Под тяжестью старых теней

      Римус ушёл собираться, и Сириус остался у камина. Чужая, тёмная Палочка с трещиной возле рукояти лежала на его коленях. Он провёл по ней пальцем, чувствуя шероховатость дерева, и не мог понять, что ощущает. Гордость? Нет. Гордость была где-то там, в прошлой жизни, где он ещё мог сражаться и побеждать. Здесь было что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.       Родольфус. Он обезоружил Родольфуса Лестрейнджа.       Эта мысль не укладывалась в голове. Он попытался вспомнить тот момент. Вспышка. Крик. Чья-то палочка, летящая в сторону. Его собственный голос, выкрикивающий заклинание. Это сделал он. Но казалось, что это был совершенно другой человек. А здесь, у камина, осталась только его тень.       Палочка слушалась. Она узнала его. И ей было всё равно, что сам Сириус больше не узнаёт себя в зеркале. Она помнила его магию, его победу.       Он сжал её крепче и вдруг подумал: Римус нашёл её.       Значит, Римус действительно искал его. Всё это время, пока Сириус лежал на холодном полу и верил, что его никто не придёт спасать, Римус шёл по следу. Собирал улики. Подбирал с пола то, что осталось от боя.       Значит, это правда.       Не он приходил в подвале. Не его руки касались Сириуса, не его голос шептал: «Лучше бы ты умер». Всё это было ложью. Но он поверил. Он знал Римуса с одиннадцати лет, любил его до дрожи в пальцах. Он поверил, что этот человек мог так с ним поступить.       Как? Как я мог?       Стыд не был острым. Он был глухим, удушающим, как вода, которая медленно заполняет лёгкие. Сириус сидел и смотрел на палочку, и перед глазами у него стояло другое. Он сам, в ванной, на полу, с мокрыми волосами, спрашивающий: «Вы тогда смеялись надо мной?».       Он спросил это. Своими губами. У человека, который держал его за руку всю ночь.       Сириус не заслуживает этого. Не этой палочки. Не этой заботы. Не того, чтобы Римус сейчас собирался идти на похороны один, только потому что Сириус не мог. Он не мог даже подумать о Годриковой Впадине без того, чтобы горло не сжималось спазмом. И от этого было ещё стыднее.       Римус что-то искал в ящиках. Сириус слышал, как выдвигается и задвигается дерево, как шуршит ткань. Он скоро уйдёт. И Сириус снова останется один.       Конечно, должна прийти Андромеда. Он сам предложил это, кажется, целую вечность назад, когда держал разбитую руку Римуса в своих ладонях и пытался остановить кровь. Тогда это казалось правильным. У неё есть материнский опыт, она знает, как обращаться с детьми. У неё есть Тэд, который поможет Римусу.       Но сейчас, сидя у камина с чужой палочкой в руках, он думал о другом. Андромеда не знает. Она не знает, что с ним сделали в том подвале, не знает, почему он вздрагивает от резких звуков и до сих пор иногда сомневается – а вдруг? Вдруг всё это неправда? Вдруг Римус всё-таки…       Нет.       Он зажмурился.       Это ложь. Это всё ложь.       Андромеда придёт. Она всегда была добра к нему, даже когда он сбежал из дома, даже когда вся семья отвернулась. Он доверяет ей.       Но сможет ли он посмотреть ей в глаза?       Она увидит его, бледного, осунувшегося, с забинтованными руками и чужой палочкой на коленях. Она увидит Метку, может быть, не её саму, но то, как он отдёргивает левую руку, как прячет предплечье под свитером. Она поймёт. Она слишком умна, чтобы не понять. И от мысли, что кто-то ещё увидит его таким, Сириуса передёрнуло.       Я не хочу, чтобы она видела.       Но Римус уйдёт. Гарри проснётся, и кто-то должен будет его покормить. А Сириус даже не знает, получится ли у него снова развести молоко. В прошлый раз получилось. Но в прошлый раз рядом был Римус.       Римус вновь появился в комнате со стопкой вещей в руках. Он внимательно посмотрел на Сириуса. Сириус не поднял глаз. Не мог. Внутри всё ещё ворочался стыд.       – Я, наверное, переоденусь, – сказал Римус с небольшой улыбкой. – Нашёл какие-то вещи отца. Надеюсь, они мне подойдут.       Он говорил легко, почти буднично, но Сириус слышал за этими словами другое. Римус не хотел, чтобы он волновался. Он всегда так делал. Прятал свою боль за спокойным голосом, прятал усталость за делами. Даже сейчас. Особенно сейчас.       Сириус услышал, как пуговицы рубашки с уточками выскальзывают из петель. Одна, вторая, третья. Звук был тихим, почти домашним.       Гарри завозился на кровати.       Маленькое личико сморщилось. Он просыпался, не сразу, с недовольным сопением, будто сам не хотел покидать сон. Веки дрогнули, поднялись, и он улыбнулся. Всеми своими пятью зубами. Широко и радостно, как умеют только дети. Прямо Сириусу.       – Сиу!       Сердце сжалось. Сириус не двинулся с места. Он смотрел на Гарри, на его пухлые ручки, которые уже тянулись к нему, на растрёпанные тёмные волосы, на зелёные глаза, такие же, как у Лили, и не мог заставить себя подойти.       Гарри уже переводил взгляд, искал кого-то ещё. Его глаза нашли Римуса, и улыбка стала ещё шире, если такое вообще было возможно.       – Лим!       Римус замер. Его руки, державшие старую отцовскую рубашку, опустились.       – Что?.. – выдохнул он.       – Лим! – повторил Гарри требовательно. – Лим, где ути?       Сириус поднял глаза на Римуса. Тот смотрел на малыша, и в его лице что-то дрогнуло. Нежность? Боль? Удивление? Всё сразу. Уголки его губ приподнялись, и он ответил, чуть склонив голову:       – Уточки? Они устали. Ушли отдыхать.       Гарри нахмурился, явно не удовлетворившись таким ответом. Он посмотрел на Сириуса.       – Ути! – повторил он с нажимом.       Сириус хотел ответить, но и осёкся. Потому что только сейчас он заметил, что Римус стоял без рубашки. Бинты плотно опоясывали его живот, слой за слоем. Под рёбрами, с левой стороны, расплылось тёмное, почти чёрное пятно. Кровь. Она просочилась сквозь марлю и запеклась по краям, но в центре всё ещё была влажной.       Внутри что-то оборвалось.       Эта рана была на нём всё это время. Пока он мыл Сириусу голову. Пока сидел у камина. Пока держал Гарри на руках и смеялся над уточками. Он ничего не сказал. Ни звука.       Сириус заставил себя говорить. Его голос прозвучал хрипло и тихо.       – Они вернутся, оленёнок. Уточки просто… поплавают и вернутся.       Гарри, кажется, этот ответ устроил больше. Он кивнул, важно, по-взрослому, и переключился на край пледа, который он теребил пухлыми пальцами.       – У тебя кровь, – сказал Сириус.       Слова вышли хриплыми, чужими. Он смотрел на тёмное пятно под рёбрами Римуса и чувствовал, как внутри что-то медленно, мучительно переворачивается.       – Бывало и хуже. Заживёт, – ответил Римус. Он всё ещё держал рубашку в руках, всё ещё стоял с прямой спиной, будто ничего не случилось.       – Всё это время. Ты ничего не сказал…       – Это не важно.       – Это важно. – Сириус поднялся. Ноги дрожали, но он заставил себя держаться. – Сними их. Дай я посмотрю.       – Не нужно.       – Римус.       – Я сказал – не нужно. – Голос Римуса прозвучал твёрже, чем раньше. В нём мелькнуло что-то, что Сириус слишком хорошо знал: та самая стена, которую Римус строил вокруг себя, когда ему было больно. Он не умел принимать помощь.       Сириус подошёл ближе. Медленно, чтобы не спугнуть. Его ноги ступали по холодному полу, и каждый шаг отдавался в позвоночнике.       – Ты спас меня, – сказал он тихо. – Ты промыл мои раны, держал меня за руку всю ночь. Дай мне сделать хоть что-то.       – Сириус. Не нужно.       – Но… – Сириус сглотнул. Горло пересохло, слова давались с трудом, но он заставил себя договорить. – Я хочу помочь.       Римус долго смотрел на него. Его янтарные глаза были тёмными, уставшими, но в них всё ещё теплилось что-то, то, что Сириус видел там всегда. Даже в худшие времена.       А потом Римус коротко кивнул.       – Только, Гарри не должен видеть.       – Да. Я знаю. Идём.       Сириус обернулся к кровати. Гарри сидел, теребя край пледа, и смотрел на них своими зелёными глазами. Ребёнок не должен видеть, как меняют бинты. Как кровь проступает сквозь старую марлю. Как выглядит рана, оставленная собственным телом в ночь полной луны.       Сириус подошёл к кровати и остановился в шаге. Он не взял Гарри на руки. Но он опустился рядом, на корточки, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       – Мы отойдём ненадолго, но мы будем рядом, – сказал он тихо. – Хорошо?       Гарри серьёзно посмотрел на него, без улыбки, но и без страха. Потом перевёл взгляд на Римуса, который стоял у двери, всё ещё без рубашки. Что-то в его лице дрогнуло. Доверие. Гарри кивнул.       – Сиу, – сказал он, и это прозвучало почти как «я понял».       Сириус выпрямился и повернулся к Римусу. Они вышли в крошечную ванную за домом, и неплотно прикрыли за собой дверь, чтобы слышать Гарри.       Здесь было холоднее, чем в комнате. Римус опустился на деревянный табурет и медленно начал разматывать бинт сам.       Сириус стоял рядом и смотрел, как грязная марля падает на пол. Пятно на бинте было тёмным, почти чёрным по краям, а в центре – влажным, алым. Оно расползалось, как гнилой цветок. Под бинтами открылась рана: глубокая, рваная, с воспалёнными краями.       – Ты был один, – сказал Сириус. Это был не вопрос.       – Да.       – И ты пошёл искать меня. Сразу. После полнолуния. С этой раной.       Римус не ответил. Он сидел, глядя куда-то в стену, и его лицо было спокойным, слишком спокойным для человека, который только что размотал бинт, пропитанный собственной кровью.       Но Сириусу не нужен был ответ. Он видел его в том, как Римус не спорил. В том, как он позволил снять бинты. В том, как он сидел сейчас, уставший, израненный, но всё ещё здесь.       Конечно, он пошёл. Вопреки всему. Своей боли, своим нуждам, своему инстинкту самосохранения, которого у него, кажется, никогда не было.       Сириус почувствовал, как его собственная рана на левом предплечье, та, что под Меткой, отозвалась глухой, ноющей болью. Не от движения. Не от прикосновения. Просто от мысли, что Римус нёс эту рану через всё и ничего не сказал.       Сириус перевёл взгляд на воспалённые края раны и заставил себя дышать ровно. Сейчас не время для этого.       Сириус взял календулу, чистую тряпицу, свежий бинт. Его руки всё ещё дрожали, но он заставил их слушаться. Он протянул ладонь и замер, не коснувшись.       – Можно?       Римус перевёл на него взгляд. В его глазах больше не было стены. Только усталость и что-то ещё, то, что Сириус не мог назвать, но чувствовал кожей.       – Да, – сказал Римус.       И Сириус начал. Медленно. Осторожно. Каждое движение как вопрос, на который он боялся услышать ответ. Его пальцы касались воспалённой кожи почти невесомо, как учил его когда-то сам Римус. Он промыл рану, и Римус даже не поморщился, хотя наверняка было больно. Наложил мазь. Начал заматывать свежий бинт, слой за слоем, виток за витком.       Когда бинт был завязан, рука Римуса накрыла ладонь Сириуса, всего на секунду. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, знакомыми до боли.       – Спасибо, – сказал он.       Сириус не ответил. Он не мог. Его горло сдавило, и он просто смотрел на их руки, лежащие поверх друг друга.       Они вернулись в комнату. Гарри сидел в окружении подушек и что-то лепетал сам себе, перебирая край пледа. Увидев их, он просиял.       – Сиу! Лим! Ням!       Сириус машинально потянулся к банке с сухим молоком. Руки всё ещё дрожали, но теперь по-другому. Не от страха. Он уже открыл банку, когда снаружи раздался звук, похожий на звон маленького колокольчика.       – Это Андромеда, – сказал Римус.       Сириус замер с ложкой в руке. Он не двинулся к двери, но и не отступил. Серебристый свет за окном погас, и в наступившей тишине стало слышно, как ветер шумит в кронах сосен и как тихо и требовательно сопит Гарри, всё ещё ожидающий еды.       Римус быстро накинул отцовскую рубашку и пошёл к двери, даже не застегнув её. Половицы скрипели под его шагами.       – Я открою, – бросил он через плечо.       Дверь распахнулась, впуская в комнату холодный осенний воздух и запах мокрой хвои.       В дверном проеме показалась Андромеда, высокая, прямая, в тёмно-синем дорожном плаще. Чуть позади неё стоял Тэд, с неизменной добродушной улыбкой, которая сейчас казалась неуместной. И девочка, маленькая, с яркими, неестественно розовыми волосами, которые торчали во все стороны.       Сердце Сириуса сжалось. Слишком много. Слишком громко. Слишком близко.       Он заставил себя дышать, медленно, размеренно, как учил его когда-то Римус после кошмаров. Вдох. Выдох. Он не в подвале. Это не Пожиратели. Это свои.       Гарри приподнялся на кровати и сел, вцепившись пухлыми пальчиками в край пледа. Его зелёные глаза, огромные и любопытные, были прикованы к двери. Он не плакал, не боялся, а просто смотрел с тем сосредоточенным вниманием, с каким изучал всё новое.       – Люпин, ты бы оделся, – произнесла Андромеда вместо приветствия. В её голосе прозвучала та особая, слегка саркастичная интонация, которую Сириус помнил с детства. – Мы пришли сразу, как получили твой Патронус. Где мой любимый кузен?       Римус даже не успел ответить. Андромеда уже переступила порог, и её глаза нашли Сириуса. Она держала за руку девочку, ту самую, с розовыми волосами. Неужели это Нимфадора? Сириус помнил её младенцем, крошечным свёртком на руках у Андромеды в последний раз, когда они виделись. Теперь она стояла на собственных ногах и смотрела на него с тем же прямым, оценивающим любопытством, что и её мать.       – Сириус! Cher cousin, ты в порядке?       Андромеда бросилась к нему, раскинув руки, и Сириус почувствовал, как мир сужается до одной точки.       Она хочет его обнять. Она хочет прикоснуться.       Его сердце забилось где-то в горле, быстрее, быстрее, быстрее, заглушая все мысли. Он сделал шаг назад, инстинктивно, не думая, и упёрся спиной в стену. Бежать некуда.       – Андромеда.       Голос Римуса прозвучал твёрдо, почти резко. Он не крикнул, но в этом единственном слове было столько стали, что Андромеда застыла на полпути, будто наткнувшись на невидимую стену.       – Дай ему время.       Она перевела взгляд на Римуса, потом снова на Сириуса, и что-то в её лице изменилось. Исчезла порывистость, исчезла та беспечная радость, с которой она только что входила в дом. Вместо них появилось осознание.       Андромеда медленно опустила руки.       – Прости, – сказала она тихо. – Я слишком тороплюсь, да? Как всегда.       Сириус стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Андромеда смотрела на него без осуждения и жалости, и от этого взгляда почему-то становилось легче.       – Всё в порядке, – сказал он хрипло. – Я просто… я ещё не…       Он не закончил. Не знал, как закончить.       Андромеда понимающе кивнула и ничего не сказала. Она просто стояла и ждала, не двигаясь с места.       Тэд тем временем молча переступил порог, зашёл внутрь и встал чуть позади жены. Он не стал ничего говорить, не стал подходить ближе, просто встретился с Сириусом взглядом и слегка кивнул.       Римус закрыл за ними дверь. Щёлкнул замок, отсекая холодный воздух и шум сосен, и в домике снова стало тихо, насколько может быть тихо в помещении, где только что появились трое новых людей.       Нимфадора, отпустившая руку матери, уже вертела головой по сторонам. Её ярко-розовые, как сладкая вата, волосы торчали во все стороны, а глаза блестели от любопытства. Она заметила Гарри на кровати, посмотрела на Сириуса у стены, перевела взгляд на Римуса в незастёгнутой рубашке и, кажется, сделала какие-то свои, очень важные выводы.       – Мам, – громким шёпотом произнесла она, дёргая Андромеду за рукав, – ты говорила, что здесь будет скучно! А тут ещё один ребёнок!       Гарри, будто понял, что говорят о нём, немедленно подтвердил:       – Сиу! Ням!       Нимфадора посмотрела на Сириуса, на его забинтованные руки, на ложку, которую он всё ещё сжимал, и её брови поползли вверх.       – Ой, – сказала она. – А чего ты дрожишь? Замёрз?       – Нимфадора, – строго начала Андромеда, но Сириус покачал головой.       – Нет, – сказал он. – Не замёрз. Просто руки устали. Я сейчас.       Нимфадора склонила голову набок, разглядывая бинты на его запястьях. Её волосы на мгновение сменили цвет, стали тёмно-синими, но она ничего больше не спросила. Только кивнула с таким видом, будто пришла к какому-то важному умозаключению.       – Если устали, – заявила она, – то надо просто поменьше ими махать. Мне папа так говорит, когда я тренируюсь с палочкой. Хочешь, я подержу кружку? Я могу.       – Нимфадора, – на этот раз голос Андромеды прозвучал мягче, – дай ему самому справиться.       – Я справлюсь, – тихо сказал Сириус и, повернувшись к столу, начал размешивать молоко.       Руки всё ещё дрожали. За его спиной Андромеда что-то негромко говорила Римусу, кажется, о том, что они готовы помочь с похоронами, что Тэд взял с собой всё необходимое. Сириус не вслушивался.       В доме стало тесно от людей, но почему-то это не пугало его. Раньше испугало бы. Раньше он не смог бы стоять здесь, среди чужих голосов и взглядов, и просто размешивать молоко.       Нимфадора, потеряв интерес к его рукам, подошла к кровати и уставилась на Гарри. Гарри уставился на неё в ответ.       – Привет, – сказала Нимфадора. – Я Нимфадора. А тебя как зовут?       Гарри внимательно посмотрел на неё и ничего не ответил, но Нимфадора, кажется, не расстроилась.       – Ладно, – сказала она, усаживаясь рядом с кроватью. – Ты, наверное, ещё маленький.       Сириус, закончив размешивать молоко, подошёл к Гарри и опустился рядом. Малыш сразу потянулся к кружке.       – Сиу, – удовлетворённо произнёс он.       – Да, оленёнок, – тихо ответил Сириус. – Я здесь.       Тэд, всё это время молча стоявший у двери, наконец заговорил. Его голос был тихим и мягким, под стать ему самому.       – Римус, нам, наверное, пора. Чем раньше мы закончим, тем раньше вернёмся.       Римус кивнул. Он застегнул рубашку до конца, кривовато, пропустив одну пуговицу, но сейчас это было не важно. Он подошёл к Сириусу и остановился в шаге от него.       – Я вернусь к вечеру, – сказал он тихо. – Может, раньше. Андромеда останется с тобой и Гарри.       Сириус кивнул, не поднимая глаз. Он всё ещё держал кружку с молоком. Гарри, сидевший на кровати, тянул к нему руки и требовательно повторял: «Сиу! Ням!»       – Я люблю тебя, – сказал Римус.       Это прозвучало просто. Без надрыва, без ожидания. Как что-то, что он говорил сотни раз до этого и скажет ещё сотни раз после. Как констатация факта.       Сириус не ответил. Слова застряли где-то в горле, не в силах прорваться наружу. Он хотел сказать это в ответ, хотел до боли, но язык не слушался. Слишком много всего. Слишком мало времени. Слишком громко стучало сердце.       Римус не стал ждать. Он просто коснулся его плеча, легко, почти невесомо, и повернулся к двери. Тэд уже ждал его, накинув плащ.       – Идём, – сказал Римус. Сириус смотрел им вслед, видел как Римус накидывает старый отцовский плащ, как берёт палочку, как открывает дверь, впуская в комнату холодный воздух и запах мокрой хвои.       Дверь закрылась. В комнате стало тихо.       Сириус всё ещё стоял с кружкой в руках. Он смотрел на дверь, за которой исчез Римус, и чувствовал, как внутри медленно, мучительно проворачивается что-то тяжёлое.       Он сказал это. А я не смог ответить.       – Сиу! Ням! – требовательно повторил Гарри, возвращая его к действительности.       Сириус моргнул. Потом глубоко вздохнул и заставил себя двигаться. Он подошёл к шкафчику, нашёл тряпицу, которую Римус использовал вчера, и сложил её в несколько слоёв. Опустил угол в кружку с молоком, подождал, пока ткань пропитается, и опустился на край кровати рядом с Гарри.       Малыш сразу потянулся к нему, открывая ротик. Сириус осторожно поднёс тряпичную соску к его губам, и Гарри вцепился в неё с той же жадностью, что и вчера. Молоко потекло по его подбородку, но он не обращал внимания. Он просто пил, причмокивая и тихо сопя, а Сириус держал тряпицу дрожащими пальцами и смотрел на него.       – Вот так, – прошептал он. – Вот так, оленёнок.       Он не знал, кому это говорит – Гарри или себе.       Андромеда, всё это время молча стоявшая у камина, тихо опустилась на стул. Она ничего не говорила. Просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на них двоих: на измученного человека с забинтованными руками и на малыша, который с довольным сопением пил молоко.       Нимфадора подошла ближе и села рядом с матерью. Её волосы, ещё минуту назад розовые, стали спокойного каштанового цвета.       – Мам, – тихо спросила она, – а почему дядя Сириус дрожит?       – Потому что ему было очень больно, – так же тихо ответила Андромеда. – И иногда, даже когда боль уходит, дрожь остаётся.       Нимфадора задумалась на секунду, потом кивнула.       – Тогда ему нужно больше чая, – заключила она. – И плед. У нас есть плед?       Андромеда улыбнулась и приобняла дочь за плечи.       – Кажется, у них есть плед. Но чай мы сейчас сделаем.       Сириус слышал этот разговор краем уха, но не вмешивался. Он просто сидел рядом с Гарри, держал тряпичную соску и чувствовал, как тепло от камина медленно разливается по комнате. Он не ответил Римусу. Но Римус знал. Он всегда знал.       Андромеда поднялась, отряхнула платье и направилась к шкафчику. Нимфадора, которой только что пообещали чай, тут же увязалась за ней.       – Я помогу! – заявила она. – Я уже умею заваривать чай. Папа научил.       – Конечно, поможешь, куда мы без тебя? – нежно сказала Андромеда, открывая дверцу.       Она оглядела полки: сухое молоко, консервы, мешочек с крупой, жестянка с заваркой, – и нахмурилась.       – Так, – сказала она, оборачиваясь через плечо. – Фасоль, тушёнка, сухое молоко и заварка, которой, судя по виду, не меньше десяти лет. Сириус, вы что, ели только это? Выглядишь так, будто похудел на треть от себя прежнего.       Сириус не ответил. Он всё ещё сидел на краю кровати, держа тряпичную соску, хотя Гарри уже давно перестал сосать и тихо посапывал во сне. У него не было сил спорить. Не было сил объяснять, что еда не имела значения, когда всё, о чём он мог думать, это Римус и Гарри.       Андромеда, кажется, поняла это без слов. Она достала жестянку с тушёнкой, повертела её в руках и решительно поставила на стол.       – Я разогрею, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – И фасоль тоже. И ты это съешь. Если не ради себя, то ради Гарри. Ему нужен опекун, который хотя бы может стоять на ногах.       – Я могу стоять, – тихо возразил Сириус.       – Можешь, – согласилась Андромеда. – Но надолго ли?       Сириус промолчал.       Нимфадора тем временем уже схватила чайник и потащила его к ведру с водой. Она двигалась быстро и немного неуклюже.       – Я сама! – заявила она, когда мать попыталась помочь ей с водой. – Я уже большая!       Она наполнила чайник, с гордостью донесла его до камина и поставила на решётку. Потом вернулась к столу и потянулась за кружкой, которую Андромеда поставила ближе к краю.       – Я положу заварку! – объявила она. – По одному пакетику, да?       – Да, одному, – подтвердила Андромеда, вскрывая жестянку с тушёнкой.       Нимфадора взяла пакетик с чаем и аккуратно положила в кружку. Потом повернулась к матери, чтобы спросить что-то ещё, и задела локтем вторую кружку.       Кружка полетела на пол.       Звон разбившейся керамики разрезал тишину. Резкий, громкий, как выстрел. Сириус дёрнулся всем телом. Плечи сжались, пальцы вцепились в край кровати, сердце забилось где-то в горле. Перед глазами на секунду вспыхнуло. Подвал. Крик. Звук, который предшествовал боли.       Это просто кружка. Это не подвал. Это просто кружка.       Нимфадора замерла над осколками. Её волосы из каштановых стали ярко-красными. Она смотрела то на осколки, то на Сириуса, и её нижняя губа дрожала.       – Я… я не хотела, – пролепетала она. – Простите, пожалуйста. Я не хотела вас напугать.       – Всё в порядке. – Голос Сириуса прозвучал глухо, но ровно. Он заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в край кровати. – Ты не виновата. Я просто… задумался.       – Репаро, – спокойно произнесла Андромеда, взмахнув палочкой. Осколки сложились обратно в целую кружку, без единой трещины. – Видишь, Дора? Ничего страшного. Ошибки поправимы.       Нимфадора кивнула, но всё ещё выглядела пристыженной. Она повернулась к Сириусу, и её волосы медленно, нехотя возвращались к прежнему каштановому оттенку.       – Я правда не хотела, – повторила она.       – Всё нормально, – сказал Сириус. – И я не напуган. Просто…       Сириус не закончил. Он не знал, что хотел сказать.       Нимфадора улыбнулась и кивнула ему в ответ, будто поняла его.       Андромеда тем временем разложила тушёнку и фасоль по тарелкам и придвинула их поближе к огню. По комнате поплыл запах разогретого мяса. Она протянула одну тарелку Сириусу.       – Ешь, – сказала она. – Спорить бесполезно.       Сириус взял тарелку. Его руки всё ещё дрожали, но он заставил их удержать её. Он не был голоден, по крайней мере, ему так казалось, но он знал, что Андромеда права. Ему нужно есть. Ради Гарри. Ради Римуса. Ради себя.       Сириус поднёс ложку к губам. Тушёнка была горячей и солёной, она обжигала язык, но он почти не замечал этого. Он ел механически, глотал, не чувствуя вкуса, и мысли его были далеко.       Римус ушёл, не поев, с кровоточащей раной, которую Сириус только что обработал, с синяками под глазами от недосыпа, с усталостью, которая копилась днями. Он даже не выпил чая. Просто накинул вещи своего отца и ушёл хоронить их друзей.       Ложка замерла на полпути. Сириус смотрел на тарелку, но видел другое: как Римус стоит у двери, уже одетый, уже готовый уйти, и говорит: «Я люблю тебя».       А он не ответил. Он не смог выдавить из себя ни слова. И теперь Римус где-то там, в Годриковой Впадине. Один. Голодный. С раной, которую Сириус кое-как перевязал дрожащими руками.       – Сириус. – Голос Андромеды прозвучал мягко, но настойчиво. – Ешь.       Он моргнул. Тарелка всё ещё была перед ним. Тушёнка уже остывала по краям.       – Он не поел, – сказал Сириус. Собственный голос показался ему чужим. – Римус. Он ушёл, не поев. И с раной. Я перевязал, но ему нужно было отдохнуть, а он…       – С ним Тэд, – напомнила Андромеда. – Тэд не даст ему упасть в обморок. И, поверь мне, Римус найдёт, чем перекусить. Он предусмотрительный. Не зря же он нашёл для вас этот дом.       Сириус покачал головой.       – Ты не знаешь его. Он никогда не думает о себе.       Андромеда не стала спорить. Она просто смотрела на него, спокойно, выжидающе.       – Он всегда такой. Мыл мне голову, пока у него шла кровь. Держал меня за руку. Носил Гарри на руках. И ничего не сказал. Ни слова.       Андромеда помолчала. Потом поднялась, выглянула в окно, за которым серый свет сочился сквозь ветви сосен, и повернулась к Сириусу.       – Значит, так, – сказала она. – Когда они вернутся, здесь будет горячий ужин. Не консервы. Нормальная еда.       Сириус поднял на неё глаза. Она стояла, уперев руки в бока, и выглядела так, будто уже всё решила.       – Там, у тропинки, – продолжила она, – я заметила белые грибы. Отличные, чистые. Прямо возле дорожки, как будто ждали, пока кто-нибудь их соберёт. И мы как раз этим займемся. Нимфадора, ты как, хочешь прогуляться?       – Да! – Нимфадора тут же вскочила с пола. – Я люблю грибы! Особенно собирать. И готовить. Мам, можно я буду их чистить?       – Можно, – кивнула Андромеда. – Если дядя Сириус не против.       Сириус моргнул.       – Я… – он осёкся. – Я не знаю, смогу ли. Я не уверен, что…       – Тебе не нужно ничего делать, – мягко перебила его Андромеда. – Просто иди с нами. Подыши воздухом. Гарри тоже полезно прогуляться. А грибы соберём мы с Нимфадорой. Хорошо?       Сириус посмотрел на Гарри. Малыш всё ещё спал. Потом перевёл взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но теперь, чуть меньше.       Но стоило ему подумать о двери, о том, чтобы выйти за неё, оставить дом пустым, как внутри всё сжалось.       А вдруг Римус вернётся раньше? Вдруг он войдёт, а здесь никого нет? Только остывший камин и недоеденная тушёнка на столе. Вдруг он решит, что Сириус не дождался? Что ушёл?       Это было глупо. Римус знал, что он не уйдёт. Римус сам оставил его с Андромедой. Но Сириус слишком хорошо помнил, каково это – ждать, звать и не получать ответа. Он не хотел, чтобы Римус почувствовал то же самое. Даже на секунду. Даже по ошибке.       – Я не хочу быть обузой, – сказал он тихо, всё ещё глядя на дверь. – И я не хочу, чтобы он вернулся в пустой дом.       – Ты не обуза, – отрезала Андромеда. – Ты мой кузен. И ты поможешь мне приготовить ужин для твоего Римуса, который, судя по всему, сам о себе позаботиться не в состоянии. Это не просьба. Это семейное дело. Блэки не бросают своих. Даже когда их бросают.       – И он не вернётся в пустой дом, – добавила она мягче. – Мы оставим записку. И камин будет гореть. И к тому времени, как он придёт, здесь будет пахнуть ужином. Он поймёт.       Сириус встретился с ней взглядом. Что-то в её словах отозвалось внутри глухим, почти забытым эхом.       – Ладно, – сказал он. – Хорошо. Мы пойдём. Все вместе.       Нимфадора радостно захлопала в ладоши. Андромеда кивнула и достала из шкафа старую плетёную корзину, которую, видимо, заметила раньше.       – Вот и славно, – сказала она. – Как только Гарри проснётся – выдвигаемся. А пока доедай.       Гарри проснулся вскоре после того, как Сириус доел. Малыш завозился на кровати, сморщил крошечный нос, чихнул и открыл глаза. Он не заплакал, просто посмотрел по сторонам, всё ещё сонный, ещё не до конца понимающий, где он. Но как только его взгляд нашёл Сириуса, и лицо озарилось улыбкой.       – Сиу! – воскликнул он и требовательно вытянул руки.       Сириус подошел к кровати и замер. Он уже брал Гарри на руки, и это было похоже на чудо. Но сейчас всё было иначе. Тогда рядом был Римус, который подсказывал, поддерживал, держал его за руку. Сегодня Римуса не было. Сириус остался один, с Андромедой, с Нимфадорой, с Гарри, который смотрел на него и ждал.       Я могу. Я справлюсь.       Он наклонился, просунул руки под маленькое тельце и поднял Гарри. Малыш сразу вцепился в его свитер, прижался щекой к плечу и довольно засопел. Его пальцы, крошечные и тёплые, коснулись шеи Сириуса, и тот на мгновение замер, пережидая волну чувств. Это было не больно. Это было почти невыносимо хорошо.       – Сиу, ням, – напомнил Гарри.       – Сейчас, оленёнок, – ответил Сириус. – Сначала мы пойдём гулять. Хочешь?       – Гу! – радостно согласился Гарри.       Андромеда уже ждала у двери с корзиной в руках. Нимфадора прыгала рядом, её волосы, сейчас ярко-розовые, подпрыгивали в такт движениям.       – Мы готовы! – объявила она. – Я буду главным грибником. У меня талант.       – У тебя талант болтать, – поправила Андромеда, но без строгости. – Идём.       Они вышли из дома, и лес сразу обнял их со всех сторон, влажный, пахнущий хвоей и прелыми листьями, живой. Ветер шумел в кронах, где-то далеко стучал дятел, и этот звук отдавался в груди странным, забытым эхом. Сириус остановился на пороге, вдохнул поглубже, пытаясь унять дрожь в пальцах. Гарри на его руках завозился, поднял голову, разглядывая верхушки сосен, и его зелёные глаза были широко распахнуты. Он никогда не видел леса. По крайней мере, не помнил этого.       – Гу! – сказал он и показал пальцем куда-то вверх.       – Да, это дерево, – тихо ответил Сириус. – Сосна.       – Ня! – согласился Гарри.       Нимфадора уже убежала далеко по тропинке, и её волосы, теперь ярко-жёлтые, как одуванчик, мелькали между стволами. Она то и дело наклонялась, что-то подбирала с земли и радостно кричала:       – Смотрите! Я нашла гриб! Он съедобный? Мам, он съедобный?       – Покажи, – говорила Андромеда и, наклонившись, внимательно осматривала находку. – Этот хороший. Клади в корзину.       Сириус шёл медленно, привыкая к движению. Земля под ногами была неровной, покрытой влажной хвоей и редкими островками мха. Он чувствовал, как мышцы ног напрягаются при каждом шаге – они отвыкли от ходьбы. Но это было приятное напряжение. Живое. Настоящее.       И всё же мысли его были далеко.       Римус. Где он сейчас? Добрался ли он до Годриковой Впадины?       Что, если он вернётся, пока нас не будет?       Римус откроет дверь, войдёт в пустой дом, не увидит ни его, ни Гарри, ни Андромеды. Вдруг он не заметит их записку и решит, что Сириус ушёл. Что не дождался. Что бросил.       Глупость. Мы оставили записку. К тому же, он знает, что я здесь. Он знает, что я не уйду.       Но тело не слушалось разума. Оно, несмотря ни на что, помнило другое: как он сам ждал в подвале, а никто не приходил. И теперь, даже зная, что Римус вернётся, он не мог избавиться от этого страха. От мысли, что Римус войдёт в пустой дом и почувствует то же, что чувствовал он сам.       – Ты дрожишь, – заметила Андромеда, поравнявшись с ним. – Замёрз?       – Нет. Просто… – он замолчал, подбирая слова. – Если он вернётся, пока нас нет, он не будет знать, где мы. Я не хочу, чтобы он…       Он осёкся. Андромеда посмотрела на него долгим, понимающим взглядом.       – Мы же оставили записку. Мы скоро пойдём обратно, – сказала она, улыбнувшись. – Он не будет волноваться.       – Он всегда волнуется за меня, – тихо сказал Сириус.       – Мы успеем вернуться, – подвела итог Андромеда. – И мы приготовим ему ужин. Грибы сами себя не пожарят.       Сириус кивнул. Слова Андромеды были разумными, но тревога не уходила полностью. Она сидела где-то под рёбрами, тихая, но настойчивая. Он шёл по лесу, держа Гарри на руках, слушал, как Нимфадора кричит о каждом новом найденном грибе, и не мог перестать думать о Римусе.       Нимфадора подбежала к нему, запыхавшаяся и счастливая. В руках она держала гриб, большой, с красноватой шляпкой.       – Дядя Сириус, смотрите! Это подосиновик! Я сама нашла! – она сунула гриб ему под нос. – Понюхайте, как пахнет!       Сириус послушно наклонился. Гриб пах лесом, землёй и чем-то ещё – свежим и чистым. Гарри тоже наклонился поближе к грибу и заулыбался.       – Молодец, – сказал Сириус. – Очень хороший гриб.       – Я знаю! – Нимфадора просияла. – Я вообще сегодня молодец. Я и кружку разбила, и гриб нашла. У меня очень продуктивный день.       Сириус почувствовал, как уголки его губ дёргаются вверх.       – У тебя определённо продуктивный день, – согласился он.       Они собрали почти полную корзину: белые грибы, несколько подберёзовиков и тот самый подосиновик, который нашла Нимфадора. Когда ветер стал холоднее, а небо затянуло низкими облаками, Андромеда сказала:       – Давайте возвращаться, пока не начался дождь. Надо успеть приготовить до темноты.       Сириус выдохнул и только сейчас понял, что всё это время дышал надрывисто. Они пошли обратно. Он шагал быстрее, чем раньше, и Гарри, почувствовав его напряжение, притих.       Дверь открылась. В доме было тихо. Камин ещё горел, и не было никаких следов того, что Римус возвращался. Сириус замер на пороге, прислушиваясь к тишине.       Он ещё не вернулся. С ним всё в порядке. Он просто ещё там. С Тэдом. Он вернётся.       Андромеда сразу занялась грибами. Она чистила их быстрыми, уверенными движениями, пока Нимфадора мыла руки и рассказывала Гарри о том, как она сама нашла «вот тако-о-ой гриб». Гарри слушал с открытым ртом, явно не понимая ни слова, но увлечённый интонацией.       Сириус ещё несколько мгновений стоял у двери, прислушиваясь к тишине за окном. Ветер стих, и лес молчал, только редкие капли дождя начинали барабанить по крыше.       – Сириус, – позвала Андромеда, не оборачиваясь. – Иди сюда. Поможешь.       Он оторвал взгляд от двери и повернулся к столу. Андромеда уже разложила перед собой вымытые грибы и ловко орудовала ножом. Её движения были быстрыми, уверенными, совсем как у человека, который привык всё делать сам, без магии.       – Я не знаю, получится ли у меня, – сказал Сириус.       – А ты попробуй, – спокойно ответила она. – Вот, держи.       Она протянула ему старый нож, с деревянной ручкой, потемневшей от времени. Сириус взял его и посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно, как вчера. Он подошёл к столу и встал рядом с Андромедой.       – Что мне делать?       – Вот эти грибы нужно порезать, – сказала она, пододвигая к нему горку белых. – Не мелко, но и не крупно. Примерно вот так.       Она показала, ловко, одним движением. Сириус попытался повторить. Нож скользнул по шляпке гриба, и ломтик вышел кривоватым, слишком толстым с одного края и слишком тонким с другого.       – Пойдёт, – сказала Андромеда, даже не взглянув на результат. – Продолжай.       Нимфадора, стоявшая рядом на табуретке, тоже тянулась к ножу.       – Мам, можно я тоже? Я уже умею!       – Ты умеешь чистить, – поправила Андромеда. – Резать пока рано. Вот, возьми лучше это.       Она вручила ей несколько грибов и показала, как аккуратно снимать верхнюю кожицу со шляпок. Нимфадора надулась, но послушно взялась за работу. Гарри, сидевший на кровати в окружении подушек, внимательно следил за происходящим. Его маленькие пальчики теребили край пледа, а глаза перебегали с одного человека на другого, как будто он пытался понять, что здесь происходит, и почему он тоже не участвует.       – Сиу, – позвал он, и Сириус обернулся. – Сиу, ня!       – Да, оленёнок, – ответил он, не переставая резать. – Мы готовим ужин. Для Лима.       – Лима! – радостно повторил Гарри и захлопал в ладоши.       Сириус снова повернулся к столу и взял следующий гриб. Нож опять дрогнул, но на этот раз ломтик получился ровнее. Он резал медленно, сосредоточенно, и с каждым движением руки слушались чуть лучше.       – Знаешь, – сказала она вдруг, не отрываясь от работы, – когда я только сбежала из дома, я вообще не умела готовить. Ни яичницы, ни каши. Ничего. Сам знаешь, нас не учат таким вещам. У нас для этого есть эльфы.       Сириус поднял на неё глаза.       – И что ты делала?       – Училась, – пожала плечами Андромеда. – Сначала сожгла три кастрюли. Потом Тэд показал, как правильно. Он вообще-то неплохо готовит. Говорит, что магглы без магии только так и выживают.       – Тэд молодец, – тихо сказал Сириус.       – Да, он такой. Он многому меня научил, – улыбнулась Андромеда. – Вот, смотри. Ты уже почти ровно режешь.       Сириус опустил взгляд на доску. Ломтики грибов лежали неровной горкой, но последний действительно был лучше. Он не заметил, когда это произошло.       – Я не умею готовить, – сказал он. – Совсем.       – Ну вот, сегодня поучишься, – отозвалась Андромеда. Она взяла сковородку, поставила её на огонь и бросила туда кусочек масла из запасов отца Римуса. – Сейчас будем жарить. Нимфадора, хочешь попробовать?       – Да! – воскликнула Нимфадора и чуть не упала с табуретки от восторга.       Андромеда протянула ей деревянную лопатку, и девочка с гордостью взялась за дело, помешивая грибы на сковороде. Гарри, заметив это, требовательно закричал:       – Сиу! Сиу! – и замахал руками, явно желая тоже участвовать.       – Тебе пока рано, – сказал Сириус, подходя к нему. – Но ты можешь смотреть. Хочешь посмотреть?       Гарри кивнул, по-взрослому важно, и Сириус осторожно взял его на руки. Малыш сразу ухватился за его свитер и прижался щекой к плечу, продолжая следить за происходящим на кухне. Сириус покачивал его, стоя у стола, и чувствовал, как внутри разливается что-то, чему он не мог дать названия. Что-то почти похожее на счастье.       Грибы шипели на сковороде. Нимфадора, высунув язык от усердия, помешивала их лопаткой. Андромеда стояла рядом, поправляя её руку, и что-то тихо объясняла. За окном начинался дождь.       И где-то там, через этот дождь, Римус возвращался домой.       Сириус стоял у стола, прижимая к себе сонного Гарри, и смотрел на дверь. Он всё ещё чувствовал глухую, ноющую тревогу где-то под рёбрами. Она не уйдёт, пока Римус не переступит порог. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Что-то тихое и тёплое.       Он помог приготовить ужин. Он держал Гарри.       И когда дверь откроется, а она откроется, Римус войдёт не в пустой дом. Он войдёт туда, где горит камин, где пахнет жареными грибами, где его ждут. Сириус сделал для этого всё, что мог.