Под тяжестью старых теней

      Сначала Сириусу снился дом.       Маленький, деревянный, с потрескивающим камином и запахом хвои. Со старыми шторами в тёмно-зелёную и коричневую клетку. С пыльными и забытыми книгами на полках. С чьим-то тёплым плечом под щекой. Плечом, которое не отстранялось, не напрягалось, просто было рядом, как единственная опора в мире, который рухнул.       Во сне он не помнил, что это не его дом. Не та квартира в Лондоне с разбросанными пластинками и вечно подгорающим тостом. Не дом на площади Гриммо с холодными стенами и кричащими портретами. Он здесь чужой. Гость. Беглец, которого пустили из милости. Во сне он этого не знал. Во сне он просто сидел у огня, и чьи-то руки, тёплые, осторожные, с длинными пальцами и знакомыми шрамами на костяшках касались его запястий, промокали раны раствором календулы, заматывали бинтом, слой за слоем. И голос, низкий и хрипловатый, напевал что-то на незнакомом языке. Незнакомом, но родном, как музыка, которую слышал в детстве и забыл, а теперь вспомнил снова.       Это было на самом деле. Это было вчера. Или мне приснилось, что это было?       А потом сон изменился. Как всегда, без предупреждения, как всегда, когда он меньше всего этого ждал.       Тьма наползла с углов, сгустилась, стала плотной и влажной, как воздух в подвале. Запах хвои и календулы исчез, и его заменил запах сырого камня, ржавого железа и засохшей крови. Руки, которые только что касались его запястий с нежностью, стали другими, грубыми, жёсткими. Голос, который пел колыбельную, стал ниже, и слова изменились. Теперь они были на английском, и Сириус понимал каждое.       — Ты заслужил. Ты всех подвёл. Лучше бы ты умер тогда.       Сириус попытался проснуться и не смог. Тело не слушалось, придавленное невидимой тяжестью, как тогда, в цепях, как тогда, когда Империус держал его, а он смотрел на зелёную вспышку и ничего не мог сделать. Он знал эту тяжесть. Он помнил её каждой костью. Холод полз вверх по ногам, липкий, влажный, как воздух в подвале. Пробрался под одежду, под кожу, под рёбра. Добрался до горла и сжал.       Он хотел закричать и не смог — ни звука, ни хрипа. Только тишина. Только темнота, которая сгущалась, становилась плотной, как вода.       А потом Сириус услышал хлопок. Глухой, далёкий, но резкий. Как выстрел. Как аппарация за окном.       И темнота вздрогнула.       Холод не ушёл сразу. Он отступал медленно, неохотно, цепляясь за края сознания. Сначала он почувствовал тепло под щекой. Затем грубую шерсть свитера, пахнущую лавандой.       Римус здесь. Он не ушёл. Это не подвал. Это не тот Римус. Это…       Он не закончил мысль. Она лопнула, как и все остальные. Но что-то осталось. Что-то, похожее на ответ.       Сириус открыл глаза.       Огонь в камине почти догорел. Угли ещё мерцали алым, но пламени уже не было, только тусклое, умирающее свечение, отбрасывающее дрожащие тени на бревенчатые стены. За окном серый октябрьский рассвет, голые ветки сосен, тишина. Такая глубокая, какой не бывает в городах. Гарри спал на кровати, свернувшись калачиком под старым пледом, и его крошечная грудь мерно вздымалась и опускалась. Сириус лежал, привалившись к плечу Римуса, и его пальцы, забинтованные, дрожащие, сжимали край свитера — того самого, который Римус дал ему прошлой ночью — так крепко, будто это была единственная вещь, удерживающая его на плаву.       Я уснул.       Мысль пришла медленно, как пузырь со дна колодца. Поднялась и лопнула, оставив после себя острый, почти детский стыд,. Как будто его застукали за чем-то запретным. Как будто он сделал что-то, на что не имел права.       Я уснул на нём. Я заснул, хотя должен был… что? Сидеть и ждать? Охранять? Я не охранник. Я обуза. Но он не отстранился. И я не хочу.       Сириус хотел отдёрнуться и не смог. Не потому что тело не слушалось. А потому что было хорошо. Так хорошо, как не было уже целую вечность. И от этого было ещё стыднее.       Я не заслужил этого. Не заслужил тепла. Не заслужил покоя. Но, Мерлин, как же я не хочу, чтобы это заканчивалось.       Только сейчас Сириус заметил, что Римус не спал.       Он сидел прямо, напряжённо, и его плечо под щекой Сириуса было каменным, как натянутая струна. В правой руке он сжимал палочку. Пальцы побелели на древке. Взгляд был тяжёлый, неподвижный, устремлённый на дверь, как у волка перед броском. Сириус знал этот взгляд.       Что-то случилось. Что-то случилось, пока я спал.       Страх пришёл раньше мысли. Плечи сжались сами. Колени подтянулись к груди. Позвоночник вспомнил холодную стену подвала раньше, чем разум успел понять, что сейчас за спиной дерево, а не камень. Сердце забилось где-то в горле, и в висках запульсировало: опять, опять, опять.       — Тише.       Голос Римуса. Он не обернулся, но его свободная рука на секунду легла поверх пальцев Сириуса. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Сириус почувствовал его всем телом.       Он коснулся меня. Он не отдёрнул руку. Он не…       — Кто-то аппарировал. Сейчас выясним. Всё будет хорошо. Я рядом.       «Я рядом». Ты говорил это вчера. Ты говорил это, когда обрабатывал мои раны, когда твои пальцы дрожали, а голос был ровным. Ты говорил это, или это говорил кто-то другой?       Сириус зажмурился. Перед глазами на секунду встала картинка: лицо Римуса, но не это, не то, что сейчас, в отблесках умирающих углей, а другое. Тёмное. С ухмылкой, от которой кровь стыла в жилах. «Лучше бы ты умер тогда».       Нет. Тот не дал бы мне свитер. Тот не пел бы колыбельную. Тот не сидел бы всю ночь, охраняя мой сон. Тот не коснулся бы моей руки так, будто я всё ещё что-то значу. Это правда. Я хочу, чтобы это было правдой.       Он повторял это про себя как заклинание. Как молитву. Как единственное, что ещё имело значение.       Я хочу верить. Пожалуйста, пусть это будет правдой.       В дверь постучали.       Три удара, ровных, спокойных, почти вежливых. Так стучат гости. Так стучат те, кто уверен, что им откроют. Так стучат те, кто имеет право.       — Римус, — раздался голос снаружи. Старческий, спокойный, знакомый до дрожи. — Это Дамблдор. Пожалуйста, открой дверь. Я знаю, что ты там. Я не причиню вреда ни тебе, ни твоим спутникам.       Сириус перестал дышать.       Дамблдор.       Не Пожиратели. Не Волдеморт. Дамблдор.       Тот, кто отправил меня в тот дом. Тот, кто сказал: «Это безопасно». Тот, кто говорил: «Ты справишься», — и я поверил. Тот, из-за кого…       Он оборвал мысль. Не сейчас. Некогда.       В груди что-то сжалось.       Он пришёл за Гарри. Это логично. Это правильно. Я бы на его месте тоже пришёл. Я бы на его месте не доверил ребёнка человеку с Меткой. Я бы на его месте…       …сделал бы то же самое? Отправил бы друга в ловушку? Сказал бы: «Это безопасно»? Пожертвовал бы кем-то ради высшего блага?       Он не знал ответа. И не хотел знать.       Римус поднялся. Половица скрипнула, и этот звук показался Сириусу оглушительным, как выстрел, как треск разрываемого свитера. Гарри заворочался во сне, сморщил носик, но не проснулся.       Римус коротко посмотрел на Сириуса, всего на секунду, но в его глазах было что-то твёрдое. Что-то, от чего у Сириуса перехватило дыхание.       Он не отдаст его. Он правда не отдаст.       — Я открою, — сказал Римус тихо. — Он не заберёт Гарри. Я не позволю.       Ты не сможешь ему помешать. Он — Дамблдор. Он всегда получает то, что хочет. Он всегда прав.       Но ты всё равно будешь бороться, да? Ради Гарри. Ради… меня?       Сириус смотрел, как Римус идёт к двери. Медленно, но без колебаний. Каждый его шаг отдавался в тишине глухим стуком. Спина прямая. Плечи напряжены. Палочка в руке. Он не обернулся.       Ты идёшь открывать дверь человеку, который может всё разрушить. Ты идёшь, потому что это правильно. Или потому что выбора нет. Или потому что ты всегда был храбрее меня.       Дверь открылась.       На пороге стоял Дамблдор.       Он выглядел иначе, чем тогда, когда отправлял Сириуса в тот заброшенный дом. Его лицо осунулось, морщины стали глубже. Он выглядел уставшим, по-настоящему, по-человечески. Но глаза… глаза всё равно блестели тем самым знакомым блеском, от которого Сириусу всегда становилось не по себе. Как будто Дамблдор уже знал, чем закончится этот разговор. Как будто он уже видел финал — и просто ждал, пока остальные догонят.       Он знает. Он всегда всё знает. Он знал, когда отправлял меня туда. Знал, что это ловушка? Знал, что меня там ждут?       Мысль была едкой, слишком едкой, и Сириус попытался отогнать её. Не сейчас. Сейчас нужно просто выжить в этом разговоре. Просто дышать. Просто не развалиться на куски.       Но он ведь говорил: «Это безопасно. Только осмотр здания. Никаких столкновений». А потом — взрыв. Беллатриса. Рабастан. Подвал. Метка. Если бы он не отправил меня…       Стоп. Не думать. Не сейчас.       — Римус, — произнёс Дамблдор мягко, почти по-домашнему, — ты впустишь меня внутрь?       Римус секунду медлил. Сириус видел, как напряглась его спина, как побелели костяшки на руке, всё ещё сжимавшей палочку. Пауза затянулась настолько, что стала почти невежливой. Но Дамблдор ждал. Потом Римус молча сделал шаг в сторону, без приглашения, но и без отказа.       Дамблдор вошёл.       Он был слишком большим для этой маленькой комнаты. Слишком значительным. Его присутствие заполнило пространство, вытеснило из него остатки ночного уюта, и охотничий домик вдруг перестал быть убежищем. Он стал местом, куда пришли за ответом. Или за приговором.       Сириус попытался выпрямиться. Попытался встать — хотя бы сесть ровнее, чтобы не выглядеть совсем беспомощным, совсем разбитым.       Я должен… что-то должен. Хотя бы сидеть прямо. Хотя бы не выглядеть так, будто меня можно сдуть ветром.       Но тело не слушалось. Мышцы налились свинцом, руки дрожали, спина отказывалась держать вес. Всё, на что его хватило — это приподнять голову и встретиться с Дамблдором взглядом.       Смотри на него. Смотри в глаза. Ты смотрел в глаза Волдеморту, неужели сейчас не сможешь?       Дамблдор смотрел на него. Долго. Внимательно. Без осуждения, по крайней мере, Сириус не видел осуждения. Но и без тепла. Просто изучал, как изучают что-то неожиданное. Что-то, что не вписывается в общую картину. Как бабочку, приколотую булавкой к листу.       Он видит меня. Видит, во что я превратился. Видит Метку, может, бинты её скрывают, но он знает. Он всегда всё знает. Он знает, что я привёл Волдеморта к их дому. Что я стоял и смотрел. Что я ничего не сделал. Что я взял его за руку. Что я принял Метку. Что я сидел за их столом. Что я — один из них.       Стыд захлестнул с новой силой, горячий, удушающий. Сириус опустил глаза. Уставился в пол. В трещину на половице, ту самую, на которой он вчера считал секунды, пока Римус обрабатывал его раны. Раз трещина. Два трещина. Три. Считать легче, чем думать. Считать легче, чем смотреть ему в глаза.       Дамблдор перевёл взгляд на кровать. На Гарри.       Малыш спал. Он не знал, что в комнате появился чужой. Не знал, что его судьба сейчас решается, или будет решаться, или уже решена где-то там, в голове у старого волшебника. Просто спал, свернувшись калачиком под пледом.       — Зачем вы здесь? — голос Римуса прозвучал твёрдо. Он закрыл дверь и теперь стоял, прислонившись к ней спиной, будто загораживая выход. Будто мог помешать Дамблдору уйти или, наоборот, войти кому-то ещё.       Сириус не понимал. Как он может быть таким собранным? Как он может говорить этим ровным, спокойным голосом после всего? Как он вообще ещё стоит? Как он ещё здесь? Почему не ушёл?       — Да, Римус, нам нужно поговорить, — Дамблдор говорил спокойно, почти ласково. — То, что ты сделал вчера, похвально. Ты защитил тех, кто тебе дорог. Это достойно уважения. Но, к сожалению, Гарри не может жить с вами.       Внутри у Сириуса всё оборвалось.       Вот. Вот оно. Я знал. Я ждал этого. С первой секунды, как услышал его голос за дверью. С первой секунды, как увидел его лицо.       Он не смотрел на Дамблдора. Не смотрел на Римуса. Он смотрел в пол, в ту самую трещину, и чувствовал, как внутри разливается холодная, знакомая пустота. Та самая, из подвала. Та самая, которая говорила: «Ты заслужил. Ты всё испортил. Ты всегда всё портишь».       Он прав. Он прав, он прав, он прав. Кто захочет оставить ребёнка с предателем? С человеком, который привёл убийцу к порогу его дома? С человеком, у которого на руке Метка? Я бы сам себе не доверил ребёнка. Я бы сам себе не доверил себе даже цветочный горшок.       — Что? — голос Римуса дрогнул, но только на секунду. — Джеймс и Лили хотели бы, чтобы он был с нами. Они выбрали Сириуса крёстным. Не кого-то ещё. Сириуса.       Он сказал моё имя. Вслух. При Дамблдоре. Как будто это что-то значит. Как будто я всё ещё что-то значу.       В груди что-то дрогнуло. Что-то похожее на удивление.       Он всё ещё защищает меня. После всего, что я ему сказал. После того, как я обвинил его в том, чего он не делал. После того, как я прятал от него глаза месяцами. Он всё ещё говорит «мы».       — Может быть, — ответил Дамблдор, и его голос был тихим, грустным. — Сейчас уже никто не узнает, что бы выбрали они.       — Я знаю. — С такой уверенностью в голосе произнес Римус, что Сириус на секунду перестал дышать.       Ты знаешь. Ты говоришь так, будто это правда. Будто это не просто слова. Будто ты действительно веришь, что они выбрали бы нас. Выбрали бы меня. После всего.       Дамблдор едва заметно улыбнулся. Не насмешливо. Скорее, с какой-то странной, старческой нежностью, от которой Сириусу стало ещё тревожнее.       — Конечно. Но Гарри нужно жить с родственниками. С тётей. Там он будет в безопасности.       В безопасности. С тётей.       С Петуньей.       Имя кольнуло где-то глубоко, и раньше, чем Сириус успел подумать, перед глазами вспыхнул смазанный, рваный образ. Не столько воспоминание, сколько ощущение: громкий голос, огромный мужчина с красным лицом, что-то кричащий о них с Римусом. Кровь на белой скатерти — чья? Римус ударил того человека, да, ударил, он помнил это. И женщина — тощая, с лошадиным лицом, — которая стояла рядом и молчала. Просто молчала, пока её муж выкрикивал проклятия.       Петунья.       Сириус зажмурился. Это было на самом деле? Или это тоже одна из тех подделок, что Волдеморт вложил в его голову. Он уже не знал. Но от этого образа пахло не холодом подвала, а духами Лили и старым вином. И болело оно иначе.       Лили рассказывала. Да, рассказывала. О письмах, которые возвращались нераспечатанными. О том, как сестра отреклась от неё. Я помню, как она плакала. Это было, точно было.       А свадьба… Кажется, мы танцевали. Кажется, Римус держал меня за руку. А потом были крики И тишина. И Петунья, которая так и не сказала ни слова.       Сириус посмотрел на Гарри и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Туда. Дамблдор хочет отправить его туда. К женщине, которая молчала. К человеку, который называл нас…       — С тётей?! — голос Римуса разорвал тишину. Он не закричал — зарычал. Тот самый звук, от которого у Сириуса кровь застыла в жилах, низкий, гортанный, звериный. Волк внутри Римуса рвался наружу. — С Петуньей?! Вы отправляете ребёнка к этим людям?! Я знаю их, профессор. Я видел их на свадьбе Джеймса и Лили.       Римус редко кричал. Почти никогда. За все годы, что Сириус его знал, он мог пересчитать по пальцам случаи, когда Римус повышал голос. Но когда он это делал, всем вокруг становилось страшно. Даже сейчас, даже зная, что крик направлен не на него, Сириус почти перестал дышать.       Гарри проснулся.       Он не заплакал сразу, просто открыл глаза и начал смотреть по сторонам, переводя взгляд с одного взрослого лица на другое. Римус. Дамблдор. Сириус. Он искал знакомые черты и не находил. Ни очков в толстой оправе. Ни рыжих волос. Ни весёлых глаз, которые каждое утро говорили ему: «Доброе утро, оленёнок». Ничего. Только чужие лица в чужой комнате. Его губы задрожали.       — Мама? — тихо позвал он. — Папа?       Он зовёт их. Зовёт тех, кто больше никогда не придёт. Зовёт тех, кто лежит сейчас там, в Годриковой Впадине, на холодном полу. Из-за меня. Из-за меня он сирота. Из-за меня он никогда больше не увидит свою маму. Из-за меня он будет всю жизнь расти с этим.       Он посмотрел прямо на Сириуса. Большими зелёными глазами, глазами Лили. Они смотрели с надеждой, с отчаянной, безоговорочной верой в то, что знакомый человек возьмёт на руки, защитит, сделает так, чтобы всё снова стало хорошо.       Гарри вытянул свои маленькие ручки и потянулся к нему.       Он тянется ко мне. Он узнал меня. Он не знает, что это я привёл его сюда. Он не знает, что я стоял и смотрел, как умирала его мать. Он просто видит знакомое лицо и ждёт, что я возьму его.       Сириус был рядом. На расстоянии вытянутой руки. Он мог бы дотянуться, просто протянуть ладонь, коснуться его плеча, поправить плед. Сделать хоть что-то. Хоть что-то, что нормальный крёстный сделал бы не задумываясь. Но он не мог. Его руки не слушались. Он не имел права. Этот ребёнок остался сиротой из-за него. Он стоял и смотрел, как убивают его родителей.       Римус подошёл к кровати. Движения были быстрыми, но плавными. Поправил плед, завернул Гарри в него, поднял на руки. Гарри сразу вцепился в его рубашку маленькими пальчиками, отчаянной, безоговорочной хваткой.       Сириус смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то холодное и пустое.       Зачем я ему. Римусу. Он прекрасно справляется сам. С Гарри. Со всем. Он всегда справлялся сам. А я — я просто обуза. Я сижу здесь, не могу встать, не могу помочь, не могу даже дотронуться до собственного крестника. Я — то, что ему приходится тащить. Ещё одна ноша. Ещё одна проблема, которую он должен решать, хотя у него и без меня их хватает.       Он перевёл взгляд на рубашку Римуса и на мгновенье замер.       Уточки.       На рубашке были уточки. Маленькие жёлтые уточки в синих шарфиках, разбросанные по светло-зелёной ткани. Они смотрели на Сириуса круглыми чёрными глазами. Как он раньше не заметил их?       Что?..       Сириус зажмурился. Досчитал до трёх. Снова открыл глаза. Уточки никуда не делись. Они всё так же глядели на него с рубашки Римуса, в которой тот стоял перед Дамблдором, споря о судьбе Гарри, о жизни и смерти, о безопасности и войне.       Уточки. У него на рубашке уточки. Римус носит рубашку с уточками?       Может быть, это всё ещё сон. Может быть, он не проснулся. Может быть, это всё — и Дамблдор, и его слова, и уточки — просто продолжение кошмара, просто очередная иллюзия, которую Волдеморт вложил в его голову. Сейчас он проснётся в подвале. Или не проснётся вообще.       Он прикусил губу, слабо, почти невесомо, но достаточно, чтобы почувствовать боль. Губа была разбитой. Он искусал её ещё там, в подвале, пытаясь не закричать. Но боль была настоящей. Резкой. Отдавала металлическим привкусом крови.       Не сон. Это не сон. Уточки настоящие. Римус настоящий. Дамблдор настоящий. Всё это происходит на самом деле.       Может быть, Римус всегда так одевался, а Сириус просто забыл? Это так абсурдно. Так… по-настоящему. Волдеморт никогда бы не придумал уточек. Он не знает, что такое уточки. Он не знает, что такое Римус в дурацкой рубашке. Это слишком глупо, чтобы быть иллюзией.       Дамблдор внимательно следил за происходящим. Его глаза переходили от Римуса к Гарри, от Гарри к Сириусу, и в них было что-то, что Сириус не мог разобрать.       — Я понимаю твоё недоверие к Петунье, — произнёс Дамблдор наконец, обращаясь к Римусу. Голос его звучал мягко, но в этой мягкости была сталь. — Но Гарри с ней будет лучше. Сейчас он в опасности. После падения Волдеморта…       Сириус вздрогнул.       Имя. Всего лишь имя. Но тело отреагировало раньше разума, плечи сжались, спина вжалась в стену так, что лопатки упёрлись в грубое дерево, дыхание стало рваным, поверхностным.       Метка на руке запульсировала, не сильно, но достаточно, чтобы Сириус почувствовал её. Она будто проснулась. Будто услышала своё имя. Будто напомнила: ты всё ещё мой. Не важно, что ты сейчас носишь свитер отца Римуса. Не важно, что ты сидишь у камина в этом лесном домике. Не важно, что твои руки забинтованы, а Метка скрыта под слоями ткани. Ты мой. Ты всегда будешь мой.       Он прижал левую руку к груди, инстинктивно, глупо, как будто это могло помочь. Как будто давление могло заглушить пульсацию. Как будто можно было спрятать то, что въелось в плоть навсегда.       Сириус думал, что привык к боли. За эти дни он должен был привыкнуть. К Круцио. К цепям. К ударам. Но нет. Метка болела иначе, чем раны на запястьях. Иначе, чем рёбра. Иначе, чем мышцы после заклятий. Она болела изнутри, глухо, ноюще, как гнилой зуб. Как что-то, что въелось слишком глубоко, чтобы это можно было вырезать. Как что-то, что теперь часть его навсегда.       — …его последователи захотят отомстить за него, — продолжал Дамблдор, но Сириус уже почти не слушал.       Его последователи. Я — один из них. У меня Метка. Я сидел за их столом. Я надел их мантию.       Дамблдор не сказал этого вслух. Он вообще не смотрел на Сириуса, когда говорил о последователях. Но Сириус чувствовал, каждой клеткой, каждым нервом, что его слова обращены и к нему тоже.       Он говорит Римусу: «Гарри в опасности». А на самом деле он говорит: «Гарри в опасности, потому что такие, как ты, Сириус, всё ещё существуют. Потому что ты — один из них. Потому что тебе нельзя доверять».       Нет. Я не последователь. Я не хотел. Я не выбирал. Я просто… я просто сдался.       Или выбрал? Ты взял его за руку. Ты принял Метку. Ты ничего не сделал, когда он убивал Джеймса. Ты стоял и смотрел, когда он убивал Лили.       Ты уверен, что не заслужил этого?       Где-то глубоко внутри, под слоями вины и стыда, под пустотой, которая залила его душу ещё там, в подвале, что-то начинало шевелиться. Что-то тёплое. Что-то, похожее на злость. Не на Дамблдора. Не на Римуса. На себя — за то, что сдался. На Волдеморта — за то, что заставил его сдаться. На всех, кто сделал с ним это. И на тех, кто сейчас, здесь, в этой комнате, говорит о нём так, будто его уже нет.       Дамблдор даже не смотрит на меня. Он говорит обо мне в третьем лице. Как будто я уже не человек. Как будто я очередная проблема, которую нужно решить.       Может быть, так и есть. Но я всё ещё здесь. Я всё ещё дышу. Я всё ещё…       Он не закончил мысль. Но что-то внутри него, тихое, почти незаметное, отказалось исчезать.       Сириус взял всю свою волю в кулак и поднялся.       Это вышло неловко, рывком, совсем не так, как он ожидал. Ноги дрожали и подгибались. Он видел однажды, в лесу, как оленёнок пытался встать на тонкие, непослушные ноги, и сейчас он чувствовал себя точно так же. Левой рукой он вцепился в край кровати, чувствуя, как грубое дерево впивается в забинтованную ладонь. Правая повисла в воздухе, бесполезная, не знающая, за что ухватиться. Перед глазами на секунду потемнело. В висках застучало, и он на мгновение испугался, что сейчас упадёт. Прямо здесь. Прямо перед Дамблдором. Прямо перед Римусом.       Не падай. Только не падай. Блэки не падают. Блэки стоят до конца. Даже когда всё рушится. Даже когда…       Он не упал.       Римус и Дамблдор сразу перевели на него взгляд. В глазах старого профессора мелькнуло что-то, чего Сириус не ожидал. Не снисхождение, не жалость, а скорее удивление. Лёгкое, почти незаметное, но Сириус его заметил.       Он не думал, что я смогу встать. Он думал, я так и буду сидеть в углу, дрожать и ждать, пока всё решат за меня. Как в подвале. Как всегда. И, может быть, он прав. Может быть, я бы так и сидел, если бы…       Сириус перевёл взгляд на Римуса.       В этих янтарных глазах читалось что-то совсем другое. Не удивление, хотя и оно тоже. А что-то, от чего у Сириуса перехватило дыхание. Гордость. Тёплая, тихая, почти незаметная, но он видел её.       Сириус слишком хорошо знал эти глаза, слишком долго учился читать в них каждую тень. Римус смотрел на него так, будто он только что сделал что-то невероятное. Будто встать на ноги перед лицом человека, который разрушил его жизнь, было подвигом.       Он гордится мной. За что? Я просто встал. Я просто попытался. Это так мало. Так ничтожно. Но он смотрит на меня так, будто я совершил чудо.       Что-то тёплое разлилось в груди. Что-то, что заставило его выпрямиться чуть ровнее. Держать спину чуть твёрже. Смотреть чуть выше.       — Вы… — он начал говорить и осёкся. Голос прозвучал хрипло, сдавленно, совсем не так, как он хотел. Он сглотнул и попытался снова. Горло пересохло, слова царапали его изнутри, как сухой песок. Соберись. Ты имеешь право говорить. Ты должен. — Вы не можете забрать его.       Слова упали в тишину, как камни в воду. Тяжёлые. Неуклюжие. Но он их сказал. Он действительно их сказал, и никто не перебил его, никто не рассмеялся, никто не сказал: «Ты не имеешь права голоса».       — Сириус? — спросил Дамблдор, и в его голосе прозвучало что-то, чего Сириус не ожидал. Не холод. Не осуждение. Лёгкое, почти незаметное удивление. — Ты думаешь, вы справитесь с этим? Ребёнок — это большая ответственность. Особенно такой ребёнок, как Гарри.       Сириус знал, что он не справился бы с этим. Знал каждой клеткой своего измученного тела. Он не может даже дотронуться до этого ребёнка, как он сможет вырастить его? Он сам просыпается в холодном поту, как он сможет вставать к его ночным плачам? Он не может удержать в руках чашку чая, как он сможет удержать его жизнь? Из него плохой получится опекун. Из него вообще ничего хорошего не получится.       Но Римус…       Сириус перевёл взгляд на Римуса. Тот стоял рядом, с Гарри на руках, прямой, напряжённый, но спокойный. И на секунду, всего на одну короткую, украденную у отчаяния секунду, Сириусу показалось, что они смогут. Не потому что он сам на это способен. А потому что Римус рядом. Потому что Римус всегда рядом. Потому что, когда Римус смотрит на него этим взглядом, тёплым, уверенным, он почти верит, что ещё не всё потеряно.       Вместе. Мы справимся вместе. Мы должны.       — Мы… — он осёкся и посмотрел на Римуса, ища поддержки, подтверждения, хоть какого-то знака, что он не говорит ерунду. И Римус, его Римус, его Муни, который всегда умел читать его без слов, чуть заметно улыбнулся. Не широко. Не радостно. Просто уголками губ, одними глазами. Но этого было достаточно.       — Мы справимся, — сказал Сириус, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Мы должны.       Дамблдор задумчиво хмыкнул. Сириус не мог понять, что это означает. Согласие? Сомнение? Или просто вежливую паузу перед тем, как сказать «нет»?       — Хм, — протянул Дамблдор, и его глаза за блестящими стёклами очков-полумесяцев стали острыми, изучающими. — Ты через многое прошёл, Сириус. Я вижу это. Ты был там, да? В самом сердце тьмы. Смотрел в глаза Волдеморту. Говорил с ним.       Сириус вздрогнул. Его отшатнуло, будто от удара.       Имя. Всего лишь имя. Но тело помнило. Тело никогда не забывало. Плечи сжались, спина вжалась в невидимую стену, дыхание стало рваным, поверхностным, как у загнанного зверя. Он говорит о нём так буднично. Так спокойно. Как о погоде. Как о чём-то, что можно обсуждать за чаем. «Ты был там, да?» — будто я сходил в магазин. Будто я не…       Перед глазами внезапно снова появился тёмный подвал. Холодный камень под коленями. Голос, тихий, ласковый, проникающий в голову, как змея. Белая рука, протянутая из темноты. «Добро пожаловать домой, Сириус».       Он сделал шаг назад. Нога задела край кровати, и он покачнулся. Отходить было некуда. Он был в тупике, как тогда, в коридоре подвала, когда бежал и упёрся в запертую дверь.       Бежать некуда. Бежать некуда. Он всегда найдёт. Даже сейчас. Даже мёртвый. Он всё равно меня найдёт.       В глазах потемнело. Воздух стал густым, как вода. Он попытался вдохнуть и не смог, горло сдавило невидимой петлёй.       Сейчас. Сейчас это случится опять. Сейчас я упаду. Сейчас я…       Римус сделал несколько широких и быстрых шагов в его сторону.       Он оказался рядом так быстро, что Сириус не успел даже вздрогнуть. От него пахло хвоей, дымом, старой шерстью и чем-то ещё. Тем самым запахом, который всегда был для Сириуса домом. И от этого запаха, такого знакомого, такого родного, что-то внутри чуть отпустило. Самую малость. Но этого хватило, чтобы сделать вдох.       Он здесь. Он рядом. Он не ушёл.       Римус аккуратно прикоснулся свободной рукой к ладони Сириуса. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как касаются крыла бабочки. Он не сжимал, не хватал. Просто положил свою тёплую, шершавую ладонь поверх его холодных, дрожащих пальцев и замер. Давал ему время. Давал ему выбор.       Сириус не отдёрнул.       Ладонь Римуса была тёплой. Такой тёплой, что от этого тепла по всему телу разлилось что-то, чему он не мог дать названия. Его пальцы, забинтованные, непослушные, чуть дрогнули и сомкнулись вокруг руки Римуса. Слабо. Едва ощутимо. Но он сделал это сам.       Тёплый. Он тёплый. Настоящий. Это не тот, другой. У того были холодные руки. Или тёплые? Я не помню. Я уже ничего не помню. Но этот — тёплый. Этот пахнет домом. Этот не сделает больно.       Он сделал глубокий вдох. Один. Потом ещё один. Воздух всё ещё был густым, но он проходил в лёгкие. Голова перестала кружиться. Темнота перед глазами отступила, и он снова увидел комнату. Бревенчатые стены, догорающий камин, Дамблдора, стоящего у двери. Реальность. Это была реальность.       Я здесь. Я не в подвале. Я не в Годриковой Впадине. Гарри здесь. И он жив. И Римус жив. И я…       Он не закончил мысль. Но его пальцы чуть крепче сжали ладонь Римуса.       — Что было с Сириусом уже неважно, — голос Римуса прозвучал уверенно, твёрдо. — Главное — он вернулся. Он жив. И он всё ещё здесь.       Римус чуть сжал его руку, не сильно, но достаточно, чтобы Сириус почувствовал это тепло даже сквозь бинты. Достаточно, чтобы напомнить: ты не один. Ты не один, слышишь? Я с тобой. Я всегда с тобой.       Сириус смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как в горле встаёт ком. Не от страха. Не от стыда. От чего-то другого. От чего-то, что было забыто так давно, что он уже не узнавал его.       Как он может быть так уверен во мне? После всего, что я сделал? После того, как я подозревал его? После того, как я прятал от него глаза месяцами, пока он ждал, что я посмотрю на него? После того, как я привёл Волдеморта к дому его друзей?       Как? Почему? Что он во мне видит?       Сириус поднял глаза на Римуса. Тот смотрел на него. Не на Дамблдора, не на Гарри, а на него. И в этом взгляде было столько всего, что у Сириуса перехватило дыхание. Не жалость. Не снисхождение. Не усталость от того, что приходится с ним возиться. Нет. Что-то другое. Что-то, что он видел в этих глазах сотни раз, но никогда не осмеливался назвать по имени.       Любовь. Это любовь. Он любит меня. До сих пор. После всего.       Он не заслуживал этого. Он знал это каждой клеткой своего тела. Но Римус смотрел на него, и Сириус не мог заставить себя отвернуться.       Дамблдор кашлянул, возвращая их к реальности. Сириус вздрогнул, но руки не отдёрнул. Она всё ещё лежала в ладони Римуса, тёплая, дрожащая, но живая.       Я жив. Я всё ещё жив. И пока я жив — я буду бороться. За него. За Гарри. За нас.       Может быть, я не справлюсь. Может быть, я всё испорчу. Но я хотя бы попытаюсь.       Я должен.       — Сириус, — голос Дамблдора прозвучал тихо, задумчиво, почти рассеянно. Он смотрел куда-то в пространство между Сириусом и догорающим камином, и его глаза за очками-полумесяцами были непроницаемы. — Ты же был там, в ту ночь? Видел, как Лили встала между ним и Гарри? Как потом он исчез?       Мир сузился до одной точки.       Лили. Он спрашивает про Лили. Про то, как она умерла. Про то, как я стоял и смотрел.       Сириус почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Воспоминание нахлынуло на него. Запах озона после зелёной вспышки. Треск разрываемой реальности. Крик Волдеморта, короткий, страшный, оборвавшийся на полуноте. И тишина. Глубокая, звенящая тишина, в которой Гарри плакал один в своей кроватке, а Лили лежала на пороге, раскинув руки, будто всё ещё заслоняла дверь. Даже мёртвая. Даже сейчас.       Да. Я был там. Я был там, и я ничего не сделал. Я стоял в углу и не мог ничего сделать. Империус держал меня или, может, не только он. Может, я сам держал себя. Может, я просто трус. Может, я всегда был трусом, просто хорошо это скрывал.       Римус напрягся мгновенно. Сириус почувствовал, как его плечо стало каменным, как пальцы, всё ещё сжимавшие ладонь Сириуса, на секунду замерли. Он не смотрел на Римуса, но знал выражение его лица, то самое, когда он готов был заслонить собой, встать между опасностью и тем, кто был для него дорог.       — Сириус не хочет об этом говорить, — твёрдо сказал Римус. Он сделал полшага вперёд, закрывая Сириуса своим плечом — не полностью, но достаточно, чтобы Дамблдор понял: хватит. Не дави. Не сейчас.       Он защищает меня. Даже от Дамблдора. Даже от вопросов. Как будто я стою того, чтобы меня защищать.       Но если я сейчас промолчу, это ничего не изменит. Дамблдор всё равно будет смотреть на меня и видеть предателя. Того, кто стоял и смотрел. Того, кто не сделал ничего. Если я не скажу сам, он всегда будет думать, что я просто жалкий трус. И, может, он будет прав.       Что-то внутри него дрогнуло. Упрямство. То самое гриффиндорское упрямство, которое когда-то заставило его пойти против всей семьи. Которое заставило его бежать из дома на площади Гриммо. Которое, как он думал, было сломано в подвале вместе со всем остальным.       — Нет.       Слово вырвалось тихо, но твёрдо. Римус обернулся через плечо, и в его глазах мелькнуло удивление. Сириус встретился с ним взглядом и чуть заметно качнул головой: я сам.       — Я скажу.       Он сделал шаг вперёд, выходя из-за плеча Римуса. Тело всё ещё дрожало, ноги всё ещё подгибались, но он заставил себя стоять прямо. Заставил себя смотреть Дамблдору в глаза. Эти голубые глаза за очками-полумесяцами смотрели на него внимательно, с ожиданием.       Он ждёт. Он хочет знать. Зачем ему это? Чтобы убедиться, что я виновен? Чтобы подтвердить что-то, что он уже знает? Или ему просто нужно услышать это от меня?       — Да. Я был там.       Голос дрогнул на втором слове, сорвался на хрип, но он продолжил. Горло сдавило, как будто невидимая рука сомкнулась вокруг шеи, но он заставил себя говорить. Он должен был это сказать. Должен был произнести это вслух, хотя бы раз.       Он сглотнул. Слова застряли в горле, как кость. Он попытался вытолкнуть их и не смог.       Римус снова коснулся его руки. Легко, почти невесомо, просто напомнить, что он рядом. Сириус вздрогнул от этого прикосновения, но не отдёрнул руку. Наоборот, его пальцы, дрожащие и непослушные, сами сжались вокруг тёплой ладони. Как будто это была единственная твёрдая вещь в мире, который распадался на куски.       Он здесь. Он не ушёл. Даже после того, что я сказал. Даже после того, что я сделал. Он всё ещё здесь.       Сириус сделал глубокий вдох. Воздух всё ещё был густым, но он проходил в лёгкие. Голова перестала кружиться. Он снова поднял глаза на Дамблдора.       — Я видел, как она встала между ним и Гарри. Она не отступила. Она умерла, защищая его. — Голос звучал глухо, но ровно. — А потом он направил палочку на Гарри. Я попытался… я бросился, но он отбросил меня к стене. А потом была вспышка. И он исчез. Просто… исчез. Я не знаю почему. Я до сих пор не знаю.       Он замолчал. Тишина повисла в комнате, тяжёлая и плотная. Гарри, всё ещё сидевший на руках у Римуса, что-то тихо залепетал, какое-то бессвязное детское слово, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.       Я сказал это. Я сказал это вслух. И мир не рухнул.       Дамблдор долго смотрел на него. Потом он медленно кивнул, не Сириусу, а скорее самому себе, будто подтверждая что-то, что он уже знал.       — Спасибо, Сириус, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучало что-то, чего Сириус не ожидал. Не жалость. Не снисхождение. Что-то, похожее на уважение. — Я знаю, как трудно тебе было это сказать.       Сириус ничего не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как дрожат колени, как тёплая ладонь Римуса держит его пальцы, как Гарри что-то лепечет на руках у своего защитника. И впервые за долгое время, впервые за бесконечную череду дней и ночей, наполненных болью, страхом и виной, он почувствовал что-то, отдалённо похожее на облегчение.       Я сказал это. Я признался. И меня не прокляли. Не вышвырнули. Не назвали предателем.       Может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, я ещё могу…       Он не закончил мысль. Но его пальцы чуть крепче сжали ладонь Римуса.       — Тогда ты должен, как никто другой, понимать, что Гарри — не обычный ребёнок. — Спустя секунду добавил Дамблдор. Его голос звучал всё так же мягко, но теперь в этой мягкости прорезалось почти скорбная серьёзность. Он перевёл взгляд на Гарри, который тихо сидел на руках у Римуса и теребил крошечными пальцами край его рубашки с уточками.       — То, что случилось с ним в ту ночь, навсегда изменило его судьбу. Он — Мальчик-Который-Выжил. — Дамблдор сделал короткую паузу, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. — На его лбу не обычный шрам. То, что ты видел — зелёная вспышка, исчезновение Волдеморта, — это не было случайностью. Лили пожертвовала собой, чтобы защитить его. Такие жертвы не проходят без следа. Она, сама того не подозревая, наложила мощнейшее заклятие, сохранившее ему жизнь. Это кровная магия, древняя и очень сильная. И поддерживать её может только кровный родственник Лили. Только Петунья.       Сириус перестал дышать.       Слова Дамблдора ещё доносились до него, но они стали далёкими, приглушёнными, как звуки с другого берега реки. Кровная магия. Петунья. Только она. Всё, что он понял, сжалось в одну холодную, сверлящую мысль: мы не сможем.       Они мертвы. Лили мертва. Джеймс мёртв. А я… я жив, и я — ничто. Я ничего не могу. Я никогда ничего не мог.       Внутри всё рухнуло. Та самая крошечная, украденная у отчаяния вера в то, что они справятся, лопнула, как мыльный пузырь, не оставив после себя ничего, кроме гулкой, звенящей пустоты.       Он смотрел на Гарри. Малыш просто сидел на руках у Римуса, прижавшись к его груди, и смотрел куда-то в пространство большими зелёными глазами. Глазами Лили. И на его лбу, под чёлкой тёмных волос, алел тот самый шрам, тонкий, похожий на молнию.       Она умерла за него. Умерла и даже после смерти защитила. А я стоял и смотрел. И теперь даже это, даже её последний дар, не имеет ко мне никакого отношения. Я чужой. Я всегда был чужим. Я просто этого не знал.       — Но… — голос Сириуса сорвался. Он хотел сказать что-то ещё, что-то важное, что-то, что изменило бы всё, но слова застряли в горле. Секунду назад он действительно думал, что они справятся. Что они смогут. Что Римус рядом, что Гарри жив, что всё ещё можно собрать осколки и склеить их во что-то целое. Секунду назад у него была надежда.       Теперь не было.       Я должен был знать. Я должен был помнить. Каждый раз, когда я позволяю себе надеяться, всё рушится. В тот раз, когда я согласился быть Хранителем. В тот раз, когда я поверил, что миссия безопасна. В тот раз, когда я думал, что Римус придёт и спасёт меня в подвале. И теперь снова. Я позволил себе поверить и всё рухнуло.       Он опустил голову. Плечи сжались, и тело снова стало маленьким, невесомым, как там, на каменном полу, когда он ждал, что всё закончится.       Зачем я встал. Зачем я говорил. Зачем я пытался. Ничего не изменилось. Ничего не изменится.       Рука Римуса всё ещё держала его ладонь, тёплая, надёжная. Но сейчас это тепло казалось почти невыносимым. Потому что оно напоминало о том, что он потеряет.       Римус молчал несколько секунд. Сириус чувствовал, как напряглась его ладонь, как желваки заходили на скулах — Римус думал. Не сдавался. Не опускал голову. Он всегда находил выход, или делал вид, что находил, ради них.       — Мы не отдадим Гарри, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал ровно, но в этой ровности было что-то, от чего даже Дамблдор чуть приподнял брови. — Не её семье. Не людям, которые презирали Лили и всё, чем она была. Но если это заклятие действительно важно, если от него зависит его безопасность, мы можем жить рядом с ней. В соседнем доме. На соседней улице. Где угодно. Она сможет встречаться с Гарри, когда ей удобно, поддерживать заклятие. Но мы не отдадим ей его. Никогда.       Сириус поднял голову.       Что?..       Он посмотрел на Римуса, на его прямой профиль, на твёрдый подбородок, на руку, которая всё ещё сжимала его ладонь, и почувствовал, как что-то внутри него, что-то, что только что рухнуло и разбилось, начинает медленно, осторожно подниматься из руин.       Он не сдаётся. Он никогда не сдаётся. Даже сейчас. Даже когда всё против нас. Даже когда сам Дамблдор говорит, что это невозможно. Он всё равно ищет выход. Он всегда ищет выход.       Дамблдор чуть нахмурился. Едва заметно, просто лёгкая складка между бровей, почти неуловимая тень, пробежавшая по лицу. Дамблдор не ожидал этого. Его план, тот самый план, который он, казалось, выстроил от начала до конца, дал трещину.       Он думал, что мы сдадимся. Думал, что, услышав про кровную магию, мы опустим руки. Он всё просчитал, кроме этого. Кроме того, что Римус не умеет сдаваться.       Сириус перевёл взгляд с Дамблдора на Римуса и вдруг поймал себя на том, что смотрит на него с чем-то, отдалённо похожим на благоговение.       Ты торгуешься с Дамблдором. С самим Альбусом Дамблдором. Ты ставишь ему условия. Ты защищаешь Гарри, и меня тоже. Ты всегда защищаешь. Даже когда я не могу защитить себя сам.       Сириус снова посмотрел на Дамблдора. Старый профессор молчал, и это молчание было тяжелее любых слов. Глаза за очками-полумесяцами были непроницаемы, но Сириусу показалось, что в них мелькнуло что-то новое. Не раздражение. Не гнев. Скорее, переоценка. Будто Дамблдор смотрел на них и видел что-то, чего не ожидал увидеть.       — Это… необычное предложение, — произнёс Дамблдор наконец. Его голос звучал задумчиво, почти рассеянно. — Неожиданное.       Римус ничего не ответил. Он просто стоял, напряжённый, с Гарри на руках и с ладонью Сириуса в своей, и ждал.       Римус ждёт. Мы ждём. Сейчас всё решится. Сейчас он скажет «да» или «нет». И если он скажет «нет»… что тогда? Что мы будем делать?       Сириус не знал ответа. Но его пальцы, забинтованные, дрожащие, чуть крепче сжали ладонь Римуса. И тот, почувствовав это, ответил таким же лёгким пожатием.       Вместе. Что бы ни случилось — вместе.       Дамблдор хмыкнул, сухо, коротко, едва слышно, и тяжело вздохнул.       — Ладно, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало не как поражение, а как принятие. — Если вы так решили.       Сириус не мог в это поверить. Он смотрел на Дамблдора, на его уставшее лицо, на глубокие морщины, на глаза, которые всё ещё блестели тем самым знакомым блеском, и ждал подвоха. Ждал, что сейчас прозвучит какое-то «но». Какое-то условие, которое сделает всё невозможным.       Но Дамблдор молчал. И это молчание было тяжелее любых условий.       — Вы должны переехать в Литтл Уингинг, на Тисовую улицу, как можно скорее, — продолжил он, и его голос снова стал деловым, собранным, как будто он уже перевернул страницу и перешёл к следующему пункту своего мысленного списка. — Я найду дом поближе к семье Дурслей. Это будет нелегко, они не обрадуются соседям-волшебникам. Но я думаю, мы сможем договориться.       Сириус сглотнул. От мысли о соседстве с Дурслями его передёрнуло, но это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал минуту назад. Минуту назад он думал, что они потеряют Гарри навсегда. Теперь они должны просто жить рядом с неприятными людьми. Это было… терпимо. Почти возможно.       — Теперь вы должны защищать Гарри, — Дамблдор перевёл взгляд с Римуса на Сириуса, и в его глазах мелькнуло что-то серьёзное, почти торжественное. — У этого мальчика великая судьба. Пройдёт время, и не будет ни одного волшебника, не знающего его имени. Он станет символом. Надеждой. И, возможно, мишенью. Вы понимаете, что берёте на себя?       Великая судьба. Символ. Мишень. Он говорит о Гарри так, будто тот уже не ребёнок, а оружие. Или знамя. Или и то и другое. Но он ошибается. Гарри — не символ. Гарри — это Гарри. Просто маленький мальчик. Ребенок, на которого свалилось слишком многое.       — Мы защитим его, — твёрдо сказал Римус, и его голос не дрогнул. — От всего.       — Хорошо, — Дамблдор кивнул, и его лицо на секунду смягчилось. Но тут же снова стало серьёзным, даже мрачным. Он сделал короткую паузу, и Сириус почувствовал, как воздух в комнате сгустился. Что-то ещё. Что-то, о чём Дамблдор не хотел говорить, но должен был.       — Есть ещё кое-что, что нужно обсудить с вами, — произнёс он тихо. — Лили и Джеймс.       Имена ударили как заклятия. Сириус почувствовал, как внутри всё сжалось, сжалось до размера горошины, до болезненной, пульсирующей точки где-то под рёбрами.       Лили. Джеймс. Он говорит о них так, будто они всё ещё здесь. Будто они могут войти в дверь, и Джеймс скажет: «Ну что, Бродяга, как дела?» и Лили засмеётся, и…       — Кто-то должен заняться их похоронами, — продолжил Дамблдор, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Тяжёлое. Неотвратимое. — Их тела… они всё ещё там, в Годриковой Впадине. Я позаботился о том, чтобы их никто не тревожил до поры. Но дальше тянуть нельзя. Им нужен достойный покой. И если вы так рьяно боретесь за их сына, может быть, вы займётесь этим?       Сириус перестал дышать.       Перед глазами вспыхнула картинка, такая яркая, что он чуть не зажмурился. Джеймс. Навзничь. С треснувшими очками и открытыми глазами, в которых застыло удивление. И последнее слово, которое он произнёс — его имя. «Сириус…» Не «Лили». Не «Гарри». Не «бегите». Его имя. Имя предателя.       И Лили. Она лежала на пороге детской, и её рыжие волосы рассыпались по тёмному дереву пола. А в мёртвой руке всё ещё было зажато зеркало, их с Джеймсом зеркало, потому что она до последнего пыталась позвать на помощь. До последнего верила, что кто-то придёт. А он, он просто стоял и смотрел.       Я не могу. Я не могу снова туда войти. Я не могу снова увидеть их. Я не могу смотреть, как их опускают в землю, зная, что это я должен был лежать там. Что это я должен был умереть. Что это из-за меня…       Горло сдавило. Перед глазами поплыло. Он попытался вдохнуть и не смог. Воздух застрял где-то в груди, как будто лёгкие забыли, как дышать. Комната начала сужаться, стены поплыли, и он почувствовал, что сейчас упадёт.       Нет. Я не могу. Я не справлюсь. Я едва могу стоять. Я едва могу говорить. Я едва могу дышать. Как я смогу похоронить их? Как я смогу стоять над их могилами и делать вид, что я не…       Сириус потерял дар речи. Не в переносном смысле, буквально. Рот открылся, но ни звука не вышло. Только тихий, сдавленный хрип, похожий на всхлип. Пальцы, всё ещё сжимавшие ладонь Римуса, задрожали сильнее. Он чувствовал, как его затягивает в ту самую пустоту, из которой он только начал выбираться или думал, что начал.       Римус почувствовал это мгновенно. Его ладонь чуть крепче сжала пальцы Сириуса, не сильно, но достаточно, чтобы напомнить: я здесь. Я рядом. Дыши.       — Я сделаю это, — сказал Римус.       Голос прозвучал ровно. Без колебаний. Без паузы. Как будто он уже принял решение.       Он сказал «я». Не «мы». Он не хочет, чтобы я проходил через это. Он знает, что я не смогу. Он всегда знает.       Сириус поднял голову и посмотрел на Римуса. Тот стоял прямо, напряжённо, но лицо его было спокойным. Он смотрел на Дамблдора, но его рука всё ещё держала ладонь Сириуса, и это прикосновение было единственным, что удерживало его от падения.       Стыд снова накрыл Сириуса. Но вместе со стыдом пришло что-то ещё. Что-то, похожее на облегчение. Постыдное, запретное, но реальное.       Мне не придётся туда идти. Не придётся видеть их снова. Не придётся стоять над их могилами и делать вид, что я не виноват.       Он ненавидел себя за это облегчение. Но оно было.       Дамблдор перевёл взгляд с Римуса на Сириуса, и что-то в его глазах дрогнуло. Может быть, понимание. Может быть, жалость. А может быть, просто усталость от того, что ему снова приходится быть тем, кто говорит о смерти.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Я распоряжусь, чтобы тела доставили туда, куда вы укажете. Вы хотите похоронить их в Годриковой Впадине?       Римус на секунду задумался, потом коротко кивнул.       — Да. Там. Лили говорила, что это первый дом, где она была по-настоящему счастлива. Это правильно.       Сириус молчал. Он не мог говорить, горло всё ещё было сжато невидимой рукой. Но его пальцы, забинтованные, дрожащие, сжали ладонь Римуса чуть крепче. И тот, не глядя на него, ответил таким же лёгким пожатием.       Вместе. Что бы ни случилось — вместе. Даже если я не могу ничего сделать. Даже если я просто стою рядом. Мы всё равно вместе.       Дамблдор кивнул и направился к двери. У порога он остановился и бросил последний взгляд на Гарри.       — Берегите его, — сказал Дамблдор тихо, уже стоя у порога. — Он последнее, что осталось от них. И, возможно, наша единственная надежда.       Он помедлил ещё секунду, задержав взгляд на Гарри, мирно сидевшем на руках у Римуса, потом перевёл глаза на Сириуса, и в этом взгляде промелькнуло что-то, чего Сириус не смог разобрать. Может быть, сомнение. Может быть, запоздалое сожаление. А может быть, просто усталость.       Дверь закрылась. Аппарация хлопнула где-то за стенами.       В комнате снова стало тихо.       Сириус стоял, чувствуя, как дрожат колени, долгое напряжение наконец начало отпускать, и тело, державшееся на одной только воле, теперь напоминало о себе глухой болью в каждой мышце, в каждом ноющем суставе. Тёплая ладонь Римуса всё ещё держала его пальцы.       Внутри было пусто и тесно одновременно, как будто всё, что он чувствовал за последний час сжалось до размера горошины и застряло где-то под рёбрами.       — Ты не обязан был… — начал он хрипло, не глядя на Римуса. Слова царапали горло, но он заставил себя продолжить. — Ты мог попросить меня. Я должен помочь. С похоронами. Я должен…       — Ты не должен ничего, — перебил его Римус тихо, но твёрдо. Его большой палец легко, почти невесомо погладил костяшки Сириуса поверх бинтов. — Ты прошёл через ад. Ты всё ещё здесь. Ты стоишь, говоришь, смотришь на меня. Этого достаточно.       Сириус не знал, заслуживает ли он такой милости. Но спорить у него не было сил. Он просто стоял, привалившись плечом к плечу Римуса, не наваливаясь всем весом, но достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло, и слушал тишину старого охотничьего домика. Она обволакивала их, как старое одеяло, давая передышку. Потрескивали угли в камине. За окном шумели сосны. Где-то далеко, за лесом, начинался новый день, и мир, который вчера рухнул, теперь медленно, неуверенно пытался собрать себя заново.       А потом тишину разрезал плач.       Гарри, всё ещё сидевший на руках у Римуса, вдруг сморщил крошечный носик, издал тихий, жалобный всхлип, предупредительный, как гром перед грозой, и закричал. Громко, требовательно, во весь голос, как плачут младенцы, которым нужно что-то прямо сейчас и которые не понимают, почему мир устроен так несправедливо и почему никто до сих пор не дал им то, что они хотят. Его пальчики вцепились в рубашку Римуса с такой силой, что ткань натянулась, а личико покраснело от натуги.       — Тише, тише, маленький, — Римус чуть отстранился от Сириуса, но не выпустил его руки, просто перехватил Гарри поудобнее, прижимая к груди. — Что такое? Ты чего?       Гарри не успокаивался. Он плакал так, будто только сейчас, в тишине, оставшейся после ухода Дамблдора, по-настоящему осознал всё, что мама не пришла, что папы нет, что вокруг чужие стены, чужой запах, чужие люди, и ничего не понятно, и всё страшно, и никто не объяснит, почему так. Его плач отражался от бревенчатых стен, заполнял маленькую комнату, и Сириус чувствовал, как этот звук резонирует где-то у него в груди, там, где раньше была пустота, а теперь что-то болезненно сжималось, дёргалось, требовало что-то сделать. Но он не мог.       Римус начал покачивать Гарри, медленно, ритмично, из стороны в сторону, и его голос стал мягким, почти воркующим:       — Ты голодный, да? Конечно, голодный.       Гарри на мгновение затих, кажется, просто чтобы перевести дыхание, и Римус, пользуясь короткой передышкой, быстро оглядел комнату. Его взгляд скользнул по камину, по столу, по запылённым полкам и остановился на старом кухонном шкафчике в углу.       — Ты же не ел с… — начал он, обращаясь к Гарри, и осёкся.       Со вчерашнего вечера. С того момента, как Лили кормила его в последний раз.       Сириус отвёл взгляд в сторону, в пол, в спасительную трещину на половице. Его руки, всё ещё забинтованные, бесполезно повисли вдоль тела.       Я не могу даже покормить его. Я не могу даже подойти.       — Сейчас, сейчас, — бормотал Римус, направляясь к шкафчику. Он двигался немного скованно, Гарри на руках ограничивал движения, но в его походке не было ни колебания, ни неуверенности. Одной рукой он прижимал ребёнка к плечу, а второй уже тянулся к дверце. — Сейчас что-нибудь найдём. Отец всегда держал здесь запас. На случай, если снегом заметёт или если придётся задержаться в лесу дольше, чем планировалось.       Дверца со скрипом открылась. Старые петли застонали, и на пол посыпалась мелкая древесная труха, кажется, в шкафчик не заглядывали уже несколько лет. Гарри на мгновение затих, просто от удивления перед новым звуком, перед новым запахом, но тут же снова захныкал, тычась личиком в плечо Римуса. Его крошечный ротик открывался и закрывался в беззвучном требовании, ища что-то, чего там не было.       Римус наклонился, заглядывая внутрь, и его свободная рука начала перебирать содержимое полок. Жестяные банки глухо звякали друг о друга. Пыльные стеклянные бутыли с чем-то, что когда-то было вареньем или соленьями, стояли в заднем ряду. Старый, пожелтевший пакет с мукой. Мешочек с крупой, завязанный бечёвкой.       — Ага, — выдохнул Римус, вытаскивая на свет жестяную банку с потёртой этикеткой. — Сухое молоко. Так, срок годности… — он перевернул банку, вглядываясь в мелкий шрифт на дне, и усмехнулся. — Ну, ему уже пара лет, но оно еще сгодится.       Он снова запустил руку в шкафчик и вытащил ещё две банки, такие же старые, но без видимых следов ржавчины или вздутия.       — Консервы. Тушёнка. И фасоль в томатном соусе. Отец всегда говорил: «На случай долгой зимы нужно иметь запас, который не испортится». Похоже, долгая зима наступила. — Усмехнулся Римус, поворачиваясь к Сириусу.       — Поможешь? Мне нужно развести молоко, а у меня руки заняты. — Он чуть приподнял Гарри, как бы подтверждая: видишь, действительно заняты. — Я скажу, как. Это просто.       Он просит меня. Не приказывает. Не ждёт, что я догадаюсь сам. Просто спрашивает, как равного. Как будто я всё ещё что-то могу.       Сириус сглотнул. Горло пересохло и слова вышли хриплыми, неуверенными:       — Я… — он запнулся. — Я не знаю, получится ли у меня. Я никогда не…       Он не закончил. Он хотел сказать: «Я никогда не кормил ребёнка». Но Римус и так это знал.       — Получится, — спокойно сказал Римус, и это прозвучало не как ободрение, а как констатация факта. Как будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся: солнце встаёт на востоке, вода мокрая, Сириус справится. — Это просто: вода, порошок, размешать.       Сириус неуверенно кивнул и взял банку с сухим молоком. Его пальцы дрожали, он видел, как подрагивает жестяная крышка в его забинтованных руках, но он заставил себя сосредоточиться на простых, понятных действиях. Сначала нужно открыть. Край крышки был острым, и он поддел его ногтем большого пальца. Бинт зацепился за металл, потянулся нитками, но Сириус не обратил внимания. Жесть поддалась с резким металлическим щелчком не таким громким, но всё равно заставившим его вздрогнуть. Он замер на секунду, прислушиваясь к себе. Сердце билось чаще, чем нужно, но руки… руки слушались.       Внутри банки был мелкий желтоватый порошок. Он пах сухим, чуть сладковатым запахом, не так, как свежее молоко, но и не неприятно. Сириус заглянул в банку и на мгновение растерялся. Сколько брать? Как отмерить? Он поискал глазами ложку и не нашёл.       — Три ложки, — тихо подсказал Римус, заметив его замешательство. — Там, в шкафчике, была деревянная ложка, в банке с крупой.       Сириус кивнул и снова полез в шкафчик. Пальцы нащупали шершавое дерево среди мешочков и банок. Ложка была старой, потемневшей от времени, с выжженным на ручке узором. Он сжал её в ладони и вернулся к столу. Насыпал три ложки порошка в кружку, стараясь не просыпать, но всё равно несколько белых крупинок упало на стол. Потом взял чайник с водой и налил в кружку примерно до половины, как сказал Римус.       — Теперь размешай.       Он начал мешать. Сначала порошок не поддавался, плавал на поверхности белыми комками, не желая растворяться. Сириус тёр ложкой о стенки кружки, раздавливая комки, и чувствовал, как напрягаются мышцы предплечья, которые ещё недавно не могли удержать даже чашку. Молоко постепенно становилось однородным. Он поднёс кружку к лицу и вдохнул запах. Как настоящее молоко.       — Чуть больше воды, — мягко сказал Римус. — Оно слишком густое для него.       Сириус добавил ещё воды и снова размешал. Теперь молоко выглядело как нужно, жидкое, белое, без комков. Он поднял кружку и посмотрел на свою работу. Руки всё ещё дрожали, но теперь от чего-то другого, не от страха. От напряжения. От желания сделать правильно.       — Готово, — выдохнул он наконец.       — Молодец, — сказал Римус, и это короткое слово прозвучало так буднично, так просто, что у Сириуса на мгновение перехватило дыхание. Молодец.       Римус кивнул на кружку и, всё ещё покачивая хнычущего Гарри, подошёл к столу. Вдвоём они соорудили подобие соски, Римус нашёл в том же шкафчике кусок чистой марли, сложил её в несколько слоёв, обмакнул угол в кружку с молоком и аккуратно поднёс к губам Гарри.       Малыш замер на секунду, его глазки, полные слёз, сфокусировались на новом предмете. Потом он открыл ротик, схватил мокрую ткань и начал жадно сосать. Плач оборвался на полувсхлипе. В комнате стало так тихо, что Сириус услышал, как потрескивают угли в камине.       Римус устало выдохнул. Он опустился на край кровати, не выпуская Гарри из рук. Малыш сосредоточенно сосал ткань, его личико разгладилось, а крошечные пальчики, всё ещё сжимавшие край рубашки Римуса, понемногу расслаблялись. Сириус остался стоять у стола, чувствуя, как дрожат колени, но не решаясь сесть, как будто бездействие было чем-то запретным, как будто он должен был продолжать что-то делать, иначе всё снова рухнет.       Римус заметил его нерешительность.       — Там ещё тушёнка, — сказал он, кивая на шкафчик. — И фасоль. Открой. Тебе нужно поесть. Мы оба не ели целую вечность.       Тебе нужно поесть. Он говорит обо мне, а не о себе. Хотя он тоже не ел. Он всегда думает обо мне в первую очередь. Всегда.       Сириус не стал спорить. Спорить не было сил. Он снова подошёл к шкафчику, достал две банки и начал открывать их. С первой банкой он провозился дольше, чем следовало: пальцы скользили по металлу, не могли ухватить ключ, и он чуть не порезался о край жести. Но со второй пошло легче. Открыл. Выложил содержимое на две старые оловянные тарелки, которые нашлись в том же шкафчике, такие же древние, как и всё в этом домике, но чистые. Еда была холодной, пахла металлом и чем-то старым. Сириус придвинул тарелки поближе к огню, не вплотную, но достаточно, чтобы металл начал нагреваться. По комнате медленно поплыл запах разогретого мяса и томатного соуса, простой, грубый, но удивительно аппетитный.       Когда он обернулся, Гарри уже насытился. Марля выпала из его ослабевшего ротика, и Римус отложил её в сторону. Малыш дремал прямо на руках, его личико разгладилось, ротик чуть приоткрылся, и молочная капля блестела на подбородке. Римус смотрел на него и в его глазах, обычно таких сдержанных, было что-то такое, от чего у Сириуса защемило в груди.       Он смотрит на него так, будто это его собственный сын. Будто он всегда был его сыном. Будто он готов отдать за него жизнь, так же, как Лили.       Римус осторожно переложил Гарри на кровать. Малыш на мгновение заворочался, что-то пробормотал во сне, какое-то бессвязное детское слово, но не проснулся. Римус укрыл его старым пледом, а потом наклонился и едва заметно коснулся губами его лба, чуть выше шрама в форме молнии.       — Ешь, — тихо сказал Римус, выпрямляясь и кивая на тарелки. — Пока не остыло окончательно.       Они сели на пол у камина, как ночью, плечом к плечу, почти касаясь друг друга. Каждый взял свою тарелку. Еда была простой, почти грубой: холодноватая фасоль в густом томатном соусе, тушёнка, нарезанная неровными кусками прямо в банке, но Сириус не мог вспомнить, когда в последний раз ел что-то, что казалось таким… правильным. Может быть, он вообще не помнил, когда ел в последний раз.       Сириус поднёс ложку к губам. Фасоль была чуть тёплой, камин согрел её неровно, и один край тарелки остался холодным, а другой почти обжигал пальцы. Соус оказался гуще, чем он ожидал, с кисловатым привкусом томата и едва уловимой сладостью. Он проглотил, и тепло спустилось в горло, растеклось в груди, медленно поползло дальше, туда, где последние несколько дней жил только холод. Следом он попробовал тушёнку. Мясо было мягким, распадалось на волокна под языком, и вкус у него был простой, солёный, почти грубый, но от этого ещё более настоящий. Его желудок, забывший, что такое нормальная пища, сжался в благодарном спазме.       Он съел ещё ложку. И ещё. Каждый глоток отдавался в теле непривычным, почти забытым чувством — сытостью. Тепло из еды разливалось по жилам, смешиваясь с теплом от камина, с теплом от плеча Римуса, которое всё ещё касалось его плеча. На мгновение, всего на одно короткое мгновение, Сириус перестал быть кем-то, кто выжил. Он стал просто человеком.       Сириус опустил ложку и перевёл взгляд на Римуса. Тот тоже ел, медленно, почти механически, глядя в огонь. Свет камина падал на его лицо, выхватывая из тени усталые складки у рта, тёмные круги под глазами, шрам на скуле, который Сириус помнил с их пятого курса. И рубашка. Эта нелепая, дурацкая рубашка с уточками.       — Почему ты так одет? — спросил Сириус тихо.       Римус моргнул и повернулся к нему. Ложка замерла на полпути к тарелке. На его лице мелькнуло недоумение, такое искреннее, что Сириус чуть не улыбнулся.       — Что? — он опустил взгляд на свою грудь, будто забыл, во что одет. — Ты об этом?       Он дёрнул ткань на плече, разглядывая крошечную жёлтую утку с синим шарфиком, и вдруг усмехнулся, тихо, почти смущённо. Усмешка перешла в смех, негромкий, хрипловатый, какой-то надтреснутый, как будто он сам не ожидал, что ещё способен смеяться после всего.       — Это Тэд. Когда я очнулся в лазарете после полнолуния, моя одежда была… в плохом состоянии. Он дал мне это. — Римус покачал головой. — Я даже не заметил сначала. Слишком спешил.       Он спешил. Ко мне. После полнолуния. Он не спал, не переоделся, не подумал о себе, он просто побежал искать меня.       Римус снова посмотрел на свою рубашку, на уточек, разбросанных по светло-зелёной ткани, и усмехнулся уже свободнее.       — Слишком ужасно выглядит?       Сириус смотрел на него, на эту нелепую рубашку, которая была Римусу мала в плечах, на уточек, которые глазели на мир круглыми чёрными глазами, на его усталое лицо, которое сейчас, в свете камина, казалось почти домашним, и вдруг почувствовал, как уголки его собственных губ дёргаются вверх. Медленно. Неуверенно. Как будто его лицо забыло, как это делается.       — Нет, — сказал он. Голос прозвучал тихо, но в нём больше не было той пустоты, что раньше. — Тебе идёт.       Римус поднял брови. Секунду он просто смотрел на Сириуса, будто не веря своим ушам. А потом его лицо осветилось улыбкой, не той вежливой, которую он носил при посторонних, а настоящей, тёплой.       — Если тебе нравится, я могу всегда так ходить, — сказал он, и в его голосе прорезалась та знакомая, чуть поддразнивающая интонация, которую Сириус не слышал целую вечность.       Сириус тихо фыркнул. Звук вышел слабым, больше похожим на выдох, чем на смех, но в нём было что-то, чего не было уже давно.       — Нет, пожалуйста, не надо, — произнёс он, и его голос дрогнул где-то на грани между смехом и всхлипом. — Одних уточек достаточно.       Римус тихо рассмеялся и отставил тарелку. Его рука снова нашла ладонь Сириуса, легко, привычно, будто это было самым естественным движением в мире.       За окном медленно светлело. Октябрьский рассвет разгорался над лесом Хафрен, заливая золотом верхушки сосен. Гарри мирно спал на кровати. В камине потрескивали угли, и тени плясали на бревенчатых стенах. Сириус сидел, привалившись плечом к плечу Римуса, чувствуя, как его тёплая ладонь держит его забинтованные пальцы.       Впервые за долгое время, впервые за всё то, что с ним случилось, он подумал, что, возможно, ещё не всё кончено. Что, возможно, у этого мира ещё есть для них что-то, кроме боли. Что-то простое. Что-то тихое. Что-то, ради чего стоит оставаться в живых.       Он не знал, что будет завтра. Не знал, получится ли у них вырастить Гарри, получится ли у него самого когда-нибудь снова стать собой. Но сейчас, в этом старом доме, у догорающего камина, с тёплым плечом Римуса рядом, он почувствовал то, что уже не надеялся почувствовать.       Покой. Самый обыкновенный. Самый хрупкий. Самый драгоценный.       Где-то далеко, за лесом, начинался новый день. И они встречали его вместе, все трое. Они потеряли почти всё, но у них осталось это: старый дом, тёплый камин, тарелка фасоли и чьё-то плечо, на которое можно опереться, даже когда собственные ноги не держат.       И этого, как ни странно, было достаточно.