрнулся вперёд, инстинктивно, почти неосознанно, и тут же остановил себя, отступил обратно. Его руки беспомощно повисли вдоль тела, пальцы сжались в кулаки.       Он хочет помочь. Хочет успокоить. Но не может. Всё ещё не может.       Римус аккуратно взял маленькую ручку Гарри в свою. Крошечные пальчики сразу сомкнулись вокруг его большого пальца с безоговорочным, младенческим доверием. И вдруг он сам не понял, что делает. Слова пришли сами, откуда-то из глубины памяти, из тех времён, когда он сам был маленьким и лежал в кровати, а мама сидела рядом и гладила его по голове.       Он не помнил, когда в последний раз слышал эту мелодию. Кажется, её пела мама, в те редкие ночи после полнолуния, когда он лежал, обессиленный, в своей детской кровати, а она сидела рядом, гладила его по голове и напевала что-то на валлийском. Римус не помнил перевода. Но помнил ощущение: тепло, тепло, покой, чувство, что ты в безопасности. Что бы ни случилось днём, что бы ни происходило с его телом в страшные часы превращения, здесь, под этот тихий напев, он был просто ребёнком, которого любили.       И теперь, в этом старом охотничьем доме, глядя на спящего Гарри, он услышал собственный голос — тихий, хрипловатый, но удивительно мягкий:

      Huna blentyn ar fy mynwes,

      Clyd a chynnes ydyw hon;

      Breichiau mam sy'n dynn amdanat,

      Cariad mam sy dan fy mron…

      Он не был певцом. Никогда не был. В Хогвартсе он прятал голос за чужими мелодиями, в гостиной никогда не запевал первым, стеснялся его грубоватой, ломаной хрипотцы. Но сейчас мелодия текла сквозь него, как вода сквозь пальцы, как обещание. Его голос, обычно такой сдержанный, обволакивал, и в нём была вся нежность, которую он не мог выразить словами.       Гарри затих. Его дыхание выровнялось, маленькое личико разгладилось, и пальчики, сжимавшие палец Римуса, расслабились, но не отпустили.       А потом Римус услышал ещё один звук. Тихий, рваный выдох. Он поднял голову.       Сириус стоял, прижав ладонь ко рту. По его щекам текли слёзы, не те, что раньше, не горькие и отчаянные, а какие-то совсем другие. Будто что-то внутри него, что-то, что было забыто, вдруг треснуло, но не от боли, а от тепла. Но в его глазах, устремлённых на Римуса, читалась мучительная, почти паническая растерянность.       — Эта песня. Я помню её. Ты пел мне её, — прошептал он, и голос его дрожал, как осенний лист. — Тогда. В первую ночь в Хогвартсе. Когда мне приснился кошмар.       Он осёкся и вдруг отступил на полшага назад. Его рука метнулась к виску, пальцы впились в спутанные волосы.       — Нет. Нет, подожди. Это было на самом деле? — Он поднял на Римуса взгляд, полный отчаянной, почти детской мольбы. — Я не знаю. Я больше не знаю, что было настоящим. Он был в моей голове. Он переписывал всё. Он показывал мне, как вы смеётесь надо мной. Как вы прогоняете меня. Как ты… — Он осёкся и на секунду замер. — Я верил. Я верил ему, понимаешь?       Голос сорвался почти на крик. Сириус тяжело дышал, глядя то на Римуса, то в сторону, то на свои дрожащие руки. Он выглядел как человек, который стоит на краю пропасти и не знает, что под ногами — твёрдая земля или очередная иллюзия.       — Но это… — он снова посмотрел на Римуса, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то светлое. — Это другое. Я чувствую это не в голове, а… — он прижал ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Здесь. Я не знаю…       Римус медленно, осторожно, чтобы не спугнуть, шагнул к нему. Его собственное сердце билось где-то в горле. Он всё еще не помнил, что именно говорил Сириусу тогда, но это казалось правдой.       — Сири, та ночь была настоящей. Я был там. Я сидел у твоей кровати и успокаивал тебя. Ты уснул у меня на плече. — Тихо сказал он. — Я боялся пошевелиться до самого утра, чтобы не разбудить тебя.       Сириус смотрел на него, и по его лицу текли слёзы, беззвучные, быстрые.       — Это правда? Ты не смеялся надо мной? — прошептал он.       — Сири, я никогда бы не посмеялся над этим, — ответил Римус. — Я был там. И я здесь сейчас. И я никуда не уйду.       Сириус всхлипнул, тихо, сдавленно, а потом качнулся вперёд и уткнулся лбом в плечо Римуса. Его плечи дрожали, но он не отстранялся. Впервые за эту бесконечную ночь он позволил себе принять тепло, не сомневаясь в нём.       — Я не знаю, что правда, а что нет, — прошептал он глухо. — Но это… я хочу верить.       — Это правда, — сказал Римус, прижимая его к себе свободной рукой. — Это всё правда. Ты дома. Мы оба дома.

***

      Они просидели так ещё несколько минут. Римус на краю кровати, одной рукой придерживая спящего Гарри, другой обнимая Сириуса, привалившегося к его плечу. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая золотистые блики на брёвна стен. За окном шумели сосны.       Тишина была почти мирной, но Римус чувствовал: что-то не так. Дрожь Сириуса не проходила, напротив, она становилась всё сильнее. Мелкая, глубокая, идущая откуда-то изнутри. Не от рыданий. От холода. От истощения.       Мантия Пожирателя, длинная и чёрная, была единственным, что прикрывало его тело. Римус заметил это ещё в лесу — как Сириус сутулился, стараясь занимать меньше места, как запахивал ткань на груди, будто боялся, что она распахнётся. И теперь, в тепле охотничьего домика, он всё равно дрожал.       Под его мантией ничего нет. Совсем ничего.       Римус осторожно отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Сириуса. Тот не поднял головы. Его пальцы, бледные и сбитые, судорожно сжимали края ткани у горла.       — Тебе нужно переодеться, — сказал Римус тихо, почти буднично. — Ты замёрз. Я найду что-нибудь.       Сириус не ответил. Только крепче стиснул мантию и опустил взгляд в пол. В этом жесте было столько стыда, что Римусу стало больно. Он не знал, чего именно стыдится Сириус — своего тела, своей наготы или чего-то большего.       Он поднялся и подошёл к старому комоду. Выдвинул нижний ящик, где отец хранил запасную одежду. Внутри лежали старые, но чистые вещи, аккуратно сложенные много лет назад. Римус на секунду задержал дыхание: вещи отца пахли лавандой — той самой, что мама всегда клала в шкаф, чтобы отпугивать моль. Этот запах ударил в нос, и на мгновение он снова стал мальчишкой. Но сейчас было не время для воспоминаний. Он достал тёмно-синий свитер с высоким горлом, связаный его мамой, и старые, но крепкие брюки из толстой шерсти. Положил их на стул, чтобы были под рукой.       В чайнике, забытом на краю каминной решётки, забулькала вода. Пар вырвался из носика с резким, пронзительным свистом.       Сириус вздрогнул всем телом. Мгновенно, как от удара. Его плечи взметнулись, спина выпрямилась, и он отшатнулся от кровати, вскакивая на ноги и отступая на несколько шагов. Глаза его стали дикими, затравленными. Он смотрел на чайник так, будто это была палочка, направленная ему в грудь. Дыхание сделалось частым, рваным, почти хриплым.       Римус замер на полпути. Его рука, уже протянутая к чайнику, остановилась в воздухе. Он видел, как Сириус вжался спиной в стену, как побелели его пальцы, вцепившиеся в край мантии, как заходила ходуном грудь под тканью.       — Это просто чайник, — сказал Римус, и его голос прозвучал ровно. — Просто вода закипела. Ничего страшного. Сейчас я его уберу.       Он двигался медленно, плавно, стараясь не делать резких движений. Взял тряпицу, снял чайник с огня и поставил его на стол. Пар поднимался к потолку, и в воздухе запахло горячей водой. Римус повернулся к Сириусу и на секунду замер.       Тот стоял, прижавшись спиной к стене, обхватив себя руками. Его взгляд скользнул с чайника на Римуса. В этом взгляде было что-то такое, чего Римус не мог понять. Не просто страх. Ожидание. Будто Сириус ждал, что сейчас произойдёт что-то плохое. Что Римус подойдёт слишком близко. Что громкий звук был только началом.       Римус перевёл взгляд ниже и нахмурился. Руки. Израненные запястья выглядывали из-под рукавов, стёртые цепями почти до мяса, воспалённые, с запёкшейся кровью в трещинах кожи. В свете камина они выглядели ещё хуже, чем в лесу. Инфекция могла начаться в любой момент.       Он подавил вспышку ярости, глухую, горячую, и заставил себя говорить спокойно.       — Сири, твои руки. Можно я обработаю раны? Хотя бы их. Это будет быстро.       Сириус задрожал сильнее и снова попятился назад, хотя позади была только стена.       — Нет. Не нужно. Само пройдёт.       — Ты можешь занести инфекцию. Останутся шрамы.       — Не важно. Я заслужил.       Римус замер. «Я заслужил». Слова ударили под рёбра — тихо, но точно в цель. Он смотрел на Сириуса, на его сгорбленные плечи, на побелевшие пальцы, на глаза, полные такой бездонной вины, будто он был преступником, а не жертвой, и чувствовал, как внутри закипает бессильная, не находящая выхода злость. Не на Сириуса. На тех, кто сделал это с ним. На тех, кто вбил ему в голову, что он заслужил боль.       — Сири, — он сделал вдох и заставил голос звучать ровно, хотя внутри всё дрожало. — Пожалуйста. Доверься мне. Я не сделаю тебе больно. Я только обработаю раны. Ничего больше. Обещаю.       Сириус поднял на него глаза. Взгляд был долгим, изучающим, и в то же время отсутствующим, будто он смотрел сквозь Римуса во что-то другое. В кого-то другого.       — Делай, что хочешь, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, безжизненно, без единой искры сопротивления.       «Делай, что хочешь». От этих слов у него внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.       Он не говорит «помоги мне». Он не говорит «пожалуйста». Он говорит «делай, что хочешь» — как будто его тело ему не принадлежит. Как будто он ждёт, что я воспользуюсь этим.       Римус сглотнул ком в горле и отвернулся к шкафу. Достал чистую тряпицу и раствор календулы. Флакон был старым, покрытым пылью, но мама всегда держала календулу в доме. На всякий случай.       На вот такой случай, мам.       Он приблизился к Сириусу медленно, предупреждая каждый свой шаг, и опустился на колени рядом с ним. Тот сидел на полу, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Он смотрел куда-то в тёмный угол, где плясали тени от камина, и не шевелился.       — Если станет больно, скажи мне, — предупредил Римус. — Я остановлюсь.       Сириус не ответил. Даже не моргнул. Римус осторожно закатал рукав мантии и замер на секунду. Его пальцы дрожали.       Соберись. Ты нужен ему. Просто обработай раны. Это ты умеешь.       Запястье было стёрто в мясо. Кожа содрана, края раны воспалены, запёкшаяся кровь смешалась с сукровицей. Римус аккуратно пропитал тряпицу раствором календулы и приложил к ране.       Сириус вздрогнул всем телом, резко, как от ожога.       Римус тут же отдёрнул руки, будто обжёгся сам.       — Всё. Всё, я убрал. Прости. Я слишком сильно?..       — Нет, — голос Сириуса дрожал, но в нём прорезалось что-то похожее на удивление. — Я в порядке. Просто… просто холодно. От раствора холодно. Продолжай.       Он чуть заметно кивнул, и Римус, помедлив секунду, снова приложил тряпицу. На этот раз Сириус не вздрогнул. Только зажмурился и сжал зубы, терпя боль так, как его учили с детства. Без единого звука.       Блэки не плачут. Блэки не показывают слабость. Даже сейчас. Даже передо мной.       Римус работал молча, промывал рану, убирал грязь, наносил тонкий слой заживляющей мази. Каждое движение было выверенным, осторожным, он предупреждал его заранее: «Сейчас я нанесу мазь, будет немного щипать», «Теперь бинт, я замотаю не туго». Гарри мирно сопел на кровати, и этот звук был единственным, что наполнял тишину. Закончив с правой рукой, Римус потянулся за бинтом и аккуратно, слой за слоем, перевязал запястье.       — С этой закончили, — сказал он тихо. — Теперь левая.       Он закатал рукав на левой руке Сириуса, и его пальцы замерли.       Рана была ужасна. Рваная, глубокая, с неровными, воспалёнными краями, она тянулась по предплечью, а прямо поверх неё, въевшись в плоть, пульсировала Чёрная Метка. Змея, выползающая из черепа, извивалась по коже так, будто была живой. Её линии были чёткими, насыщенно-чёрными, почти глянцевыми — магия, впечатанная в тело намертво. Но края раны, куда попала метка, воспалились сильнее всего. Кожа там покраснела, припухла, и от неё исходило едва уловимое тепло — признак начинающейся инфекции.       Римус смотрел на это и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от вида крови — он видел раны и похуже. От осознания.       Ему поставили Метку поверх открытой раны. Они даже не дали ей зажить. Они просто вбили тьму в его плоть, как клеймо на скоте. Как знак собственности.       Волк внутри взвыл, глухо, яростно, требуя выхода. Римус прикрыл глаза на секунду и заставил себя дышать ровно. Не сейчас. Позже.       — Сири, — голос прозвучал тише, чем он хотел. — Мне нужно обработать рану под меткой. Но рукав слишком узкий, я не могу закатать его выше. Тебе придётся снять мантию.       Реакция была мгновенной. Сириус отдёрнул руку, будто его ударили, и в его глазах вспыхнул такой ужас, какого Римус ещё не видел. Не просто страх. Паника, смешанная со стыдом, с отвращением к собственному телу, с ожиданием неизбежного.       — Что?! Нет. Я не могу.       — Всё хорошо. Я просто обработаю рану. Ничего больше.       — Ты не понимаешь, — голос Сириуса сорвался в шёпот. Его пальцы вцепились в ткань мантии на груди с такой силой, что побелели костяшки. — Под мантией… там ничего нет. Совсем ничего. Ты увидишь всё. И тогда… — Он осёкся, не в силах закончить.       Значит, всё, что он заметил в лесу, — засосы, укусы на шее, — это только цветочки. Под мантией скрывалось всё остальное. Каждый синяк. Каждый след чужих рук. Каждое прикосновение, оставленное кем-то, кто не имел права касаться.       Сириус сидел неподвижно, глядя в пол. Его плечи дрожали. Он не говорил ни слова, но Римус чувствовал, как между ними сгущается напряжение, которое копилось весь вечер.       Сириус поднял на него глаза. В них стояли слёзы.       — Ты увидишь, — прошептал он. — И ты…       — Я уже видел. В лесу. Твои синяки. Твою шею. Я знаю, что кто-то трогал тебя.       — Кто-то? Ты не… — голос Сириуса сорвался. — Ты не понимаешь, что я… что ты…       Он осёкся и резко выдохнул, будто слова обжигали горло.       — Если ты снимешь ее, — сдавленно прохрипел Сириус, — ты либо уйдёшь, либо сделаешь это опять. И я не знаю, что хуже.       — Я не уйду. И я не сделаю тебе больно. Я обещаю.       — Ты не можешь обещать, — прошептал Сириус. — Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что я позволил тебе сделать. Я не сопротивлялся. Я просто… я заслужил.       Римус замер. «Я позволил тебе сделать». Что это значит?       «Я заслужил». Он думает, что сам виноват. Что если его насиловали, значит, он недостаточно боролся. Мерлин, что же они вбили в твою голову.       — Сири, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты не заслужил. Ничего из этого. Что бы с тобой ни делали — ты не заслужил этого. Ты слышишь меня?       Сириус покачал головой.       Он молчал. Но Римус видел в его глазах ответ.       Ты отвернёшься. Ты уйдёшь. Ты сделаешь то же, что и он.       Римус не знал, кто это делал. Не знал, что именно произошло. Но догадывался — по следам на шее, по тому, как Сириус сжимался от каждого прикосновения.       Он не стал спрашивать. Не сейчас.       — Я не отвернусь, — сказал он тихо. — Что бы там ни было, я не отвернусь. Обещаю.       Сириус поднял на него глаза. Долго смотрел, изучал. Его лицо было бледным как мел, но в этом взгляде что-то происходило, что-то сложное, чему Римус не мог дать названия. Борьба между страхом и желанием поверить.       Наконец, Сириус кивнул. Он поднял руки к вороту мантии. Пальцы не слушались, распухшие, сбитые, они скользили по металлической застёжке, срывались, не могли ухватить. Сириус дёргал ткань, и с каждым неудачным движением его дыхание становилось всё более рваным.       — Я не могу, — выдохнул он наконец, и в его голосе прозвучало такое отчаяние, что у Римуса защемило сердце. — Я не могу даже это. Я не могу ничего.       — Можно я помогу? — спросил Римус, и голос его был тихим, как дуновение ветра. — Только с застёжкой. Больше ничего. Я не сделаю ничего другого. Обещаю.       Сириус замер. Его глаза, серые, огромные, полные страха, встретились с глазами Римуса. Он смотрел долго, мучительно долго, будто пытался найти в его лице что-то — подтверждение, доказательство, ответ на вопрос, который не мог задать вслух.       А потом он медленно опустил руки и кивнул.       Римус протянул руку. Его пальцы коснулись застёжки, осторожно, едва ощутимо, и Сириус весь напрягся. Каждая мышца на его теле стала каменной. Он перестал дышать. Римус замер.       — Дыши, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не сделаю тебе больно. Это просто застёжка. Видишь?       Он расстегнул её одним движением, мягким, плавным. Металл щёлкнул и разошёлся. Мантия соскользнула с плеч Сириуса и упала на пол.       Сириус выдохнул, резко, судорожно, как человек, который слишком долго пробыл под водой. Его плечи дрожали, но он не отстранился. Он всё ещё сидел у стены, и его глаза, теперь в них стояли слёзы, смотрели на Римуса с каким-то странным, почти болезненным удивлением.       Ты остановился. Ты не сделал ничего другого. Почему?       Римус замер. Воздух застрял в лёгких.       Под мантией ничего не было. Только голое, израненное тело.       Он смотрел и не мог отвести взгляд. Не потому, что хотел разглядывать. А потому, что каждая деталь этого тела рассказывала историю, от которой у него внутри всё переворачивалось, которую сам Сириус не мог поведать. Синяки покрывали рёбра и живот, тёмные, багровые, с жёлтыми краями. Следы ударов. Следы падений. Ключицы выпирали острее, чем он помнил, — его не кормили. Бёдра были в синяках от чужих пальцев. Отпечатки чужой хватки. Той самой, которой его держали, пока…       Римус перестал дышать.       И повсюду — на шее, на плечах, на груди, спускаясь к животу и ниже — засосы. Укусы. Следы чужих зубов. Их было больше, чем он мог предположить. Они покрывали его, как клеймо. Как знак того, что кто-то считал его своей собственностью.       Внутри у Римуса что-то рухнуло. Глухо, тяжело, безвозвратно. Волк взвыл, яростно, раскатисто, так, что ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не зарычать вслух.       Кто. Кто это сделал. Я найду. Я убью.       Но он ничего не сказал. Только медленно, очень медленно выдохнул и заставил себя встретиться взглядом с Сириусом.       Тот сидел перед ним, голый, дрожащий, беззащитный, и не отводил глаз. Его лицо было серым от стыда, но он заставил себя смотреть. Заставил себя не прятаться. Будто хотел, чтобы Римус увидел всё до конца.       — Ты здесь, — сказал Римус наконец, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты выжил. И ты со мной, в безопасности. Это всё, что имеет значение.       Он не стал больше ничего говорить. Просто взял тряпицу с календулой и осторожно, предупреждая каждое движение, начал обрабатывать рану на левом предплечье. Промокнул воспалённые края, нанёс мазь, замотал бинтом, слой за слоем, скрывая и рану, и Метку. Каждый виток бинта будто прятал что-то чёрное, что не должно было существовать. Сириус не отстранялся. Только смотрел на его руки, устало, измученно, но уже не с ужасом. С чем-то другим.       Когда бинт полностью закрыл Метку, Сириус тихо выдохнул, будто только сейчас смог дышать свободнее.       — Можно… — голос его прозвучал почти робко. — Можно я переоденусь? У меня ничего нет. Это — их. Я хочу снять с себя её.       Римус кивнул и поднялся. Подошёл к стулу, взял приготовленную одежду: тёмно-синий свитер с высоким горлом и старые брюки. Протянул Сириусу.       — Держи. Это отцовское. Тёплое. Чистое.       Сириус взял одежду и долго смотрел на неё, будто не веря. Его пальцы гладили грубую шерсть, и что-то в его лице дрогнуло.       — Я отвернусь, — сказал Римус и отошёл к камину. За спиной слышался тихий шорох ткани, прерывистое дыхание, шуршание носков по полу. Он не оборачивался, давал Сириусу возможность одеться без свидетелей.       Когда он повернулся, Сириус уже сидел у огня. Свитер был ему великоват, рукава свисали, скрывая бинты, горло доходило почти до подбородка. Старые брюки сидели свободно. На ногах были толстые носки со снежинками. Его плечи больше не дрожали.       Римус поднялся, стараясь двигаться бесшумно, хотя в тишине домика любой звук казался оглушительным. Чайник всё ещё стоял на столе, от него поднимался тонкий пар. Он взял две оловянные кружки, старые, слегка помятые, но чистые настолько, насколько он успел их ополоснуть, и разлил заварку. Запах мяты и ромашки наполнил воздух, мягкий, успокаивающий, почти домашний.       Он обернулся. Сириус всё также сидел у огня, обхватив колени руками, и смотрел в пламя. Свитер, отцовский, великоватый, свисал с его плеч, делая его ещё меньше и беззащитнее. Бинты на запястьях белели в полумраке. Волосы, всё ещё спутанные и грязные, падали на лицо, но он не убирал их.       Римус подошёл и протянул ему кружку.       — Вот, — сказал он тихо. — Осторожно, горячая.       Сириус взял кружку обеими забинтованными руками. Пальцы чуть дрожали, но он удержал. Поднёс к губам, сделал маленький глоток и зажмурился, то ли от тепла, то ли от вкуса, то ли от чего-то ещё, чему Римус не мог дать названия.       — Спасибо, — прошептал Сириус, не глядя на него.       — Не за что, — ответил Римус.       Он сел рядом на пол, у камина, на расстоянии вытянутой руки. Не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от Сириуса. Чтобы тот знал: он здесь. Он никуда не ушёл.       Они пили чай молча. В камине потрескивали поленья, и этот звук был единственным, что наполнял комнату. За окном шумели сосны, ровно, монотонно, как дыхание спящего мира. Гарри тихо сопел на кровати, свернувшись калачиком под старым пледом. Его личико разгладилось во сне, и рана на лбу уже не выглядела такой страшной — просто тонкая алая полоска, которая со временем превратится в шрам.       — Зачем ты это делаешь? — Внезапно спросил Сириус.       Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, почти без интонации, но Римус вздрогнул так, будто ему в лицо плеснули ледяной водой.       — Что? — он повернул голову, и его собственный голос показался ему чужим.       Сириус не смотрел на него. Он смотрел в кружку, которую держал обеими забинтованными руками. Пальцы дрожали так сильно, что чай шёл рябью.       — Ну… — он замолчал, подбирая слова, и Римус видел, как трудно они ему даются, как он будто выталкивает их из себя по одному, преодолевая сопротивление. Его челюсть напряглась. Кадык дёрнулся, он сглотнул. — Сначала ты… оставляешь всё это, — он коротко дёрнул подбородком, указывая на своё тело, спрятанное под отцовским свитером, и в этом жесте было столько стыда, что Римусу стало физически больно. — А потом ведёшь себя так, будто ничего об этом не знаешь. Будто это не ты…       Последнее слово упало в тишину и осталось висеть в воздухе.       Будто это не ты оставлял синяки на моих бёдрах. Будто это не ты вжимал меня в каменный пол. Будто это не ты…       Сердце Римуса пропустило удар. Потом ещё один. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, медленно, неумолимо, будто сама жизнь вытекает из него. В груди что-то сжалось с такой силой, что он не мог вдохнуть. Горло перехватило. Ладони, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, ногти впились в кожу, но он не почувствовал боли.       — Оставляю всё это? — повторил он, и голос прозвучал глухо, сдавленно. Он уже знал ответ.       Сириус поднял на него глаза. И Римус пожалел, что спросил. Пожалел, что заставил его сказать это вслух. Потому что в этих серых глазах стояло такое… такая смесь обвинения и мольбы, такая бездна боли, что он физически ощутил удар.       — Ты, — сказал Сириус. Не спросил. Просто произнёс это слово, как приговор. — Там. В подвале. Это был ты.       Голос его не дрогнул. Он был мёртвым. И от этого было ещё страшнее.       — Ты пришёл, и я подумал… я подумал, что ты спасёшь меня. Я так ждал тебя, Му– Римус. Так ждал. Его губы задрожали, но он продолжил, глотая слёзы. — А ты сказал, что я всех подвёл. Что я заслужил. Что лучше бы я умер. И я поверил. Я поверил, потому что это был ты. Твой голос. Твои глаза. Твой запах. Ты целовал меня. И я… я отвечал. Я не хотел, но я отвечал. Потому что это был ты.       Римус перестал дышать.       — А потом… — голос Сириуса наконец сломался. — Ты взял меня. Прямо там. На каменном полу. Ты даже не… ты даже не спросил. Ты просто вошёл в меня, и это было так больно, что я думал — я умру. Я хотел умереть. Но ты сказал, что я должен терпеть. Что я заслужил. И я терпел. Я терпел всё, что ты делал. Всё, что ты…       Он осёкся. По его щекам текли слёзы, беззвучные, быстрые, но он не вытирал их. Его плечи тряслись, пальцы побелели на кружке, и Римус видел, каких нечеловеческих усилий ему стоило не разрыдаться в голос.       — А теперь ты здесь, — прошептал он. — Ты даёшь мне свитер. Ты поишь меня чаем. Ты смотришь на меня так, будто я тебе дорог. И я не понимаю. Я не понимаю, зачем. Что тебе ещё от меня нужно? Чего ты хочешь?       Римус закрыл глаза. Он не мог на это смотреть. Не мог выдержать этот взгляд полный боли, полный недоверия, полный отчаянной, почти детской надежды, которую Сириус боялся впустить в себя снова.       Внутри у него что-то рухнуло. Не просто осознание. Ужас. Такой глубокий, такой всепоглощающий, что на мгновение он перестал чувствовать собственное тело.       Он думает, что это был я. Я. Мой голос. Мои руки. Мои губы. Они взяли всё, что он любил, всё, чему он доверял, и превратили это в оружие. Они заставили его поверить, что я способен на такое. Что я пришёл не спасать его, а уничтожать.       Он представил это против воли, не в силах остановить воображение. Подвал. Холодный камень. Цепи. Сириус, измученный, сломленный, смотрит на того, кто носит его, Римуса, лицо. Смотрит с надеждой. «Ты пришёл. Ты спасёшь меня». А потом этот человек целует его. И Сириус отвечает, потому что верит, потому что это лицо, которому он доверял всю свою жизнь. А потом…       Римус зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули искры.       Моё лицо. Мои руки. Мои губы. Они использовали меня, чтобы сломать его. И он теперь смотрит на меня и не знает, кто я — спаситель или мучитель. Может, я оба сразу.       — Звёздочка… — выдохнул он, и голос его сорвался в хрип. Он сам не заметил, как по его щекам потекли слёзы, горячие, быстрые, совершенно неконтролируемые. — Я… я никогда бы…       Он не смог закончить. Слова застряли в горле, как кость.       Я никогда бы не взял тебя силой. Я никогда бы не сделал тебе больно. Я никогда бы…       Но имел ли он право говорить это? Имел ли он право клясться, когда сам не смог его защитить? Когда позволил им забрать его? Когда шёл по следу, но опоздал?       Сириус смотрел на него и в его глазах, полных слёз, мелькнуло что-то отчаянное, что-то почти детское.       — Это правда? — прошептал Сириус, и голос его дрожал так, будто само мироздание могло рассыпаться от ответа. — То, что ты говоришь? Пожалуйста, не ври мне. Я не выдержу этого. Если ты соврёшь сейчас… Я не знаю, смогу ли я…       Он не закончил. Его голос сорвался в беззвучное рыдание, и он закрыл лицо ладонями, теми самыми, забинтованными, дрожащими. Кружка накренилась, и холодный чай пролился на пол.       Римус смотрел на него, на его сгорбленные плечи, на трясущиеся руки, на мокрое от слёз лицо, и чувствовал, как внутри него самого что-то разрывается на части. Он хотел прикоснуться к нему. Хотел обнять, прижать к себе, закрыть от всего мира. Хотел пообещать, что больше никогда — никогда — никто не причинит ему боль. Но он не мог. Не имел права. Сириус должен был сам решить, верить ему или нет.       — Сири, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрже, чем он сам ожидал. — Я бы никогда такого не сделал. Никогда. Слышишь? Я не был в том подвале. Я не прикасался к тебе. Я не делал тебе больно. Я искал тебя. Я всю ночь искал тебя. Я был в том заброшенном доме, я шёл по твоему следу, я нашёл твой мотоцикл, я говорил с магглами, которые видели, как тебя забирали. Я не спал. Я не ел. Я с ума сходил, пока ты был там. Я не мог быть в двух местах одновременно. Я не мог быть там, в том подвале. Я не мог.       Он замолчал, переводя дыхание. Слёзы всё ещё текли по его лицу, но он не вытирал их.       — Кто-то… взял моё лицо. Кто-то выпил Оборотное зелье. Кто-то, кто знал, что ты мне доверяешь, и использовал это. Я не знаю, кто именно. Но я узнаю. Я найду его. Я клянусь тебе. Клянусь всем, что у меня есть.       Тишина. Долгая, бесконечная тишина.       Сириус медленно опустил руки. Его глаза, красные от слёз, встретились с глазами Римуса. Он смотрел долго, мучительно долго, будто искал в его лице трещину, доказательство лжи, хоть что-то, что подтвердило бы его страхи.       Но Римус не отвёл взгляд.       — Я не знаю, — прошептал наконец Сириус. — Я не знаю, верю ли я тебе.       — Этого достаточно, — сказал Римус, и голос его дрогнул.       Сириус отвернулся. Поднёс кружку к губам, но чай давно остыл. Его руки всё ещё дрожали. Он не придвинулся ближе, но и не отодвинулся.       Римус остался сидеть рядом, на расстоянии вытянутой руки, не касаясь, но и не уходя. Потому что это было единственное, что он мог дать. Своё присутствие. Своё молчание. Свою готовность ждать столько, сколько понадобится.       Однажды ты мне поверишь. Может, не сегодня. Может, не завтра. Может, никогда. Но я буду здесь. Я всегда буду здесь. Даже если ты будешь смотреть на меня и видеть его. Даже если ты никогда не сможешь коснуться меня без страха. Я буду здесь. Потому что ты — моя звёздочка. И я не брошу тебя. Никогда.       Римус смотрел на огонь и чувствовал, как усталость наваливается на плечи свинцовой тяжестью. Тело ныло после полнолуния, после бессонной ночи, после всего. Но он не мог заснуть. Не сейчас.       Он думал о Джеймсе. О Лили. О том, как они лежали там, в Годриковой Впадине, и он даже не мог остаться, чтобы… чтобы что?       Он думал о Хагриде. О Дамблдоре. О том, что будет завтра. О том, что Гарри теперь сирота, и кто-то должен будет заботиться о нем. О том, что Сириус…       Сириус.       Он снова перевёл взгляд на него. Тот сидел, привалившись плечом к стене, и смотрел в огонь. Его глаза, серые и пустые, отражали пламя, но в них больше не было того ужаса, что стоял там раньше. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая, почти смертельная.       Кружка в его руках накренилась. Чай давно остыл.       — Сири, — позвал Римус тихо. — Ты хочешь лечь? Там есть кровать, я могу…       Он не договорил. Сириус медленно, едва заметно покачал головой. Его веки опускались, но он снова и снова заставлял себя открывать глаза. Будто боялся, что если уснёт, то всё исчезнет. Или, наоборот, вернётся.       — Я не хочу спать, — прошептал он. — Когда я сплю, я… — он осёкся и замолчал.       Римус не стал спрашивать. Он знал ответ. Кошмары. Воспоминания.       — Хорошо, — сказал он, успокаивающе. — Я рядом.       Сириус едва заметно кивнул и снова уставился в огонь. Римус отставил свою кружку и вытянул ноги, устраиваясь поудобнее на жёстком полу. Он не собирался уходить. Не собирался засыпать. Он будет сидеть здесь столько, сколько понадобится.       Время текло медленно, как густой мёд. Поленья в камине догорали, превращаясь в алые угли. Тени на стенах становились длиннее, глубже. Гарри перевернулся во сне и что-то тихо пробормотал какое-то детское, бессвязное слово.       А потом Римус почувствовал тяжесть на своём плече.       Он замер. Опустил взгляд.       Сириус уснул. Его голова, тяжёлая и тёплая, лежала на плече Римуса. Дыхание было медленным и ровным, впервые за всю эту ночь по-настоящему спокойным. Ресницы отбрасывали тонкие тени на бледные щёки. Губы, всё ещё потрескавшиеся и покрытые запёкшейся кровью, чуть приоткрылись. Он выглядел беззащитным. Сломанным. Но живым.       Римус не пошевелился. Он сидел, боясь даже дышать слишком громко, и смотрел на огонь. В груди что-то сжималось — не боль, не страх, а что-то другое. Что-то, чему он не мог дать названия.       Ты уснул. Ты уснул, прижавшись ко мне. После всего, что с тобой сделали. После всего, что ты пережил. Ты всё ещё доверяешь мне, настолько, чтобы заснуть рядом.       Он не знал, заслуживает ли он этого доверия.       Он не смог защитить его. Не смог уберечь. Но Сириус спал, и его дыхание было ровным, и его пальцы, всё ещё сжимавшие остывшую кружку, наконец расслабились.       Римус осторожно, почти не двигаясь, забрал кружку из его ослабевших пальцев и отставил в сторону. Затем медленно, очень медленно, поправил плед, сползший с его плеч. Сириус не проснулся. Только вздохнул глубже и чуть придвинулся ближе.       Спи. Я здесь. Я никуда не уйду.       Огонь догорал. Угли в камине ещё мерцали, но их свет становился всё слабее. Римус сидел, прислонившись спиной к стене, и чувствовал, как его собственное тело наливается свинцом. Каждая мышца ныла. Рана на боку тупо болела. Глаза слипались, но он заставлял себя бодрствовать.       Он смотрел на догорающие угли и думал о том, что будет завтра. О том, что Метка на руке его любимого человека останется навсегда, и вместе с ней — память о том, что сделали с ним. О том, что сам он, Римус, не знает, как помочь, не знает, как лечить такие раны, не знает, что говорить и что делать. Но он знает, что будет рядом. Это единственное, что он может дать.       Он думал о Джеймсе. О том, как тот смеялся, запрокидывая голову. Как хлопал его по плечу и говорил: «Лунатик, ты слишком серьёзный, расслабься». Как стоял у алтаря с Лили и выглядел таким счастливым, что на него было больно смотреть.       Я не смог спасти тебя. Я не смог спасти Лили. Но я спасу их — Гарри и Сириуса. Клянусь. Я сделаю всё, что смогу. Я не подведу.       Он думал о том, что, возможно, завтра Дамблдор найдёт их. Или Орден. Или кто-то ещё. Что придётся отвечать на вопросы. Объяснять, почему он забрал Гарри. Почему Сириус жив. Почему он в мантии Пожирателя и с Меткой на руке. Он не знал, что скажет. Не знал, как защитит его. Но знал, что защитит любой ценой.       Мысли текли медленно, путались, переплетались. Усталость давила всё сильнее, но он держался. Он обещал. Он обещал Сириусу, что будет рядом. Он не мог уснуть.       За окном медленно, незаметно начало светлеть небо. Сначала едва уловимая серость на горизонте. Потом тонкая золотистая полоска над верхушками сосен. Лес просыпался: где-то запела первая птица, неуверенно и тихо, потом ещё одна, и ещё. Ветер стих, и сосны замерли в предрассветной тишине. Небо из чёрного стало тёмно-синим, потом серым, потом тронутым розовым и золотым, тем особенным светом, какой бывает только в октябре, когда солнце неохотно поднимается над холодной землёй.       Римус смотрел, как светает. Он не спал всю ночь, и теперь каждая косточка в его теле ныла от усталости. Но он не жалел. Он сидел, прижимая к себе спящего Сириуса, слушая его ровное дыхание, и чувствовал, как что-то внутри — то, что было сломано, — медленно, осторожно начинает срастаться. Не заживать. Ещё не заживать. Но хотя бы переставать кровоточить.       Первый солнечный луч скользнул в окно, упал на деревянный пол, на край старого ковра, на ноги Сириуса в носках со снежинками. Тот пошевелился во сне, нахмурился, что-то пробормотал, и затих снова.       Римус позволил себе закрыть глаза. Всего на минуту. Всего на одну короткую минуту. Тело налилось свинцом, веки отяжелели, и он уже не мог сопротивляться этой тяжести. Где-то на грани сознания ещё теплилась мысль: не спать, нельзя спать, — но она становилась всё тише, всё дальше, как голос за закрытой дверью.       Мы справимся. Вместе. Мы всегда справлялись.       Мысль была тёплой, почти убаюкивающей. Он уже не чувствовал холода. Не чувствовал боли в затёкших мышцах. Только тепло Сириуса на своём плече. Только его ровное, спокойное дыхание. Только мирное сопение Гарри с кровати. Всё было тихо. Всё было хорошо.       А потом снаружи раздался хлопок аппарации.       Резкий, громкий, разорвавший тишину предрассветного леса в клочья. Эхо прокатилось между сосен и ударило в стены домика.       Римус распахнул глаза. Сердце ударило в грудь с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах. Сон слетел мгновенно, смытый волной адреналина.       Он не думал. Он действовал.       Палочка сама легла в ладонь, пальцы сомкнулись на древке с такой силой, что побелели костяшки. Мышцы напряглись до предела, превращая тело в сжатую пружину. Волк внутри вздыбился и зарычал, глухо, угрожающе, готовый в любой момент вырваться наружу.       Сириус не проснулся. Он лишь вздрогнул во сне, нахмурился, что-то пробормотал и снова затих, слишком измотанный, слишком истощённый, чтобы отреагировать на звук.       Римус медленно, очень медленно повернул голову к окну. За мутным стеклом, за клетчатыми шторами, которые когда-то сшила Хоуп, поднималось солнце. Но сейчас он не видел ни красного неба, ни сосен. Он видел только тени. И слышал только шаги.       Кто-то шёл к дому. Медленно. Уверенно. Кто-то, кто знал, куда аппарировать.       Дамблдор? Орден? Или…       Он не закончил мысль. Просто переместился так, чтобы закрыть собой и Гарри, и Сириуса, всё ещё спящего у его плеча. Палочка была направлена на дверь.       Я не дам вам забрать их. Кто бы вы ни были. Хватит. Больше никто не умрёт сегодня.