Тяжёлые

      Отдел полиции №2 УМВД Конфедерации по городу Сумеру       Офис следственного комитета располагался на четвёртом этаже здания Полиции Конфедерации Сумеру из шести. Чего всё равно было недостаточно для того, чтобы лунные лучи спокойно пробивались в окна по ночам сквозь плотную стену новостроек.       Просторное помещение, уставленное рабочими столами, освещалось сейчас в основном своим негаснущим светочем – столом офицера Аффана. Сегодня он не дежурил. Просто периодически ночевал на работе.       На мониторе светились дорожки звуковых записей. Из громоздких наушников бесконечным потоком доносился пьяный гомон постояльцев бара. На рабочем столе папка “4.98 Биджу аудио” довольствовалась несколькими отрывками не длиннее десяти секунд.       Сайно мог занимать два стола. У него всё ещё не было напарника, место напротив пустовало. Он убрал ненужный рабочий компьютер в шкафчик под столом и использовал его как одну большую полку под макулатуру.       Слева от монитора кофейная кружка с изображением волка в полицеской фуражке снова стояла пустая. Внутри, подобно кольцам на срезе дерева, красовались кольца кофейных разводов. По ним тоже можно было определять время – сколько бессонных ночей сотрудник провёл на рабочем месте. В кружке Сайно разводы уже слились в единый, однотонный кофейный оттенок.       На стене, не жалея офисных обоев, раскинулась инсталляция в стиле обезумевших кинодетективов. Несколько карт Сумеру с отмеченными маршрутами висели одна на другой, вокруг тянулся ряд фотографий с важными приписками.       Сайно с выражением бесконечного страдания напоследок осматривал свои потуги, натягивая ветровку. Бледно-зелёные глаза аль-Хайтама смотрели на него с глянцевой фотографии с холодной снисходительностью.       “Ходишь по кругу и надеешься вытоптать тропинку в форме числа Пи” – эхом в голове звучал голос архивариуса.       – Посмотрел бы я, как ты с этим справишься, – зло ответил тишине Сайно в пустом офисе.       “Ну, при мне из архива ничего не пропадало” – левая бровь будто иронично приподнялась на застывшей фотографии.       – Только твои шмотки и пропали, – Сайно шумно задвинул стул и развернулся на каблуках, покидая офис. Хайтам оставался невыносимым даже в качестве безмолвного изображения.       “3 в 1” закончился ещё к десяти вечера, аккурат к закрытию супермаркетов. У аль-Хайтама всегда был запас. В его ящике и сейчас оставались несколько пачек… Но он не любил, когда его вещи брали без спроса. Так что он рассердится, когда вернётся.       Кофемашина в участке не работала десять лет из всех десяти, что стояла на первом этаже. Сколько Сайно здесь работал, столько в ней можно было получить только стакан кипятка.       Напротив через дорогу прекрасно себя чувствовали круглосуточные ларьки с сигаретами, шаурмой и кофе. Весь их трафик обеспечивался исключительно ментами – голодными, уставшими, жаждущими ласки горячих чебуреков.       С девчонкой в окошке ларька они уже пару недель безмолвно соревновались в степени недосыпа. Как Сайно не придёт, там всегда была она: засаленные волосы, пустой взгляд и поминутные зевки. Кофе она делала неплохо. Он подозревал, это потому, что она заливала кипятком “3 в 1” и выдавала это за кофе из машинки. Но она это признавать отказывалась, как и продавать ему пакетики напрямую.       Он бы предпочёл выпить кофе на лавочке и немного развеяться, прежде, чем возвращаться на свой этаж. Но на лавочке уже кто-то сидел. Заблудший пьяница или такой же бедолага, как мусор на сверхурочных и полуночная бариста. Сайно расплатился за нехитрый напиток и почти ушёл, но вдруг ночную тишину нарушил тихий оклик.       – Офицер?       Голос показался Сайно знакомым, но он многих знал в этом городе. В нём полицейского опознал бы любой прохожий – ветровка не закрывала форменных штанов и блестящей булавки на галстуке.       – Да? – он обернулся, щурясь в темноту. Силуэт на скамейке едва освещал уличный фонарь. Может быть, его попросят о помощи. А может, пристанут с расспросами о переработках и нелёгкой участи блюстителей закона.       – Не думал, что вы правда полицейский, – голос принадлежал молодому мужчине, мягкий и искажённый сильным заморским акцентом.       Сайно ступил в темноту, присматриваясь к случайному собеседнику. На лавочке сидел молодой человек со стрижкой под горшок. И так невысокий, в огромной, как с чужого плеча одежде, он выглядел ещё меньше, чем был. Сайно наконец вспомнил. Это его он встретил в тот же день, когда познакомился с Коллеи.       Сайно чувствовал себя идиотом. Но вид открывался неплохой.       Квартира Тейдж-Аррар располагалась на самой границе центрального района. Дальше – только восточные окраины. Небогатые районы тянулись по другую сторону полноводной реки. Высоток там было не так много, так что, стоя на балконе квартиры Тигнари, можно было наблюдать, как солнце закатывается почти у самого горизонта.       Сайно стоял не совсем на балконе. С противоречивым ощущением участия в супергеройском боевике он висел на пожарной лестнице, пока зелёная макушка этажом ниже не исчезла из его поля зрения. Он отсчитал еще минуту, слушая, как закрывается деревянная рама форточки, и только после этого принялся спускаться.       Сильный ветер трепал и без того сумбурный пучок, волосы лезли в глаза и рот. Спускаться по вколоченным в плиты скобам с девятого этажа в таких условиях должно было быть затруднительно. Но Сайно не в первый и даже не в десятый раз сбегал из здания подобным образом.       На уровне второго этажа перекладины встречались через раз, выдранные из панелей дома с корнем и кусками шпатлёвки. Ветер сменился густой кроной кудрявой болотной ивы. Что-то, обосновавшееся в ветвях, испугалось вторжения и сбежало, хлопая крыльями и только сильнее спутывая свисающие ветки с волосами Сайно.       Полицейски чертыхнулся, оставляя порядочный клок волос в ветвях дерева, и, во избежание новых неприятностей, спрыгнул с высоты трёх метров.       И, к своему ужасу, вместе с падением своего тела услышал, как рядом валится на асфальт ещё одно.       Он быстро поднялся на ноги, сразу обнаруживая перед собой растянувшегося на земле человека. Сайно не почувствовал, что задел его при падении, но, даже так, наверняка жутко напугал.       Быстро, с ощутимой паникой, он осмотрел молодого парня, скривившегося от боли. Колени согнуты под правильным углом и, судя по позе, удар пришёлся не на них.       – Голова в порядке? – Сайно навис над незнакомцем, заглядывая в скорчившееся лицо.       Спустя пару секунд он получил неуверенный кивок, а пострадавший незнакомец распахнул мокрые глаза и предпринял попытку подняться, опершись на локоть.       Сайно подхватил парня за плечи и одним рывком поставил на ноги. Тот затею в полном смысле не оценил, выпучил перепуганные глаза и изо всех сил вцепился в чужие предплечья. Кажется, он отделался испугом. Будет очень неприятно, если он сломал ребро или получил сотрясение, но это уже не перелом позвоночника, так что Сайно был счастлив. Парень перед ним выглядел болезненно хрупко.       – Вы что, домушник? – стало первым, что сказал незнакомец, отдышавшись. Его пальцы уже не так смело сжимали руки полицейского, но он всё ещё опирался на него. Сайно не спешил с этим что-то делать. Ему казалось, парень рухнет, стоит ему отойти.       – Нет! – ответил он даже слишком возмущённо. – Я… Сайно.       – Что? – парень со стрижкой под горшок отпрянул. – Вы – пёс?       – Нет, – уже спокойнее возразил Сайно. – Меня так зовут.       Он легонько, вежливо, как мог, сжал руки незнакомца. Просто чтобы напомнить о совсем неприличном расстоянии между ними. Парень моргнул несколько раз, возвращая взгляду осознанность, и правда отстранился. Он опёрся на прутья балкона первого этажа, около которого всё и произошло.       – Откуда вы свалились? – бедный парень смотрел на собеседника с львиной долей недоверия и обиды. Дело в его сложении, или в том, как несчастный случай сорвал маску с лица – открытые эмоции делали его похожим на ребёнка.       – Простите, – искренне раскаивался Сайно, – я запутался в ветках и не заметил вас.       – Это не ответ на вопрос.       Молодой человек скорчил подозрительный прищур и даже отошёл на полшага.       – Может, мне вызвать полицию?       – Не стоит, – Сайно поджал губы.       – Вы явно вылезли из чьего-то окна, да и… – парень дважды прошёлся крайне красноречивым взглядом по его фигуре, задерживаясь на подранных джинсах и вороньем гнезде на голове.       Сайно с тяжёлым выдохом достал из заднего кармана потрёпанное удостоверение. У него в оперативном отделе и так была ужасная репутация. Новые коллеги застали все его стадии принятия горя по поводу увольнения из наркоконтроля: от безнадежного алкоголизма до бесовских выходок при исполнении. Он не собирался снова объясняться перед низшими, между прочим, чинами.       Выражение лица собеседника немного смягчилось. Но, сравнив фотографию 3 на 4 с живым оригиналом, его брови всё равно изломились в лёгком укоре.       Ну, да. Его лучшие годы были позади.       Сайно поджал губы, как делал каждый раз, когда слышал что-то неприятное. О себе, или в принципе. Например то, что он выглядел, как тип, который вламывается в дома и покупает фальшивые удостоверения.       Молодой человек, впрочем, улыбался и говорил вполне дружелюбно. В Сумеру это редкость, если ты – полицейский.       Когда Сайно заметил заметное усилие, которое этот парень прилагал, чтобы встать, ужас на секунду пригвоздил его к земле. Только сейчас он увидел. На скамейке, слившись с деревянными брусками, также лежала и трость.       Впрочем, он пользовался ей довольно ловко. Если не считать заметной гримасы боли, исказившей лицо, стоило ему наконец подняться на ноги.       Пока он приближался к Сайно, у того, за остекленевшим взглядом, в голове с паническим криком туда-обратно проносились худшие опасения.       – Меня зовут Куникудзуши, – парень протянул руку и Сайно на автомате пожал её. Узкая и абсолютно холодная, как у трупа. – Можно просто Дзуши.       – Это из-за меня? – крайне невежливо игнорируя приветствие и всё ещё в лёгком шоке Сайно спросил то, что его волновало больше всего. К тому же, он уже представлялся в прошлый раз.       Молодой человек, “Дзуши”, с полным недоумением проследил чужой взгляд. Сайно недвусмысленно смотрел на чёрный набалдашник трости.       – Это из-за рака, – мягко возразил парень.       Сайно поднял осоловелые глаза.              – Хотя я действительно набил серьёзные синяки. Только недавно сошли.       О демонические боги, он прибил к земле ракового больного и даже не потрудился довести его до травмпункта. Он ужасный человек. А как полицейского его и подавно должны были уволить.       – Курикудзуши, – начал он тоном, полным раскаянья.       – Пожалуйста, просто Дзуши, – если парня и передёрнуло, он с инадзумской тактичностью это скрыл.       – Мне ужасно жаль. Я был не в себе и поступил ужасно.       – Полно, – с теплотой попросил Дзуши. – По вам было видно, что у вас непростой день.       Его новый знакомый выглядел почти сверхъестественно в свете электрического фонаря. Бледная кожа отливала синевой. По спине бежали мурашки, стоило только вспомнить, как холодна была его рука. Неудивительно, что на нём столько слоёв одежды. Холодно было даже смотреть на него.       Сайно всё ещё чувствовал себя виновато. Только сейчас он подмечал детали. Края бинтов, торчащие из-под горла водолазки, бледные губы и взгляд, от которого становилось почти больно самому.       В голове сложился образ ракового больного, лишённого волос. Волосы Дзуши отливали в свете фонаря неживым блеском. Должно быть, качественный парик.       Из вариантов искупления своей вины на ум приходили только материальные. Сайно перебирал в голове, что ещё здесь есть круглосуточного, но споткнулся о закономерный вопрос. А что вообще он делает в квартале Даэны ночью? Здесь, куда ни глянь, то Государственный банк, то администрация. Полицейский участок по бокам был огорожен посольствами Снежной и Инадзумы. В такое время суток человек без галстука выглядит странно для рядового гражданина и очень подозрительно для параноидального опера.       Что немаловажно, его новый знакомый был инадзумцем.       – Посольство открывается в девять утра, – Сайно надеялся, что перемены на его лице не станут очевидны в полумраке. – Но если у вас проблемы, участок работает круглосуточно.       – А вы – ночной патрульный? – парень заговорщически склонил голову.       – Нет, я просто женат на работе, – полицейский поджал губы. – Поэтому стою здесь в четвёртом часу. Как если бы ночевал с женой. Шутка такая.       Собеседник засмеялся негромко, но сразу: такое с Сайно бывало редко.       – У меня нет проблем. Я вышел из больницы. Пройтись.       Куникудзуши сделал лёгкий кивок головой в сторону угла улицы. Ну, точно. Сайно растерял последнюю подозрительность. Здание Бимарстана находилось на соседней улице и даже отсюда виднелись шпили его крыши. Если раковый больной для чего-то и сунулся в современный Сумеру, так это за услугами лучшей лечебницы восточного полушария.       – Насколько я знаю, ночью так нельзя, – Сайно сложил руки на груди. Эта поза выдавалась всем офицерам вместе с удостоверением и всегда обозначала собой конец веселья.       Молодой человек прекрасно считал сигнал: неуклюже попятился и ответил снисходительным взглядом.       – Мне полезен свежий воздух.       – Если вы отступите на шаг из административного квартала, Сумеру заиграет новыми красками, – мужчина прискорбно закачал головой.       Признание, конечно, задевало полицейскую гордость, но подобные ситуации требовали от него предельной честности. Калеке нечего было делать на ночных сумерских улицах.       – Я сопровожу вас до палаты. Если хотите, могу включить мигалки.       ККУ ИК-12, Совмещённая Мужская Колония Общего Режима       Порой Тигнари казалось, что даже для осуждённого нарколилера его жизнь была как-то чересчур.       Док – бледный, как смерть, мужик в годах – едва виднеется из-за облака пара. Карцер – штука жестокая и, вкупе с длительным воздействием психотропных веществ, кого угодно превратит в болтливую несносность. Сейчас Док молчал исключительно потому, что не мог одновременно курить и говорить. Кашлял.       Снова защёлкала зажигалка. Новые пары зохры плыли прямо в лицо Тигнари. Он попытался отмахнуться деликатно: Док, кроме шуток, относился к дури с религиозным трепетом. Пакетик с тремя граммами принял двумя руками, бережно вдыхая запах, а Тигнари чествовал как дорогого гостя. Парень впервые за несколько месяцев сидел на чём-то мягком.       Впервые за несколько месяцев он также видел столько бумаги: весь пол камеры устилался исписанными огрызками и печатными изданиями. На стене у узкого зарешеченного окошка висел календарь с почти актуальной датой. Старая, но явно не тюремная мебель расставлена по углам, на столике – заляпанная кофемашина в окружении грязных кружек. Док сидел почти лучше, чем Тигнари жил.       Пахло от мужчины кислым и больным. Его жуткий, будто предсмертный тремор унялся только в облаке наркотического пара, чуткие уши Тигнари уловили замедление ритма сердца. Речь наконец-то стала разборчивее.       – Если в тюрьме сидят химики, то кто варит для него дурь, – истерично хихикнул Док и снова затянулся до закатанных глаз.       В Тигнари он узнал своего: как сказал Док, сломанный нос и близорукость – верный признак химика. Сломан у него был не только нос, но, скорее всего, больше сыграла та внимательность, с которой Тигнари пялился на меловую доску посредине комнаты.       Исписанная разной степени кривым и неразборчивым почерком, она венчала эту камеру, привлекая всё внимание. Беспорядочные строчки собирались в корявые колонны, написанные одной рукой, но в разные дни. Белые разводы указывали на то, как часто куски целого сменяли друг друга на этом полотне. Формула в самом сердце была простой и знакомой, а вокруг неё уродливыми наростами разрослись примечания и заметки – не всегда на понятном для Тигнари языке.       Как мотылёк на лампочку, он прилип к ней сразу, как вошёл, упал в крошечный кусочек прежней жизни, оставшейся за той стороной решётки. Это была формула старой-доброй зохры – она обладала такой стабильностью, которой жизнь Тигнари никогда не могла похвастаться. Только на доске Дока она представала переломанной и переиначенной так, будто кто-то пытался восстановить её по памяти. Изменённый порядок действий, повышенная температура, и, главная деталь – неопознанная белковая цепочка, которой там вообще было быть не должно.       – Мелок присылает ко мне одних остолопов, – раздражённый голос Дока выводит Тигнари из очередного транса, утопленного в формулах с доски. – Заходят редко, приносят ровно столько, сколько нужно, чтобы я не…       Очередной приступ кашля, кажется, заставляет мужчину выблевать на стол кусок лёгких. Тигнари слышит, как что-то рвётся и предсмертно хрипит глубоко в его груди, и беспокойно елозит, не решаясь, стоит ли оказать какую-то помощь.       Таким, как Док, помогает только выстрел в голову. Тигнари редко видел наркоманов такого почтенного возраста. Рукава вафельного халата – не тюремной робы – скрывали сухощавые предплечья, но на таких стадиях вены на руках уже непригодны для введения игл. Он прекрасно видел следы от уколов на шее. Следующий после него, вероятно, принесёт в эту камеру дозу хмурого.       – Чтобы я не сдох тут, – наконец договаривает Док, пытаясь отдышаться после затяжного приступа. – О чём с ними говорить?       – В наркотиках они разбираются неплохо, – поверхностно отвечает Тигнари, теряя взгляд в расчётах, проведённых, кажется, на фонтейнском языке.       Грохот стула, упавшего на пол, заставляет его подкинуться на своём месте.       – Это святотатство!       Док вскакивает, сотрясая руками воздух, и в них даже нет трубки. Туман редеет. Он тут же прячет в ладонях лицо, то от головокружения, то ли от эмоционального всплеска. Выходит из-за стола, придерживаясь одной рукой, и принимается беспокойно мерить шагами небольшую камеру, взывая, кажется, не к Тигнари, а к высшим силам.       – Для них это дурь, шваль, стафф, вес! – он врезается в стопку тетрадей, косящихся к полу, почти падает, но хватается за ручку кресла. – Они могут употреблять, торговать, покупать еду на эти деньги, но они не понимают!       Он обращал своё выступление на единственного зрителя, неловко сложившего руки на коленках, подскакивал к нему с безумным лихорадочным блеском на глазах и снова возвращался к тираде, передвигаясь всё более дёргано. На одну ногу он сильно хромал, все движения отдавались мелкой судорогой в суставах, и Тигнари всё сильнее вжимался в спинку своего стула, не решаясь вмешиваться в процесс прихода.       – Вещества дают им жизнь, они текут по их венам в разных ипостасях, но они не понимают, не хотят понимать их суть! Не понимают, как они устроены, только жрут, нюхают и пускают по вене разбавленное дерьмо из усраного шприца!       Тигнари не любил ребят на быстрых. Когда любитель скоростей получал долгожданную дозу, он становился ночным кошмаром для и без того нервного и дёрганного Тигнари. Все опытные наркоманы рано или поздно начинают проникаться исключительной признательностью и нежной любовью к своему дилеру, и, в случае Тигнари это значило, что он вынужден оставаться и выслушивать потрясающие истории и восторженный лепет, пока первый запал прихода не иссякнет. Доку же и подавно не хватало человеческого общения. И, как подозревал парень, выйдет он отсюда только тогда, когда его отпустят.       – Скажи мне, ты, ты, – мужчина перескочил с ноги на ногу, ломанно приближаясь, по его лицу пробежала судорога, которой он и не заметил, – ты понимаешь?       – Надеюсь, – безнадёжно поморщившись, Тигнари поджал губы.       Док схватился за доску дрожащими, потными руками и дёрнул на себя, почти сваливая её на пол, так, чтобы развернуть полностью на своего зрителя. С его края кусочки текста размазались, но он, возможно, сейчас даже не смог бы прочесть когда-то написанное.       – Посмотри сюда, что ты видишь?       Говоря честно, Тигнари видел болезнь – и тела, и разума. В глазах напротив разгоралось пожарище безумия, на доске – бессмысленный уродец эксперимента, но он не собирался озвучивать ничего из того, что хотел. Он видел, как ослабевшие наркоманы душат здоровенных бандитов голыми руками, и сзади него только спинка стула и стена.       – Модификацию, – предположил он, поджимая губы. – Температура аж сто десять градусов по Цельсию – цепочка распадётся, и аммиак почему-то только после…       У Дока задёргался глаз ещё на первом слове, и Тигнари поспешил сменить курс:       – Что за элемент вы добавляете после аммиака? Это же, – он бросает несмелый взгляд на соединение и возвращает его к взъерошенному Доку, – органика?       Наконец мокрые, паучьи пальцы исчезают с доски. Она угрожающе покачивается и Тигнари кажется, что вот-вот упадёт на него, утопив в чужом наркотическом бреду.       Док зажимает рот руками, заглушает истеричные хихиканья. В разрезе халата видно, как подскакивает в спазмах его узкая грудь. Когда он убирает руки, на и без того бледной коже щёк остаются следы мела. Погнутые кривые очки съезжают по потной коже к самому кончику носа.       – Органика, да… – наконец кивает он, убирая мокрые волосы со лба.       Он продолжает кивать, нервно бегая глазами по помещению. Тигнари чувствует, как на его лице приземляются мелкие капли пота, слетевшие с кончиков седой чёлки. Это противно, но он не двигается, чтобы убрать их. Док оглядывает всю комнату несколько раз, прежде чем задержать взгляд на самом Тигнари. Неестественным, невероятным для исхудалого наркомана вроде него, рывком он подскакивает почти нос к носу, упирая руки в подлокотники стула Тигнари. Кривые очки съезжают с носа и падают на его колени.       – Ты вот… скажи, ты местный, да? Пустынная собака?       Тигнари вжимается в спинку и думает о том, что даже гнилыми зубами безумец мог бы вырвать гортань при большом желании. На письменном столе он видел шариковую ручку, её можно было бы воткнуть в сонную артерию или глаз, но тогда его точно никогда отсюда не выпустят.       – В-валука-шуна, да. Я из… – он сглатывает и давится слюной. Вопрос его национальности и расы ещё никогда не стоял так остро, – из западного гетто.       – Ты мог бы понять.       В глубине широких зрачков Тигнари видит белёсые зачатки катаракты. Док снова болтает головой, как болванчик над приборной панелью и смотрит сквозь.       – Ответь на мой вопрос, пустынная собака, скажи мне, – он сглатывает слюну: в горле что-то хрипит, неестественно переваливается под дряблой кожей. – Где нерождённые цыплята, украденные с насеста, могут встретиться со своей матерью?       Средняя Школа Сумеру имени Чарака       Инадзума – далёкое островное государство, отрезанное от материка. Даже с появлением флота и освоением водного пространства они долгое время держали оборону и не взаимодействовали с внешним миром. Сейчас инадзумцев можно было встретить в любой стране: разве что, Снежную они не жаловали. Образованные и сдержанные, они держали планку лучших специалистов во многих областях, но, минуя столетия консервации, всё равно оставались на материке пришельцами, белыми воронами.       В Сумеру островитяне приезжали на особых условиях по льготным визам: государство пыталось восстановиться после кризиса десятилетней давности. Нехватка специалистов била по экономической структуре и способствовала развитию серых и чёрных секторов.       Уравновешивала таланты островитян их исключительная миниатюрность. Инадзумцы были маленькими, даже на фоне коренных лесных сумерцев смотрелись тщедушно. Публичным домом на улице Сокровищ сейчас заведовала инадзумская лиса – взрослая и пышногрудая, но невысокая женщина. Куки Синобу, эта выскочка из “Мононокэ”, тоже едва выглядывала из-за своей стойки в баре. Инадзумцы, мелькающие на улицах, еле-еле доставали до подбородка среднестатистическому жителю мегаполиса Сумеру.       Аратаки Итто, бык, заключённый в человеческом теле, едва помещался на переднем пассажирском сидении мерседеса Альбедо, который тот, вообще-то, считал просторной машиной. Они до упора откатили кресло назад, и колени всё равно утыкались в бардачок, а рога, торчащие из пышной копны, опасно царапали потолок салона.       Не воодушевлённый обстановкой, якудза с кислой миной наблюдал за школьными воротами, неподалёку от которых они припарковались.       На родине он привык к роскошным салонам “Лексус” с перегородками, подстаканниками и шлюхами, в которых он мог хотя бы закинуть ноги на противоположное сидение.       – Сумерские бандиты не могут позволить себе личного водителя? – он попытался пристроить локоть у окна, но снова не вместился. Открывать тонированное стекло, естественно, было нельзя.       Альбедо, комфортно устроив руку на руле, не сводил взгляда с картинки за своим окном. Он-то чувствовал себя прекрасно за рулём своего фактического соотечественника.       – Мы стоим у школы. Ты и так слишком приметный.       – Я не буду воровать детей, если что, – мужчина нахмурился, смотря на отражение делового партнёра в стекле.       Ответом послужила только ленивая отмашка пальцев на руле.       – Сегодня звонили из колонии, – задумчиво и даже нехотя начинает он. – Донесли на одного парня. Связался с ментом.       Аратаки нахмурил свои кустистые брови.       – Я думал, у вас с полицией всё на мази?       – Не со всеми, – отстранённо отвечает Альбедо, но быстро возвращается к теме. – За такое у нас пускают в расход. Ребята просили оставить его им для… – он абстрактно машет рукой, – компенсации. Но я припас его для тебя.       Детский гомон и шум улицы пробивается в салон сквозь молчание. Якудза, судя по выражению лица, долго пытается понять связь, но проваливается.       – Чё?       – Из больничного крыла его выпишут только завтра, – Альбедо достаёт из подлокотника телефон и включает, протягивая собеседнику фотографию молодого гибрида с какого-то студенческого выступления.       – Нахер он мне сдался? – ворчит Аратаки, щуровато вглядываясь в фото.       – А тебе нужен не он, – Альбедо наконец сдвигается, опуская стекло своего окна и откидываясь, открывая вид наружу.       На другой стороне улицы от редеющей толпы школьников отделяется парочка подростков. Две зелёные макушки, здоровенные портфели, у человеческой девочки, той, что выглядит младше, руки заняты бумажным макетом. Подходят к белому отечественному седану, припаркованному подальше – чтобы разглядеть, Аратаки приходится навалиться всей тушей на своего соседа. Альбедо, пытаясь продохнуть, откидывает спинку.       В окошке – рука с тлеющей сигаретой в форменном ментовском рукаве. Дует ветер, макет выдувает из рук девчонки, ушастая подруга пытается удержать на месте их юбки, водитель выскакивает из машины и помогает сгрузить вещи на заднее сидение, затушив окурок о подошву ботинка.       – Это Сайно Аффан, – сипло комментирует Альбедо, продолжая наблюдать с неудобного ракурса.       Мужчина без пиджака и головного убора, но по форменному галстуку даже иностранец не пропустит в нём полицейского. Молод, но весь как пеплом притрушенный: сероватые волосы убраны в куцый хвостик на затылке.       – Он – лучшая ищейка Конфедерации.       Улица Швемиль, Сумеру       Парковка близ многоквартирного дома, где проживала семья Тейдж-Аррар явно не была рассчитана на такое количество машин. Старый район, старая застройка. Сайно долго кружил, прежде чем нашёл место, куда смог бы приткнуться, не перекрывая движение.        Коллеи, подобрав все свои сумки и макет, собралась было выбираться с заднего сидения, но замялась в последний момент, пряча глаза в бумажных фигурах перед глазами.       – Не забирайте меня больше в форме, пожалуйста. Я лучше пешком буду ходить.       Сайно нервно поджимает губы.       – У вас семейная неприязнь к органам?       Глупо получилось. Коллеи заканчивала с уроками к трём часам – у Сайно разгар рабочего дня. К тому же, изначально он не планировал светить погонами на школьной парковке.       – Нет, – девочка нахмурилась и неожиданно поймала взгляд Сайно в зеркале заднего вида. – Мой брат – член картеля.       Конечно, он не мог скрывать от неё свою профессию, по крайней мере, долго. Коллеи оказалась взрослым и самостоятельным ребёнком. Не задавала лишних вопросов и справлялась с тем, что ей давали, не лезла в неприятности и очень тяжело смотрела – в умном взгляде всегда крутились шестерёнки.       – Прости, – мужчина вздохнул и развернулся, устанавливая прямой зрительный контакт. – Но ты можешь больше не бояться ни за себя, ни за брата.       – Почему? – Сайно поймал осколок взгляда на своём плече. Летнее время позволяло ему снять китель и перецепить лейтенантские погоны на рубашку. – Он… ну, – девочка замялась, подбирая слова. – Мусорнулся?       Её брат бы гордился. Сайно устало потёр глаза.       – Пойдём, до квартиры тебя доведу.

      Район Вейс, Сумеру       Первое, что слышит Сайно после того, как стучит в дверь частного дома часом позже – детский топот. Взрослые шаги следом не успевают достигнуть двери, когда она открывается почти с грохотом – распахнуться ей мешает металлическая цепочка. Намного ниже, из щёлки, выглядывает любопытный детский глаз.       – Папа, дядя Дайс пришёл!       – Дядя кто? – дверь закрывается и из-за неё слышится приглушённый мужской голос.       Наконец ему открывают. Статный и в полной мере слова красивый мужчина с пшеничными волосами – но сгорбленный, осунувшийся от усталости и стресса. У Сайно есть секунда, чтобы поймать на лице искреннее выражение апатии прежде, чем ему покажут дежурную вымученную улыбку.       – Офицер, – мастер Кавех охотно протягивает руку для приветствия и пропускает гостя вглубь дома.       Чистый коридор в светлый и просторный зал. Прозрачные занавески, стеклянный журнальный столик, подушки пахнут лавандой – мондштатская мечта. Хороший спальный район, где дети могут открывать двери незнакомцам.        – Я думал, вы уже не придёте, –хозяин дома возвращается к столу с двумя кофейными чашками. – Спасибо, милая, – он ласково улыбается, принимая из рук дочери миску с крекерами. – Поиграй пока, хорошо?       Послушное чадо активно кивает и убегает по лестнице наверх. Сайно ждёт, пока на втором этаже хлопнет дверь, чтобы тихо сказать:       – Вообще-то, я бы хотел поговорить насчёт неё.       Кавех замирает, удерживая кофейную чашку двумя руками.        – Причём здесь моя дочь? – даже его пальцы на посуде напрягаются.       – Появилась новая информация, – тянет Сайно, стараясь изо всех сил. Деликатность никогда не была его сильной стороной. – Я не могу открыть детали. Но есть основания полагать, что показания Фары неверны.       – Показания? Ей пять, – он со стуком опускает чашку, так и не отпив.       – Тем не менее, она свидетель, – Сайно устало выдыхает.       – Офицер, при всём уважении! Я уже рассказал всё, что можно и нельзя! – мастер Кавех осекается, понижая голос, но сохраняя претенциозный тон. – Мы не могли уложить Фару, и я был совсем не в порядке после похорон, – он снова осекается, но сглатывает и продолжает. – Тами поехал домой за настойкой чего-то там, и больше я его не видел!       Мужчина отчаянно зарылся лицом в ладони, пропуская сквозь пальцы волосы не первой свежести. Начищенный фасад не выдержал и пяти минут разговора.       – Господин Кавех, – Сайно призвал все силы на то, чтобы звучать убедительно. – Я соболезную вашей утрате жены. Простите мне мою прямоту, но я не хочу высказывать соболезнования и утрате аль-Хайтама. Я верю, что он ещё жив, но мне нужна ваша помощь, чтобы найти его. В ночь исчезновения он говорил с Фарой на пороге – у меня есть запись с видеорегистратора, и вы не сказали мне об этом. Важна каждая мелочь.       Кавех дышал по квадрату, закрыв глаза и распластав ладони по столу. По шее и лицу ползли красные пятна и Сайно мог слышать, как подступающая истерика мешает ему делать ровные вдохи и выдохи.       Когда мужчина наконец заговорил, он разворошил салфетницу на столе и принялся вытирать с поверхности стола призрачные следы от кофейных чашек.       – Да, она… она выбежала его проводить, она всегда его провожает. Желает ему хорошей дороги, а он говорит, что ещё вернётся и целует в лоб, и я уверен, что в тот раз всё было абсолютно также. Обычно я тоже его провожаю, но тогда я был внутри, я просто… – он сметнул использованную салфетку прямо на вымытый до блеска пол, и взял новую, – дочь же ничего не понимает, а я… Нилу…       Жалость к этому мужчине разрывала изнутри. У Сайно никогда не было настолько близких людей, чтобы страдать от их утраты. Нилу и аль-Хайтам покинули несчастного в чудовищно короткий отрезок времени, оставляя наедине с пустым домом и ребёнком, которому нужно объяснить, куда пропали мама и дядя.       Кажется, в таких ситуациях людей принято обнимать или хотя бы хлопать по плечу. Сайно сидел, не шевелясь, сжимая кулаки у чашки с остывающим кофе.       – Я поговорю с ней.       – Только при мне, – твёрдо, несмотря на истеричные ноты, сразу выдал Кавех.       – При вас она может соврать.       – Какого хера? – он обратил на Сайно опухшие глаза. Ругательства звучали от интеллигентного, приятного мужчины неестественно и отталкивающе.       – Вы родитель. Это распространённое явление.       – А вы – незнакомый мужик в фуражке!       – Вообще-то, я угощал её мороженым, когда катал их с Хайтамом на служебной машине. А ещё научил её играть в “Призыв” и помог обыграть его – она поэтому называет меня мистер Дайс. Хайтам сказал, вы будете в ужасе, если узнаете, что я научил вашу дочь играть в карты.       Кавех долго смотрел на него своими воспалёнными глазами, проводя какие-то невидимые расчёты. Сайно плохо его знал. Свою жизнь аль-Хайтам всегда держал за плотной завесой. Сайно не был уверен в том, друзья ли они, и есть ли у того вообще друзья. Они служили вместе почти семь лет, за которые он выучил точный рецепт приготовления идеального кофе аль-Хайтама, на какие темы он готов спорить до темноты, и откуда-то – точный размер одежды и обуви. А вот то, что он осиротел и воспитывался бабушкой или то, что у него есть любимая кошка, он узнал только тогда, когда превращал своего друга в очередной документ в папке “Без вести пропавшие”.       В тот день, когда они играли в “Призыв” с маленькой Фарой, машина Хайтама сломалась. У него не было проблем с финансами и он мог бы взять каршеринг – так Сайно нравилось думать. Потому что это обозначало бы, что человек, в поисках которого он перерыл весь Сумеру, осознанно впустил его в свой мир.       Кавеха он впервые встретил только в участке. Аль-Хайтам взял несколько выходных, когда Нилу, супруга Кавеха, умерла. Оставил весь рабочий процесс и даже забыл спрятать запасные ключи от архива для Сайно. На работу он так и не вернулся. Мастер Кавех, убитый горем и под действием мощного успокоительного, появился в участке к середине следующего дня после пропажи для того, чтобы “вытащить его из своей норы и поговорить по-мужски”. Когда обстоятельства прояснились, именно Сайно помог ему с заявлением о пропаже.       Да, он не знал его. Но по тому, как бережно аль-Хайтам обходился с Фарой, по тому, как он сорвался с работы сразу после звонка в день смерти Нилу, по тому, в конце концов, чья фотография лежала в ящике стола над залежами кофе “3 в 1”, Сайно точно знал, как сильно аль-Хайтам любит этого человека.       – Я буду стоять за дверью и зайду в любой момент, если мне покажется, что вы близки к черте, – мужчина вскинул указательный палец с новой силой, и, стараясь выглядеть угрожающе, почти тыкнул им в грудь полицейского.       Комната у девчушки были светлая, но менее выдраенная, нежели остальной дом. Незаправленная кровать и детский беспорядок на полу. Сайно сразу заметил наличие невысокого рабочего стола. Сложно представить, что с ним делала пятилетка, но он был завален цветной бумагой и фигурными ножницами.       Фара подняла глаза на гостя, отрываясь от игры. В одной руке она держала красивую куклу в блестящем платье, а в другой – почти собранный кубик Рубика.       Сайно бросил последний взгляд на Кавеха, со сложенными руками подпирающего стену прямо у двери, и закрыл за собой дверь.       – Прости, что отвлекаю тебя, – полицейский серьёзно кивнул девочке. – Я очень хочу с тобой поговорить.       Девчушка деловито приосанилась и отложила игрушки на пол. Она изобразила на лице сомнения – белые, прозрачные брови сомкнулись на переносице, совсем как у её отца. Наконец она утвердительно кивнула.       – У меня есть время.       Сайно оглядел комнату в поисках наилучшей дислокации, но, не придумав ничего лучше, опустился на пол перед сложенными игрушками. На пластиковых рельсах, в маленькой вагонетке, по кругу ездили цветные карандаши.       – Осторожно. Они взрываются.       С детьми ему пересекаться не приходилось. Даже когда работа обязывала, всегда находился кто-то, кто справлялся лучше. Так что полгода назад, когда он повстречал этого ребёнка, он был в ужасе и молчал, всерьёз рассматривая план притвориться глухонемым. Но в тот же день аль-Хайтам поделился с ним мудростью, которой Сайно пользовался до сих пор: ключ к сердцу ребёнка – уважение и равенство. Так что сейчас Сайно, приняв самое серьёзное выражение лица, отсел от вагонетки с, очевидно, тротилом.       – Ты помнишь, как мы с тобой играли в карты, Фара?       Тяжело было завести разговор так, чтобы не спрашивать в лоб. Её папа сказал, что девочка ничего не понимает, но Сайно не мог так рисковать. Если она расплачется, вспомнив маму или аль-Хайтама, он больше не попадёт в этот дом.       Девочка перебирала кубик Рубика, снова перемешивая квадратики и отдаляя финал головоломки. Она кивнула, не поднимая глаз.       – Была колода с попрыгуньей.       – Точно. А помнишь, кто был у дяди Тами?       Фара подняла голову к потолку, закусив щёку. Грани кубика продолжали вертеться.       – Тётя в капюшоне. Дядя Тами стрелял огнём.       – Да, пиро-разбойница, – с энтузиазмом поддержал Сайно и полез в карман пиджака, который принёс с собой. – Смотри.       Затёртая колода карт пестрила голографическими рубашками. Это его личная колода, всегда таскает с собой. В тот раз Хайтам играл именно ей. А Фаре Сайно дал новенькую, коллекционную, только из магазина. Быстро, с мастерством бывалого игрока, он выудил ту самую карточку с лучницей-разбойницей. На свету всполохи пламени переливались. У девочки блеснули глаза.       – А можно поиграть?       – В “Призыв”?       – Нет, – Фара замялась и снова закусила щёку. – Только тётю. Она может стрелять в динамит и всё будет взрываться, – пояснение сопровождалось выразительными эффектами детских ладошек.       Секунду или две Сайно колебался, переступая через себя, но, мотнув головой, отдал своего бойца. Конечно, у него хорошая зарплата. Он закажет в акаше новую.       – Спасибо!       Девочка аж подпрыгнула на месте от радости, но, быстро успокоившись, учтиво приняла подарок двумя руками. Сразу же новая игрушка нашла себе место за стаканом с торчащей из него еловой веткой с улицы. “Засада в лесу” – закономерно предположил Сайно.       – Вы с дядей Тами больше не играли в карты?       – Нет, – рассеянно покачала головой девочка. – Папочка говорит, у дяди много работы.       Сайно победоносно вскинул голову. Превосходно – Кавех не стал говорить о его исчезновении. Это облегчало задачу.       – Когда ты видела его в последний раз?       Детское личико снова омрачилось мыслительным процессом. Она даже попыталась посчитать что-то на пальцах, но закачала головой после нескольких неудачных попыток.       – Когда мы все вместе грустили.       В доме не горит ни единой лампы. Кавех, Фара и аль-Хайтам вернулись только пару часов назад. Ночь успела опуститься на город.        Единственный источник света – мигающий телевизор в соседней комнате. Тихо доносятся мультяшные голоса, скачет картинка. Фара почти не смотрит – обнимает подушку с пустыми глазами.        Тихий нервный срыв Кавеха утихает под принятыми таблетками. Аль-Хайтам снимает с его руки рукав тонометра и подаёт со стола стакан воды.       – Надо написать клиенту, что я не приду на встречу, – еле выговаривает мужчина деревянными губами.       – Я уже всех обзвонил.       Хайтам настойчиво зажимает стакан между чужих ладоней и подносит ко рту. Кавех слушается.       – Фара, милая, – слабым голосом он пытается перекрыть звук телевизора.       Получается плохо, но свет от экрана всё равно замирает, голоса останавливаются. Спустя пару секунд ребёнок уже стоит перед ними. Потерянное выражение и опухшее лицо делают её ещё младше. Глаз почти не видно под уставшими веками. Она тянется к отцу, хватаясь за его плед и пытаясь залезть к нему на диван.       – Пора нам ложиться спать, да? – Кавех старается вложить в голос ласку и непринуждённость, но получается убито.       Фара активно качает головой, пристраиваясь под боком. Её движения тоже заторможенные и вялые, но она тревожно жмётся и почти трясётся. Аль-Хайтам, прекрасно понимая, что сейчас не до него, аккуратно напоминает о себе и безмолвно просит детскую ручку. Пульс ненормально быстрый. Заглядывает в лицо, просит открыть глаза пошире, ощупывает лоб.       Он склоняется к Кавеху, невесомо прикоснувшись к плечу.       – Она не уснёт. Я привезу из дома пустырник с валерианой и сделаем чай.        На стеклянном столике остались выпотрошенные блистеры с кавеховыми препаратами. Они были единственным успокоительным в доме – до этого мрачного дня только он нуждался в подобных лекарствах. Конечно, ребёнку такое давать нельзя.        – Тами, – на детской кличке голос дрогнул, мужчина ухватился за край пиджака. Стоило аль-Хайтаму отдалиться, как сердце сдавило животной тревогой. – Останься, пожалуйста.       – Я вернусь через полчаса, обещаю.       Руки крепко сжались на прощание. Неясно, кому именно было тяжелее отпустить.       На крыльце в последний момент его с неожиданной резвостью нагнала босоногая Фара. Врезалась в колени с разбегу и крепко обняла. Хайтам непринуждённо ухватился за косяк, чтобы устоять на ногах.       – Ты вернёшься?       – Конечно, Фара.       – Можно с тобой?       Мужчина глубоко вздохнул, нервно закусывая губу. Он отцепил от себя маленькие ладошки, для того, чтобы присесть на корточки и посмотреть в опухшие глаза.       – Нельзя оставлять папу одного. Ты ведь видишь, как ему плохо?       Девочка расстроилась: глаза заблестели и брови жалостливо сошлись, но она собралась, шмыгнув носом, и твёрдо кивнула.       – Я на тебя очень рассчитываю. Мне нужно съездить домой, ты же помнишь, что это недалеко? Я возьму специальное лекарство и вернусь.       – Лекарство? Как аскорбинки?       – Хочешь аскорбинки? – мужчина наклонил голову.       – Мама их любит, – Фара опустила взгляд, неловко переминаясь с носка на пятку.       Аль-Хайтам дёрнулся, только заметив голые ступни на холодном камне. Он подхватил ребёнка на руки, оперативно отставляя её в тёплый коридор.       – Я заеду в аптеку и привезу много аскорбинок для вас обоих, хорошо? Но ты наденешь носки и пойдёшь к папе.        В дом ворвался порыв ледяного ветра. Малышка поёжилась и закивала, пятясь вглубь дома. Аль-Хайтам дождался, пока она исчезнет в дверном проёме гостиной, запер дверь своим ключом и направился к машине. На ночных улицах он может превысить скорость пару раз, чтобы вернуться побыстрее. Неподалёку от его квартиры есть круглосуточная аптека.