Под тяжестью старых теней

      Римус не знал, сколько прошло времени. Может быть, час, может быть, несколько минут. Он просто сидел на полу рядом с Сириусом и оттягивал неизбежное. Его спина затекла, шея онемела, но он боялся пошевелиться. Боялся нарушить эту хрупкую тишину.       Сириус был рядом, привалившись плечом к его плечу, и его дыхание было ровным и спокойным. Тёплый, живой, настоящий. Римус всё ещё не мог поверить, что услышал тот самый смех. Тихий, короткий, больше похожий на выдох, но это был он. Смех Сириуса.       «Тебе идёт», – сказал он тогда про уточек, и его голос дрогнул где-то на грани между смехом и всхлипом.       Теперь Сириус спал, привалившись к его плечу, и Римус держал его за руку, боясь отпустить. Он не хотел уходить. Но он должен был. Сегодня он отправится в Годрикову Впадину, войдёт в тот дом снова, пройдёт мимо порога, где лежал Джеймс, поднимется по лестнице, зайдёт в детскую, где Лили раскинула руки, заслоняя кроватку.       Римус никогда не признался бы в этом вслух, но он боялся. И он оттягивал момент, когда придётся встать и начать этот день.       А потом Гарри перевернулся.       Римус сразу перевёл взгляд на кровать. Гарри уже не спал. Он лежал на спине, раскинув ручки, и смотрел по сторонам большими зелёными глазами. Его крошечный лоб наморщился, бровки сошлись к переносице, будто он размышлял о чём-то важном. А потом он неуклюже приподнялся на дрожащих ручках, покачнулся, чуть не упал, но удержался, вцепился пальчиками в сбитую простыню и пополз.       Римус замер.       Гарри полз к ним. Медленно, упрямо, по-младенчески неуклюже. Его коленки скользили по старому пледу, ладошки шлёпали по ткани. Он пыхтел, сопел, на секунду замер, чтобы перевести дыхание, и снова двинулся вперёд, пока не добрался до края кровати, туда, где сидели на полу они.       И тогда Гарри ухватился крошечной ладошкой за прядь волос Римуса, ту самую, что всегда падала ему на лоб, и потянул.       – Доброе утро, – прошептал Римус, и его голос дрогнул от неожиданной нежности. – Ты проснулся, да?       Но Гарри уже смотрел не на него. Его взгляд переместился туда, где на плече Римуса спал Сириус. Малыш замер, изучая спящего человека с тем же сосредоточенным вниманием. А потом он отпустил волосы Римуса, развернулся насколько позволяло неуклюжее тельце и пополз к Сириусу.       Римус затаил дыхание.       Гарри дополз до края и, не раздумывая ни секунды, вцепился пухлой ладошкой в прядь тёмных, спутанных волос и дёрнул. Сильно. Так, как дёргают младенцы, ещё не научившиеся соизмерять силу.       Сириус вздрогнул всем телом и резко открыл глаза. На его лице на долю секунды мелькнул страх. Его плечи сжались, спина вжалась в стену, дыхание сбилось. Он не понимал, где он, кто его трогает, что происходит.       А потом он увидел Гарри.       Малыш сидел на кровати перед ним, всё ещё сжимая кулачок на его волосах, и смотрел прямо в глаза. В его взгляде не было страха. Не было плача. Только любопытство. И улыбка. Беззубая, широкая, совершенно счастливая.       – Сиу! – произнёс Гарри громко и отчётливо. – Сиу!       Сириус замер. Его дыхание всё ещё было рваным, плечи всё ещё были напряжены, но выражение лица изменилось. Страх ушёл. Его место заняло что-то другое.       – Что?.. – выдохнул он.       – Сиу! – повторил Гарри требовательно и снова дёрнул его за волосы, на этот раз ещё сильнее. Ему явно нравился этот новый человек с длинными волосами. Нравилось, как он реагирует. Нравилось, что он проснулся.       – Ой, – сказал Сириус. А потом, на секунду позже, уголок его губ дрогнул вверх. – Ой. Оленёнок. Это вообще-то больно.       – Сиу, – повторил Гарри с нажимом, будто объясняя что-то непонятливому. Он отпустил волосы, но только для того, чтобы перехватиться поудобнее и потянуть снова. Его ножки засучили по пледу от возбуждения.       Сириус смотрел на него, и на его лице расцветало что-то, чему Римус не мог подобрать названия. Не просто удивление. Не просто радость. Что-то глубже. Что-то, что было похоронено и теперь медленно возвращалось к жизни.       – Ты слышал? – прошептал Сириус, поворачиваясь к Римусу. В его серых глазах стояло такое ошеломлённое, детское удивление, что у Римуса защемило сердце. – Он сказал «Сиу». Это я. Я – «Сиу».       – Слышал, – ответил Римус, и его собственная улыбка стала шире. – Очень красивое имя.       – Мне нравится, – выдохнул Сириус. – Мне безумно нравится.       Гарри, явно довольный произведённым эффектом, снова дёрнул его за волосы и разразился целой тирадой на своём младенческом языке, в которой то и дело мелькало «Сиу». Сириус слушал его, затаив дыхание, будто это была самая важная речь в его жизни.       – Ты рассказываешь мне что-то важное? – спросил он с совершенно серьёзным видом.       Гарри продолжал лепетать, размахивая свободной ручкой, и Сириус кивал с таким видом, будто прекрасно понимал, о чём речь.       А потом Гарри замолчал. Его личико стало сосредоточенным. Он посмотрел на Сириуса, потом на Римуса, потом снова на Сириуса, и вдруг отпустил его волосы и требовательно вытянул обе ручки вперёд.       Он хотел, чтобы его взяли. Не Римус, он уже был у Римуса вчера и сегодня. Сириус. Он хотел к Сириусу.       Сириус перестал дышать.       – Он хочет… – начал он и осёкся.       – Он хочет, чтобы ты взял его на руки, – мягко закончил Римус.       – Я не могу. Я не умею. Я… – Сириус посмотрел на свои забинтованные руки, всё ещё дрожащие, и в его глазах мелькнул страх. Страх сделать что-то не так. Уронить. Навредить. Оказаться недостойным.       – Сиу! – требовательно повторил Гарри, и его ручки потянулись ещё настойчивее.       – Давай, у тебя получится, – тихо сказал Римус. – Ты его крёстный. Ты держал его, когда ему было три дня от роду. Просто протяни руки. Я помогу.       Сириус сглотнул. Его пальцы, забинтованные и непослушные, медленно поднялись. Он протянул руки к Гарри, неуверенно, дрожа, и замер, будто ожидал, что ребёнок отпрянет.       Гарри не отпрянул. Он радостно качнулся вперёд и сам упал грудкой прямо в раскрытые ладони Сириуса.       Сириус подхватил его. Неуклюже, неловко, слишком напряжённо, но подхватил. Прижал к себе, чувствуя, как крошечное тельце прижимается к его груди, как маленькие ручки обхватывают его за шею, как тёплая щека прижимается к его щеке.       – Привет, оленёнок, – прошептал он, и его голос сорвался. – Привет. Я здесь. Я вернулся.       Гарри в ответ радостно дёрнул его за волосы и что-то пролепетал. Он был счастлив.       Сириус закрыл глаза. Одна слеза всё-таки скатилась по его щеке, но он не всхлипнул. Просто прижался щекой к макушке Гарри и замер.       – Я думал, что никогда больше не смогу, – прошептал он. – Я думал, он будет бояться. Что он почувствует. А он… он сам полез. Сам позвал меня. Сам захотел, чтобы я его взял.       – Потому что он любит тебя, – сказал Римус. – Ты его крёстный.       Сириус не ответил. Но его плечи, всё ещё напряжённые, чуть расслабились.       Римус смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри него, что-то, что было туго затянуто и болело, медленно отпускает. Он пододвинулся ближе, положил руку на плечо Сириуса и чуть сжал его.       – Ты справляешься, – сказал он тихо. – Ты держишь его.       Сириус открыл глаза, посмотрел на Римуса и в его взгляде было что-то, чего Римус не видел уже целую вечность. Что-то, от чего у Римуса перехватило дыхание.       – Я держу его, – повторил Сириус, будто пробуя эти слова на вкус. – Я правда держу его. И он не плачет.       – И он назвал тебя Сиу, – добавил Римус, улыбаясь.       – Сиу, – подтвердил Гарри и снова дёрнул Сириуса за волосы.       – Ой, – сказал Сириус. А потом, впервые за эту бесконечную ночь, он по-настоящему улыбнулся. – Ладно, оленёнок. Я понял. Мои волосы теперь твои. Договорились.       – Сиу, – удовлетворённо повторил Гарри и прижался щекой к его плечу, уютно устраиваясь.       Гарри на плече у Сириуса затих, перестав дёргать его за волосы, и теперь просто лежал, прижавшись щекой к грубой шерсти свитера. Его дыхание стало ровным и глубоким. Он снова задремал, убаюканный теплом и близостью.       – Видимо, твои волосы теперь его любимая игрушка, – тихо сказал Римус.       – Я заметил, – ответил Сириус. Он помолчал, глядя на Гарри, и добавил уже тише: – Мне нужно будет их расчесать.       – Да, – согласился Римус. – И, наверное, помыться.       Сириус опустил взгляд на свои руки, на забинтованные запястья, на край свитера, под которым всё ещё прятались следы. Он не говорил этого вслух, но Римус знал: он чувствовал себя грязным. Не в переносном смысле. В самом прямом. Физически. Как будто всё, что с ним сделали, осталось на коже невидимым слоем.       – Здесь есть вода, – сказал Римус. – Я могу нагреть. И, кажется, у мамы была старая расчёска. Я поищу.       Сириус поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни стыда, только тихое, немного удивлённое сомнение. Будто он не ожидал, что кто-то позаботится даже об этом.       – Ты не обязан, – начал он.       – Я знаю, – перебил его Римус. – Но я хочу. Пожалуйста.       Сириус долго смотрел на него, а потом едва заметно кивнул.       – Хорошо, – прошептал он. – Но давай еще немного просто посидим?       – Конечно, – ответил Римус.       Они замолчали, и тишина снова наполнила комнату. Гарри спал на плече у Сириуса, и его пальчики всё ещё цеплялись за прядь тёмных волос. Римус сидел рядом, положив руку на плечо Сириуса, и чувствовал, как тепло медленно разливается по груди.       Вскоре Гарри заворочался и проснулся, без резких движений, просто открыл глаза и тихо засопел, тычась носом в плечо Сириуса.       – Давай переложим его на кровать, – тихо сказал Сириус.       – Хорошо.       Римус осторожно забрал Гарри и устроил малыша на кровати, подложив ему под бок старый плед. Гарри не заплакал, просто проводил Сириуса сонным взглядом и снова закрыл глаза. Затем, Римус помог Сириусу подняться.       – Здесь есть ванная, – тихо сказал Римус. – Маленькая, за домом, но тёплая. Отец провёл туда дождевую воду, она нагревается от солнца.       Сириус молча кивнул и пошёл за ним.       Ванная была крошечной пристройкой в задней части домика, грубые деревянные стены, небольшое окошко под потолком, старый эмалированный таз на полу и несколько вёдер. Пахло старым деревом, лавандой и чем-то ещё, может быть, дождём, который собирался снаружи.       – Дверь я оставлю открытой, – сказал Римус, ставя ведро у таза. – Чтобы слышать Гарри. Ты не против?       Сириус покачал головой. Он всё ещё выглядел немного потерянным, как человек, который не ожидал, что кто-то позаботится даже об этом.       – Давай я сниму повязки, чтобы не намочить их. – тихо сказал Римус.       Сириус кивнул в ответ, не смотря ему в глаза.       Римус подошел ближе и присел рядом. Он начал разматывать бинты. Осторожно, предупреждая каждое движение, не столько словами, сколько прикосновениями. Его пальцы едва касались кожи Сириуса, прежде чем взяться за край марли. Он помнил вчерашний день: как Сириус вздрагивал от каждого прикосновения, как его тело каменело, как он задерживал дыхание, ожидая боли. Сегодня всё было иначе, не хорошо, но лучше. Сириус всё ещё был напряжён, но не цепенел. Его плечи были чуть опущены, дыхание ровным, хотя и слишком осторожным.       Сначала правое запястье. Марля пропиталась кровью. Бинт разматывался слой за слоем, и под ним открывалась кожа, сбитая, воспалённая, но уже начавшая затягиваться по краям. Краснота спала, отёк уменьшился, и хотя рана всё ещё выглядела ужасно, стёртое до мяса запястье, тёмные бордовые ссадины, Римус видел первые признаки заживления. Тонкая полоска новой кожи по самому краю, там, где вчера была открытая рана.       – Правой уже лучше, – сказал он тихо, проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони Сириуса – единственному месту, где не было повреждений.       Сириус опустил глаза на свою руку, потом снова отвёл их. Он не смотрел на раны. Он смотрел в стену, в окно, куда угодно, только не на свои руки.       Теперь левое предплечье. Здесь было хуже. Рваная рана всё ещё выглядела воспалённой. Он начал разматывать бинт, и под ним открывалась не только рана, но и Чёрная Метка – змея, выползающая из черепа, пульсирующая, живая. Кожа там заживала хуже всего, воспалённая, тёмная по краям, будто магия Метки мешала телу восстанавливаться.       – Нужно будет снова обработать, – сказал он наконец. – После мытья. Сейчас просто снимем бинты, чтобы не мочить их.       Сириус кивнул, всё ещё не глядя на свои руки. Его лицо оставалось напряжённым, но он не отстранялся. Он позволял Римусу держать его запястье, голое, открытое, уязвимое.       Когда бинты были сняты полностью, Римус на секунду задержал обе руки Сириуса в своих. Он не сжимал, просто держал, давая тепло. Запястья выглядели ужасно: сбитая кожа, тёмные синяки, следы от цепей, которые, наверное, останутся навсегда. Но они были чистыми. Тёплыми. Живыми.       Он осторожно, почти невесомо провёл большим пальцем по тыльной стороне правой ладони Сириуса, потом левой. По костяшкам, которые уже начинали заживать. По пальцам, которые всё ещё дрожали, но уже могли удержать кружку с чаем и целого ребенка.       – Они заживают, – сказал он. – Медленно, но заживают.       Сириус наконец опустил глаза на свои руки. На голые запястья. На сбитую кожу. На Чёрную Метку, которая пульсировала на предплечье, как напоминание. Он смотрел на них так, будто видел впервые. Может быть, так и было. Вчера он не мог.       – Ты единственный, кто касается их без… – он осёкся, подбирая слово. – Без того, чтобы сделать больно.       Римус не нашёлся с ответом. Он просто продолжал держать его руки, чувствуя, как дрожат пальцы, как пульсирует кровь под кожей, как тепло медленно передаётся от его рук к ладоням Сириуса.       Потом он отпустил его, отошёл к двери и бросил взгляд на Гарри. Малыш всё так же мирно спал на кровати. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Всё было в порядке.       Римус снова повернулся к Сириусу.       – Я буду рядом, – сказал он. – Если что-то понадобится просто позови. Я не уйду.       И отвернулся, давая ему возможность раздеться самому.       Он слышал, как шуршит ткань, Сириус стягивал с себя отцовский свитер, брюки, носки со снежинками. Слышал, как плещется вода. Он не оборачивался, но краем глаза видел в отражении маленького окна, как Сириус опускается на колени у таза, как его длинные тёмные волосы падают вперёд, закрывая лицо.       – Я могу помыть тебе голову, – предложил Римус. – Если хочешь.       Сириус долго молчал. А потом тихо сказал:       – Да. Пожалуйста.       Римус набрал в кувшин тёплой воды и опустился на колени позади Сириуса. В этой крошечной ванной было тесно, их плечи почти соприкасались, и Римус чувствовал тепло, исходящее от тела Сириуса, даже сквозь влажный воздух. За открытой дверью виднелась комната: кровать, край старого пледа, спящий Гарри. Римус бросил туда быстрый взгляд и снова повернулся к Сириусу.       – Я начну, – предупредил он. – Вода тёплая, но если станет холодно – скажи.       Сириус кивнул, опуская голову. Его длинные, тёмные и спутанные волосы упали вперёд, закрывая лицо. Римус наклонил кувшин, и вода потекла по прядям, по вискам, по затылку. Она стекала вниз, собираясь в капли на кончиках волос, падала на деревянный пол. Сириус закрыл глаза. Его плечи, напряжённые вначале, постепенно расслаблялись.       Римус налил ещё воды. Потом ещё. Он не торопился.       – Я помню, как впервые увидел тебя в поезде, – сказал он негромко, наливая на ладонь мыло. – Ты сидел в купе, прямой как струна, с идеальной осанкой. Волосы были зачёсаны назад, ни единой пряди не выбивалось. Ты выглядел как наследник, которым гордилась бы любая чистокровная семья. И я сразу обратил на тебя внимание. Не потому что боялся. Просто… ты выделялся. Ты был другим.       Он ожидал услышать тихий смешок. Но вместо этого Сириус напрягся. Его плечи, только начавшие расслабляться, снова стали каменными. Он замер, и Римус почувствовал, как изменилось его дыхание, как спина выпрямилась слишком резко.       – Сири? – тихо спросил он, останавливая руки.       Сириус молчал. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, не сильно, но Римус заметил. Заметил, как побелели костяшки на руках, как дрогнули плечи.       – Тот день, – начал Сириус глухо, – в поезде. Я помню его. Но я не знаю, что из этого правда. – Он замолчал на секунду, и его голос стал ещё тише. – Ты можешь сказать мне? Только честно. Вы тогда… вы смеялись надо мной? Ты говорил, что мне не место в Гриффиндоре?       У Римуса что-то оборвалось внутри. От того, что Сириус, его Сириус, спрашивал об этом так, будто всё ещё не был уверен в ответе.       Ярость поднялась мгновенно, знакомая, тёмная, та, что жила в нём с того самого дня, когда он нашёл Сириуса в Годриковой Впадине. Она требовала выхода: ударить кулаком в стену, найти всех, кто причастен, и заставить их заплатить. Но Сириус сидел перед ним с мокрыми волосами и дрожащими плечами, и ему нужна была не ярость. Ему нужна была правда.       Римус заставил себя выдохнуть. Разжал пальцы, побелевшие на ручке кувшина. Прикоснулся к плечу Сириуса, легко, почти невесомо, напоминая себе:       Я здесь. Я рядом. Я не дам этому гневу вырваться. Не сейчас. Не на него.       Он заставил себя говорить ровно.       – Нет, – сказал он. – Мы не смеялись. Никто не прогонял тебя. Я не говорил, что тебе не место в Гриффиндоре.       – Ты уверен? – голос Сириуса дрогнул. – Потому что он показывал мне это. В моей голове. Я видел это, как будто это было на самом деле. Ты говорил, что такие, как я, не должны учиться в Хогвартсе. Джеймс смеялся. Ты… ты смотрел на меня с отвращением. И я не знаю… я до сих пор не знаю, было ли это правдой.       Римус на секунду закрыл глаза, пытаясь удержать ярость.       Он медленно опустил руки на плечи Сириуса. Не для того, чтобы удержать, просто чтобы быть рядом. Ладони легли на напряжённые мышцы, тёплые и надёжные.              – Это неправда, – сказал он твёрдо. – Всё, что он тебе показал, – неправда. Я не смотрел на тебя с отвращением. Я не мог оторвать от тебя глаз. Ты был… ярким. Слишком ярким для этого купе. Для этого поезда. Для всего. Я просто хотел быть рядом. Мы не смеялись над тобой. Я был слишком занят тем, что рассматривал тебя. А ты был слишком занят тем, что притворялся высокомерным. Это было очевидно.       – Что очевидно?       – Что ты притворяешься. Ты сидел с идеальной осанкой и смотрел на всех сверху вниз, но твои пальцы дрожали.       Сириус наконец повернул голову, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы их взгляды встретились. В его серых глазах стояли слёзы. Те, что приходят, когда реальность оказывается добрее, чем ложь, в которую ты верил.       – Ты правда это помнишь? – спросил он. – Мои пальцы?       – Я многое помню, – ответил Римус. – Я помню, как ты выглядел, когда тебя распределили на Гриффиндор. Как ты шёл к столу, и твоя спина была прямее, чем у всех остальных вместе взятых. Я помню, как ты впервые улыбнулся. По-настоящему, не вежливо. Это случилось на третий день после начала занятий. Джеймс уронил тост маслом вниз, и ты рассмеялся.       По щеке Сириуса скатилась слеза. Он быстро смахнул её тыльной стороной ладони, но Римус заметил.       – А что было потом? – спросил Сириус. – После того, как я засмеялся? Я не помню.       – Ты посмотрел на меня, – сказал Римус. – Серьёзно так, будто собирался сделать выговор. Я даже испугался немного. А ты сказал: «Люпин, у тебя масло на подбородке. Ты всегда такой неаккуратный?» А я ответил: «Только когда смотрю на тебя». И ты снова засмеялся.       – Я правда это сказал? – прошептал Сириус.       – Правда. Ты тогда ещё поперхнулся тыквенным соком.       Сириус издал тихий, сдавленный звук, что-то среднее между смехом и всхлипом. Его плечи дрожали, но теперь по-другому.       – Это всё было на самом деле, – сказал Римус тихо.       – Я хочу верить, – прошептал Сириус. – Я пытаюсь. Но иногда я не знаю, чему верить.       – Тогда верь мне. Пока что. Пока не научишься верить себе.       Сириус закрыл глаза. Его плечи опустились, и он снова привалился спиной к груди Римуса, не так, как раньше, не от усталости, а от чего-то другого. От доверия. От того, что он решился поверить, хотя бы в этот момент, хотя бы в эту минуту.       – Вол… – начал он и осёкся. Его голос сорвался в хрип. Он сглотнул и попытался снова: – Вол…       Его пальцы, лежавшие на коленях, побелели. Дыхание стало рваным, поверхностным. Он пытался, Римус видел, как он пытается, но имя не шло. Застревало где-то в горле, как кость.       – Не надо, – тихо сказал Римус. Он убрал руки с его плеч и осторожно, почти невесомо коснулся его пальцев. – Ты не обязан произносить это. Не сейчас. Не для меня.       – Но я хочу, – выдохнул Сириус. – Я не могу бояться одного только имени. Это глупо. Это…       – Это не глупо, – перебил его Римус. – Ты не виноват, что тебе трудно.       Сириус замолчал. Его пальцы под ладонью Римуса чуть расслабились. Он всё ещё дрожал, но уже не пытался произнести имя.       Римус снова взял мыло и продолжил намыливать волосы Сириуса, медленно, круговыми движениями, как его самого когда-то мыла мама. Пальцы скользили по коже головы, по вискам, по затылку. Мыло пахло лавандой, и запах этот заполнял крошечную ванную, смешиваясь с запахом влажного дерева и дождя.       Сириус закрыл глаза. Его плечи опустились, и он снова привалился спиной к груди Римуса.       – Знаешь, что я помню? – сказал вдруг Сириус. – Из того дня. Из поезда. Что-то настоящее. Не то, что он показывал.       – Что?       – Твои глаза. Ты был единственным, кто смотрел на меня без… без всего. Без ожиданий. Без страха. Без расчёта. Просто смотрел. И я тогда подумал… – он осёкся.       Римус нежно погладил его по плечу. Сириус сделал глубокий вдох и продолжил.       – Что, может быть, не всё потеряно. Может быть, в этом мире есть что-то, ради чего стоит жить.       Римус не ответил. Он просто продолжал мыть его волосы, как и прежде. И ярость, которая закипала в нём минуту назад, отступила. Не исчезла. Но стала тише. Потому что сейчас было не время для ярости.       – Пахнет лавандой, – прошептал Сириус.       – Мамино мыло, – ответил Римус. – Оно здесь сто лет лежало. Я боялся, что оно испортилось, но нет.       – Оно пахнет домом.       Римус ничего не ответил. Его руки продолжали двигаться, по шее, по плечам, туда, куда вода ещё не добралась. Он чувствовал, как напряжены мышцы Сириуса, чувствовал рубцы и шрамы, которые ещё не видел, чувствовал позвонки, выпирающие под кожей. Он не спрашивал. Просто мыл, смывая грязь, усталость и страх.       Потом он снова взял кувшин и начал смывать мыло. Вода стекала по тёмным прядям, и волосы постепенно становились мягче, светлее, живее. Римус налил ещё воды, смыл остатки мыла с плеч и спины, потом взял чистое полотенце и накинул его на плечи Сириуса.       – Я принесу расчёску, – сказал он.       Он вышел в комнату, проверил Гарри, тот всё ещё спал, взял расчёску с комода и вернулся. Сириус сидел на полу, завёрнутый в полотенце, и его чистые волосы влажно блестели в тусклом свете.       Римус сел позади него и начал расчёсывать.       Он начинал с кончиков. Медленно, терпеливо, прядь за прядью. Расчёска застревала в колтунах, и Римус останавливался, чтобы распутать их пальцами, прежде чем продолжить. Он работал молча, сосредоточенно, и его прикосновения были такими же осторожными, как вчера, когда он обрабатывал раны на запястьях.       Сириус не вздрагивал. Не отстранялся. Его голова чуть клонилась вперёд под движениями расчёски, и где-то в середине процесса Римус услышал тихий, почти неслышный вздох облегчения.       Волосы постепенно поддавались. Чёрные пряди, освобождённые от грязи и колтунов, ложились на плечи мягкими волнами, доходя почти до локтей. Римус расчёсывал их снова и снова, пока расчёска не стала проходить свободно, без единого препятствия.       – Знаешь, – сказал он наконец, – я всегда любил твои волосы еще тогда в Хогвартсе.       – Тогда они были короче, – тихо ответил Сириус.       – Мне нравятся длиннее.       Римус отложил расчёску и коснулся ладонью затылка Сириуса, легко, почти невесомо.       – Готово.       Сириус медленно поднял руку и коснулся своих волос. Провёл пальцами по гладким прядям, удивлённо, будто не узнавая их. Они больше не были спутанными и жёсткими. Они были мягкими и чистыми. Они пахли лавандой и напоминали о том, что он всё ещё жив.       – Я и забыл, какие они, – прошептал он.       Римус не ответил. Он просто сидел рядом, глядя на Сириуса, на его чистые волосы, на чуть расслабленные плечи, на пальцы, которые всё ещё перебирали пряди с тихим, почти детским удивлением. И думал о том, что это, возможно, первый раз за долгое время, когда Сириус чувствует себя не грязным. Не испорченным. Не сломанным.       Римус помолчал, глядя на него. Сириус сидел на полу, завёрнутый в полотенце, и его мокрые волосы блестели в тусклом свете. Он выглядел лучше, чем час назад, но всё ещё измученным. Всё ещё бледным. Всё ещё слишком худым, с выпирающими позвонками и острыми ключицами.       – Ты хотел помыться полностью, – сказал Римус тихо. – Я могу помочь, если хочешь. С твоими руками… тебе, наверное, будет трудно самому. Но если ты хочешь сделать это один, я пойму. Просто скажи.       Сириус долго молчал. Его пальцы всё ещё перебирали влажные пряди волос, а взгляд был устремлён куда-то в стену. Потом он медленно кивнул.       – Да. Я… – он запнулся. – Я не знаю, смогу ли сам. Руки всё ещё…       Он не закончил, будто стыдясь своей беспомощности.       – Всё хорошо, – мягко сказал Римус. – Я помогу. Только… мне нужно будет касаться тебя. Не только головы. Я буду говорить, что делаю. Если что-то будет не так – просто скажи, и я остановлюсь. Хорошо?       Сириус снова кивнул. Его плечи чуть напряглись, но он не отстранился. Он доверял. Даже сейчас. Даже после всего.       Римус взял мочалку налил на неё мыло и опустился на колени позади Сириуса.       – Я начну со спины, – предупредил он. – Просто проведу мочалкой. Будет тепло.       Он коснулся его плеча, сначала просто ладонью, давая привыкнуть. Сириус вздрогнул, но не отдёрнулся. Его дыхание на секунду сбилось, а потом снова стало ровным.       – Хорошо, – прошептал он. – Продолжай.       Римус начал двигаться. Он нежно проводил мочалкой по плечам Сириуса, по лопаткам, вдоль позвоночника. Синяков всё ещё было много, и он старался быть осторожнее.       – Ты можешь опереться на меня, – сказал он, заметив, как напряжены плечи Сириуса. – Так будет удобнее.       Сириус молча подался назад и прислонился спиной к его груди. Римус почувствовал тепло чужого тела, почувствовал, как напряжены мышцы, как дрожат плечи. Он продолжал мыть, двигаясь легко и нежно.       Он перешёл к рукам. Взял правую ладонь Сириуса и осторожно, избегая открытой раны, провёл мочалкой по предплечью, по локтю, по плечу. Сириус смотрел на его руки, не отрываясь. Он не вздрагивал. Он просто смотрел.       – Ты можешь домыться сам… там, – сказал Римус, имея в виду нижнюю часть тела. – Если хочешь. Я могу выйти.       Сириус покачал головой.       – Нет, не уходи. Просто… помоги мне немного.       Римус передал мочалку Сириусу, а сам отвёл взгляд, давая ему столько уединения, сколько было возможно в этой крошечной комнате с открытой дверью. Потом он помог ополоснуться, смывая остатки мыла чистой водой, и накинул на плечи Сириуса свежее полотенце.       – Готово, – сказал Сириус через несколько минут. Его голос звучал устало, но в нём больше не было той мёртвой пустоты, что раньше.       Римус обернулся. Сириус сидел на полу, завёрнутый в полотенце, и его кожа была чистой. Волосы влажно блестели, рассыпавшись по плечам. Он выглядел… по-другому. Более живым. Более настоящим.       Римус взял кувшин с чистой водой.       – Я ополосну тебя, – предупредил он. – Может быть холодно.       Он полил воду на плечи Сириуса, смывая остатки мыла, и Сириус зажмурился, втянув воздух сквозь зубы. Он лил медленно, давая воде стечь по спине, по рукам, по груди. Его свободная рука всё ещё лежала на плече Сириуса.       – Вот, – сказал он, отставляя кувшин. – Теперь ты чистый. Но перед тем, как одеться… нужно обработать раны.       Сириус опустил глаза на свои руки. Сбитая кожа, воспалённые края, запёкшаяся кровь, которую Римус смыл, и теперь раны выглядели чище, но всё ещё ужасно.       – Да, – тихо сказал он, отводя глаза в сторону. – Нужно.       Римус помог ему подняться и проводил обратно в комнату, к камину. Сириус сел на стул, и Римус опустился на колени перед ним. Он достал из шкафчика те же снадобья, что и вчера: раствор календулы в старом флаконе, чистую тряпицу, свежие бинты. Гарри всё ещё спал, прижимая к себе свернутый плед, и его дыхание было единственным звуком, кроме потрескивания дров.       – Я начну с правой, – сказал Римус. – Помнишь? Как вчера.       – Помню, – ответил Сириус.       – Если станет больно-       – Я скажу, – перебил Сириус.       Римус улыбнулся и взял правую руку Сириуса, аккуратно, двумя пальцами за кончики пальцев, стараясь не касаться сбитого запястья. Рана выглядела лучше, чем вчера. Края начали затягиваться, воспаление спало, но кожа всё ещё была содрана до мяса. Останутся шрамы.       – Вчера было больнее, – заметил Сириус тихо. – Сегодня почти не больно.       – Вчера рана была ещё свежей, – ответил Римус. – Сейчас уже лучше.       – На мне всё заживает, как на собаке. – В его голосе мелькнула тень шутки.       Римус едва заметно улыбнулся и продолжил работу. Он пропитал тряпицу календулой и осторожно промокнул рану. Сириус даже не вздрогнул. Только смотрел на его руки, сосредоточенно, внимательно, будто пытался запомнить каждое движение. Римус чувствовал этот взгляд кожей. Он нанёс тонкий слой заживляющей мази и начал заматывать свежий бинт, аккуратно, слой за слоем, не слишком туго, но и не слабо. Белая ткань ложилась на сбитую кожу, и с каждым витком запястье исчезало под ней, становясь не таким страшным. Спрятанным. Почти нормальным.       – Готово. Теперь левая.       Левая рука была хуже. Рваная рана на предплечье, прямо под Меткой, всё ещё выглядела воспалённой, и Римус нахмурился, осматривая её. Но гноя не было, края не разошлись, и он выдохнул с облегчением.       – Заживает, – сказал он. – Медленно, но заживает.       Он взял тряпицу, пропитал её календулой и начал промывать рану, нежно, почти невесомо. Здесь было больнее, и Сириус всё-таки зашипел сквозь зубы, но не отдёрнул руку. Его пальцы чуть сжались в кулак, и Римус остановился.       – Больно?       – Немного, – ответил Сириус. – Продолжай.       Римус продолжил. Он работал молча, быстро, но осторожно. Промыл рану, нанёс мазь. А потом замер на секунду, глядя на Метку. Она пульсировала на коже, чёрная и живая, змея, выползающая из черепа.       Сириус отвёл взгляд. Он не хотел на неё смотреть.       – Когда бинты закрывают её, – сказал он тихо, – мне кажется, что её нет.       Римус поднял на него глаза. Сириус смотрел куда-то в стену, и его лицо было напряжённым, но не так, как вчера. Вчера он выглядел так, будто готов был рассыпаться от любого прикосновения.       – Когда-нибудь ты перестанешь её замечать, – уверенно сказал Римус.       – Ты правда в это веришь?       – Я верю в тебя.       Сириус не ответил, но его губы чуть дрогнули, не в улыбке, но в чём-то близком к ней. Римус начал заматывать бинт, слой за слоем, скрывая и воспалённую плоть, и Чёрную Метку. Белая ткань ложилась на чёрные линии, и с каждым витком Сириус, казалось, дышал чуть свободнее. Будто вместе с Меткой исчезало что-то ещё. Что-то, что давило на него всё это время.       Римус закончил заматывать бинт, завязал концы и легко, почти невесомо провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Сириуса, по чистой коже, по свежему бинту, по костяшкам, которые уже начинали заживать.       – Готово. Теперь можешь одеваться.       Он поднялся и достал из комода чистую одежду – ещё один свитер теперь уже фиолетовый, с высоким горлом, старые, но крепкие брюки, толстые шерстяные носки с мишками. Сириус одевался медленно, но теперь его движения были более уверенными. Он позволил Римусу помочь со свитером, поднял руки, чтобы тот мог натянуть ткань через голову, но брюки натянул сам. Неуклюже, задерживая дыхание, когда приходилось наклоняться. Но сам.       Когда он сел у камина, завёрнутый в чистую одежду, с чистыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и свежими бинтами на руках, Римус на мгновение замер. Он смотрел на него, на то, как свет огня падает на его лицо, как тени пляшут на скулах, как влажные волосы оставляют тёмные следы на ткани свитера, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и болезненное одновременно.       – Ты выглядишь лучше       – Я и чувствую себя намного лучше, – ответил Сириус. – Я и забыл, каково это.       Римус помолчал, глядя на огонь. Пламя плясало на поленьях, и он чувствовал, как напряжение медленно отпускает его – после всего, что случилось этим утром, после мытья, после расчёсывания, после того, как Сириус наконец расслабился и привалился к его плечу. Хотелось просто сидеть так и никуда не уходить. Но он должен был.       – Мне нужно будет уйти, – сказал он наконец. – Я ненадолго.       Он почувствовал, как Сириус рядом с ним чуть напрягся, едва заметно, но Римус заметил. Всегда замечал.       – Я понимаю, – тихо ответил Сириус. – Ты должен. Я знаю.       Римус кивнул, но внутри уже крутил варианты. Он не мог оставить Сириуса одного. Не сейчас. Не после всего.       – Но я не оставлю тебя одного, – сказал он, и его мысли побежали по знакомому списку: кто? Кто из друзей жив? Кому можно доверять? Кто сможет прийти? Он перебирал имена и вдруг нашёл то, которое показалось очевидным. Простым. Правильным. – Может, Питер? Как я сразу не подумал…       – Подожди.       Голос Сириуса прозвучал резко. Римус осёкся и повернулся к нему, уже чувствуя, как внутри что-то сжимается. Предчувствие, холодное и липкое. Лицо Сириуса было бледным, а глаза смотрели куда-то в пол.       – Что такое? – спросил Римус.       – Я должен кое-что сказать. Питер. Он… – Сириус замолчал, сглотнул. – Он оказался предателем.       Римус перестал дышать.       – Что? – Его голос прозвучал глухо, чужо. – Наш Хвост? О чём ты?       – Я видел это. Своими глазами. Там, в подвале. Он пришёл к… – Сириус осёкся. Его губы шевелились, но имя не выходило. – Он пришёл к нему. К Тёмному Лорду. Он сказал, где дом Джеймса и Лили. Он сам. Добровольно. А потом он закатал рукав. И показал мне Метку. Он был с ними всё это время.       Римус почувствовал, как внутри что-то рушится. Одна из опор, на которых держался его мир, просто перестала существовать. Питер. Хвост. Маленький, неуклюжий, вечно всего боящийся Питер, которого они защищали, которого они считали другом, которому Джеймс…       Джеймс.       Из-за меня Джеймсу пришлось выбрать его Хранителем. Я отказался.       Ярость пришла мгновенно. Не та, тихая, которую он привык сдерживать и прятать глубоко внутри. Нет. Другая. Она поднялась откуда-то из груди, как лава, и раньше, чем Римус успел подумать, раньше, чем он успел вспомнить о Сириусе, о Гарри, о том, что он должен быть спокойным и сдержанным. Его кулак врезался в стену рядом с окном.       Удар вышел хлёстким, резким. Он не бил по стене специально, его тело само нашло выход, потому что иначе ярость разорвала бы его изнутри. Костяшки взорвались болью, и где-то на грани сознания Римус услышал, как хрустнуло дерево. Старая балка треснула под его кулаком. По пальцам потекла кровь. Он сбил костяшки. Боль взорвалась в руке, но Римус почти не заметил её. Ярость застилала глаза красной пеленой, и он не мог думать ни о чём, кроме одного имени. Питер. Питер. Питер.       – Питер! – прорычал он, и его голос сорвался в хрип. – Все эти годы! Мы защищали его! Джеймс доверял ему! Джеймс сделал его Хранителем! А он… – Он задыхался, слова вырывались рваными рывками. – А он сдал их! Сдал Джеймса! Сдал Лили! Сдал Гарри!       Он замахнулся снова, сам не зная, куда, просто чтобы выплеснуть эту ярость, которая разрывала его изнутри. Но ударить не успел.       Сириус перехватил его руку.       Движение было быстрым, неожиданным, Римус не думал, что Сириус способен двигаться так резко после всего, через что прошёл. Но его забинтованные пальцы вцепились в запястье Римуса с неожиданной силой и дёрнули вниз, не давая нанести второй удар.       – Римус! – голос Сириуса прозвучал резко, почти отчаянно. – Остановись! Хватит!       Римус дёрнулся, пытаясь высвободить руку, ярость всё ещё клокотала в груди, волк внутри рвался наружу, требуя крушить, ломать, мстить. Он повернул голову, чтобы сказать Сириусу, чтобы тот отпустил его, чтобы отошёл, чтобы не лез под руку.       И замер.       Потому что увидел его лицо.       Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Серые глаза, огромные, расширенные от ужаса, полные слёз. Сириус смотрел на него так, как смотрит человек, который видит, что самый дорогой ему человек разваливается на куски, и готов разорвать себя на части, лишь бы остановить это. В этом взгляде была паника, но не за себя. За него. За Римуса.       Что я делаю?       Мысль пронзила его, как лезвие. Холодная, отрезвляющая, страшная.       Он только что взял Гарри на руки. Впервые. Он только начал улыбаться, впервые за всё это время, а я стою здесь с разбитым кулаком и ору, как чокнутый. Я обещал ему, что он в безопасности. Я поклялся, что больше никто не сделает ему больно.       Красная пелена перед глазами схлынула. Ярость отступила, не ушла совсем, но съёжилась, уступив место ледяному, тошнотворному стыду. Римус увидел себя со стороны, огромного, озверевшего, с окровавленным кулаком, и его замутило. Он, тот, кто ненавидел свою звериную природу, кто всю жизнь боролся с волком внутри, сейчас сам превратился в монстра. Не в полнолуние. При свете дня. На глазах у человека, которого любил.       – Всё, – выдохнул Сириус. Его голос дрожал, но он не отпускал руку Римуса. – Всё, Римус. Остановись. Ты разбудишь Гарри.       Гарри. Это имя ударило, как пощёчина.       Римус медленно, очень медленно опустил руку и повернулся к кровати. Малыш заворочался во сне, сморщил крошечный носик, что-то пробормотал и снова затих, прижав к себе плед. Не проснулся. Но был на грани.       Римус прижался лбом к холодному стеклу окна и закрыл глаза. Его плечи сотрясала дрожь, уже не от ярости, а от запоздалого ужаса перед самим собой. Дыхание вырывалось из груди тяжёлыми, рваными толчками. Кровь с костяшек капала на подоконник. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: я чуть не ударил снова. Если бы он не остановил меня… если бы я не увидел его лицо…       – Из-за меня Джеймс выбрал его, – сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, сломанно, слова падали, как куски битого стекла. – Вчера. На собрании. Когда Джеймс искал нового Хранителя. Я сказал, что не могу быть им. И Джеймс предложил ему. Я своими руками подписал их смертный приговор.       – Римус, это не твоя вина. Виноват только Питер. Он сдал их.       Он почувствовал, как пальцы Сириуса всё ещё держат его запястье, но уже не останавливая, просто держа. Тёплые, забинтованные, дрожащие. Римус повернулся и посмотрел на него. В этих серых глазах больше не было ужаса, только тревога и что-то ещё. Что-то, похожее на сострадание. Как будто Сириус понимал. Как будто он сам прошёл через это – через ярость, через стыд, через невозможность дышать, и теперь смотрел на Римуса и не осуждал его.       – Прости, – сказал Римус хрипло, и в его голосе было столько раскаяния, что, казалось, он сейчас упадёт на колени. – Прости меня. Я не должен был. Я не имел права так пугать тебя. Ты только… а я…       – Всё в порядке, – перебил его Сириус. Его голос был тихим, но твёрдым. – Я просто не хотел, чтобы ты поранился ещё сильнее. – Он опустил взгляд на разбитые костяшки Римуса и нахмурился. – У тебя кровь. Нужно обработать.       Римус хотел сказать, что это не важно, что его рука – ерунда по сравнению с тем, что он только что узнал. Но Сириус уже потянул его за запястье, мягко, но настойчиво, обратно к стулу у камина.       – Сядь, – серьёзно сказал Сириус. – Я сам.       Римус сел, всё ещё оглушённый. Сириус достал из шкафчика ту же тряпицу и раствор календулы, которыми Римус обрабатывал его раны всего несколько мгновений назад. Опустился на колени перед ним, взял его руку в свои забинтованные ладони и начал осторожно промывать сбитые костяшки. Его пальцы дрожали, но движения были аккуратными, почти нежными. Римус чувствовал, как прохладная влага касается саднящей кожи, смывая кровь, и это простое, молчаливое действие – Сириус, стоящий на коленях, забинтованными руками промывающий его раны, – было самым целительным, что с ним случалось за последние дни.       Он смотрел на него и чувствовал, как в горле встаёт ком. Час назад это он стоял на коленях и обрабатывал раны Сириуса. Теперь они поменялись местами. И от этого, от этой простой, молчаливой заботы, от этого безмолвного «я вижу твою боль и хочу помочь», что-то внутри Римуса, что-то, что было туго затянуто и готово было лопнуть, наконец отпустило.       – Спасибо, – прошептал он, и его голос сорвался.       – Не за что, – ответил Сириус, не поднимая глаз. – Ты делал это для меня сотни раз. Теперь моя очередь.       Сириус молча, сосредоточенно обрабатывал рану. Его забинтованные пальцы двигались медленно, но удивительно уверенно.       – Я тут подумал… – внезапно произнёс Сириус, не поднимая глаз. Его голос звучал робко, как будто он сам не до конца был уверен, что его предложение имеет право на существование. – Может быть, позовём Андромеду? И Тэда?       Римус моргнул. Андромеда. Тэд. Он не думал о них. В его списке возможных помощников их просто не было. Но теперь, услышав эти имена из уст Сириуса, он почувствовал, как что-то внутри облегчённо отпускает.       Он предлагает сам. Он думает о будущем. Он участвует.       – Хм, – выдохнул он, и уголки его губ чуть дрогнули. – Хорошая идея. Очень хорошая. Она сможет остаться с тобой, пока я…       – Пока ты с Тэдом будешь там, – закончил за него Сириус. Он всё ещё не поднимал глаз, но его голос звучал ровнее. – Я знаю. Поэтому и предложил.       Ты и обо мне подумал. Ты сидел здесь, обрабатывал мою руку и думал о том, как сделать так, чтобы мне было легче.       – Я отправлю ей Патронус, когда ты закончишь, – сказал Римус. – Если у меня получится. После всего, что я сейчас… – он осёкся, бросил взгляд на треснувшую балку, на кровь, которую Сириус стирал с его пальцев, – после всего этого, возможно, Патронус не выйдет. Но я попробую.       – Выйдет, – тихо сказал Сириус. Он провёл тряпицей по последней ссадине и отложил её в сторону. – У тебя всегда выходит. Ты просто думай о чём-то хорошем.       О чём-то хорошем. Римус посмотрел на него, на бледное, осунувшееся лицо, на влажные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на серые глаза, которые теперь смотрели на него без страха, и подумал, что что-то хорошее прямо перед ним. Сириус здесь. Живой. Держит его за руку.       – Я уже почти всё, – сказал Сириус, потянувшись за бинтом. – Потерпи ещё немного.       Римус не ответил. Он просто сидел и смотрел, как забинтованные пальцы Сириуса аккуратно обматывают его костяшки, слой за слоем, и чувствовал, как что-то внутри него, что-то, что было сломано, продолжает медленно, осторожно срастаться.       Сириус завязал бинт, аккуратно, как учил его Римус много лет назад, и отстранился, разглядывая свою работу. Повязка вышла неровной, но крепкой. Кровь больше не сочилась.       – Готово, – сказал он. – Теперь Патронус.       Римус кивнул и поднялся. Он достал палочку из кармана брюк и повертел её в пальцах.       После всего, что случилось, после срыва, после удара в стену, он не был уверен, что Патронус вообще получится. Для Патронуса нужно счастливое воспоминание, а его мысли сейчас были далеки от счастья. Но Сириус сказал: «У тебя всегда выходит». И он попробует.       Он закрыл глаза и заставил себя думать. Не о Питере. Не о Джеймсе и Лили. Не о том, что он чуть не разнёс стену в приступе ярости. О другом.       Сириус сегодня улыбнулся. Впервые за всё это время. Он взял Гарри на руки. Сам. Гарри назвал его «Сиу». А потом Сириус встал на колени и обработал мою руку своими забинтованными, дрожащими пальцами. Он заботился обо мне.       Римус вдохнул и поднял палочку.       – Экспекто Патронум.       Из кончика палочки вырвался серебристый свет, не сразу, с задержкой, как будто Патронус сомневался, получится ли. Но получился. Серебристый волк выскользнул в воздух, оглядел комнату, задержал взгляд на спящем Гарри и повернул морду к Римусу.       Римус выдохнул. Он наклонился к волку и заговорил тихо, но отчётливо:       – Андромеда, это Римус. Нам нужна ваша помощь. Приходи в охотничий домик в лесу Хафрен. Мой Патронус проведет вас. Если можешь – с Тэдом. Это срочно, но опасности нет. Сириус жив. Он здесь. Пожалуйста, приходи.       Волк кивнул и растворился в воздухе, оставив за собой лишь слабое серебристое свечение.       Римус опустил палочку и сунул руку в карман, чтобы убрать её. Но вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Другая палочка. Тяжёлая, чужая.       Родольфус. Палочка Родольфуса Лестрейнджа.       Он совсем забыл о ней. Нашёл её в том заброшенном доме, кажется, целую вечность назад. Слишком много всего случилось с тех пор. Но теперь она лежала у него в ладони, тёмное дерево, трещина возле рукояти, следы чужой магии.       Римус поднял глаза на Сириуса. Тот сидел у камина, завёрнутый в фиолетовый свитер, и спокойно смотрел на него, без того панического напряжения, что было вчера. Его забинтованные руки лежали на коленях, и Римус вдруг подумал: он беззащитен. У него нет палочки. Если что-то случится, пока меня не будет, он даже не сможет защититься.       – Сири, – позвал он тихо.       Сириус поднял бровь.       – Ты помнишь, в том доме, перед тем как тебя схватили? Ты сражался. Ты обезоружил Родольфуса Лестрейнджа.       Сириус моргнул. На его лице мелькнуло что-то, тень воспоминания, проблеск узнавания. Он не ответил, но Римус видел, что он вспомнил.       – Это его палочка, – продолжил Римус, протягивая её на раскрытой ладони. – Я нашёл её там, на полу, когда искал тебя. И если ты обезоружил его, значит, она должна слушаться тебя.       Римус не давил, просто ждал.       Сириус смотрел на палочку. Его серые глаза были прикованы к тёмному дереву, к трещине на рукояти, и в этих глазах Римус видел что-то, чему не мог дать названия. Страх? Благоговение? Надежду? Всё сразу.       – Я… – начал Сириус и осёкся. Он медленно, очень медленно протянул руку и взял палочку. Его забинтованные пальцы сомкнулись вокруг древка, и на мгновение ничего не произошло. А потом из кончика палочки вырвался сноп золотистых искр, не заклинание, просто магия, признавшая нового хозяина.       Сириус вздрогнул. Искры отразились в его глазах, и на секунду Римус увидел того, прежнего Сириуса, дерзкого, яркого, живого.       – Она… – прошептал Сириус. – Она слушается. Я чувствую.       – Конечно, – ответил Римус. – Ты её завоевал.       Сириус посмотрел на него, и в этом взгляде было столько всего – благодарность, удивление, остатки недоверия к самому себе, – что у Римуса перехватило дыхание. Он хотел сказать что-то ещё, но не нашёлся. Просто кивнул.       Сириус сжал палочку в ладони и положил её на колени, накрыв сверху забинтованной рукой. Как будто это было самое ценное, что у него теперь есть.       – Андромеда скоро придёт, – сказал Римус после паузы. – Я должен подготовиться…       – Я знаю, – тихо ответил Сириус.       Римус задержал на нём взгляд, на палочке в его руках, на чистых волосах, на чуть расправленных плечах, и почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно.       Он отдал бы всё, чтобы остаться. Но он должен был идти. И впервые за это утро ему казалось, что, уходя, он оставляет Сириуса не в пустоте, а в безопасности.