Тяжёлые

      Район Даэны, квартира Аффан       Входная дверь захлопнулась двадцать минут, может быть, полчаса назад. Сайно не прощался, только бросил тяжёлый прищур напоследок: мол, слежу за тобой. Тигнари надеялся, у него нет скрытых камер дома. Это было бы слишком.       Судя по интерьеру кухни, у него едва ли был вайфай. Создавалось впечатление, что последние изменения в квартире проводились на этапе строительства этого дома из старого фонда: лет девяносто назад. Старые шкафчики, видавшая виды столешница. Чайник со свистком на плите блестел затёртым боком. Холодильнику тоже лет десять: такие Тигнари помнил в домах небедных друзей до гражданской войны. Не удивительно, что так громко гудел. На белой дверце сиротились два магнитика. Один из Ма-Бишуй, ближайшего к границе города Ли Юэ. А второй – явно сувенир с работы. «50 лет отделу №2 УМВД КпГС» – гласили выцветшие буквы.       Удручающе. Тигнари поднялся с громким выдохом, когда колени настолько затекли, что начали болеть. Звук лифта, на котором уехал Сайно, кажется, стих много часов назад.       Наручники Сайно, естественно, оставил. Но перецепил вперёд сразу после того, как снял с него фартук и перчатку. Пропахшие насквозь зохрой улики он аккуратно уложил в пустой пакет из супермаркета и унёс с собой.       Пора было взять себя в руки и встать на ноги – в общем, воспользоваться всеми возможными конечностями. Он обошёл всю кухню, открывая тумбочки и ящики. Как Сайно вообще здесь выживал? Пачка сахара, посуда на одного человека, в холодильнике бутылка молока, датированная позапрошлым месяцем, несколько упаковок кетчупа – во всех осталось чуть-чуть, ровно столько, чтобы не выбрасывать. Банка с солёными огурцами. На кухне должно пахнуть едой или, в худшем случае, старым жиром, кислым молоком из холодильника. Здесь только застоявшийся, плотный запах курева. Забитая пепельница на подоконнике подпирала деревянную форточку. Это уже не холостяцкое гнездо, это иллюстрация из учебника по клинической психологии.       У плиты в ящике нашлись подсолнечное масло и уксус – Тигнари, обрадовавшись, ухватился за бутылку, но обнаружил в ней максимум миллилитров пятьдесят. Тьфу ты. Никаких реагентов. Кастрюли и сковородки почти покрыты паутиной, кухня в пыли, и Тигнари даже не нашёл ни одной бутылки бытовой химии. Он бы поверил, что Сайно так перестраховался от возможности побега практикующего химика. Но, вспоминая всю усталость, пропитавшую светлый образ блюстителя закона, он начинал связывать энергетику затяжной депрессии полицейского с состоянием его жилища.       Тигнари был неплох в психологии. Это помогало ему в обязанностях унута, и, если вспоминать, привело его к этой работе. Особенно хорошо ему удавалось вычислять людей в глубоком отчаянии.       Столица Сумеру, 5 лет назад       Сумеру-сити открылся перед Тигнари безбрежным океаном перспектив несколько месяцев назад. В этом океане проплывали как возможности заработать, так и закончить в одной из сточных канав. Опасный город, в который он ни за что бы не сунулся сам по себе.       Его начальник – на самом деле, старый приятель с улиц, просто самый амбициозный из всей своры – заключил соглашение с одним из крупных картелей города. Их небольшая, но эффективная группировка стала частью огромной системы, раскинувшей ветви в центральном районе. Прекрасная сделка. В обмен на суверенность их сборище малолетних уголовников получали статус и относительную безопасность в участившихся разборках. Его ребята не хотели покидать западное гетто. А вот Тигнари давно жаловался на безрыбье и просил больше работы. На хорошие обезболивающие для Коллеи не хватало – речи о лечении и быть не могло.       На первое время ему дали денег на квартиру на отшибе. Со второго месяца он уже успел наторговать столько, что не просил денег с родины. Коллеи ходила в местную школу, а он шлялся по улицам и наводнял местные кварталы качественным, концентрированным кайфом.       В Центре его курировала Дори, так они и познакомились. Тогда она и сама только начинала работать на картель. Дори – первоклассный специалист. Когда-то славилась тем, что могла достать шваль из любой точки Тейвата в кратчайшие сроки. Но, устав от логистических проволочек, присоединилась к набирающему обороты картелю «Кхаб». Здесь она занималась тем, что отменно молола языком и доставала лучшие сделки. Именно она уговорила начальника Тигнари примкнуть к картелю – поэтому с ней парень здесь и работал.       Дори водила старый «Жук», такой же нелепый и коротколапый, как она сама. Даром негоцианства природа сбалансировала её исключительную, болезненную миниатюрность. Ростом она едва ли доставала Тигнари до груди.       В процессе поездки с улицы Грозз до окраинных кварталов Тигнари перекладывал в сумку несколько связок фасованных пакетиков из бардачка. За окном, несмотря на поздний час, светло, как днём. Светофоры, фары и километровые рекламные экраны выжигают сетчатку и заставляют Тигнари раздражённо уводить взгляд на свой рюкзак.       У Дори на заднем стекле красовалась наклейка «инвалид», позволявшая ей парковаться, как вздумается и не подвергаться чересчур внимательным досмотрам уличного патруля. Её ноги не доставали до педалей, а голова едва выглядывала над рулём.       – Как осваиваешься? Завёл контакты? – участливо интересовалась она. Тигнари негласно состоял под её ответственностью.       – Потихоньку, – Тигнари пожал плечами. – Тут всё иначе.       Конец его реплики заглушил громкий гудок из машин позади. Дори нагло лезла в соседний ряд и перекрыла движение направо. Происходящему она не придала абсолютно никакого значения, продолжая, как ни в чём не бывало:       – Чем в гетто?       – В вестсайде меня в дома запускали, – Тигнари ностальгично хохотнул. – А здесь координаты, закладка, и пошёл. Зато безопаснее. Плевать.       – Я видела твой трафик, – Дори перевела с дороги на Тигнари снисходительный взгляд. – Печальный.       – Да я раскачаюсь. Время нужно, – неуютно заёрзал парень. Он прекрасно знал, что туго идёт. Процент картелю, аренда квартиры, продукты, лекарства. Дела шли хуже, чем дома.       Девушка только небрежно махнула рукой, отрывая ее от руля, в ответ на его реплику.       – Ты просто не всекаешь столицу. Вот где ты клиентов ищешь?       – На парковках, – Тигнари потёр затылок. – В барах, переулках. Через знакомых.       – Методика гетто, – она снисходительно скривилась. – Работает, но вполсилы. Ты в Сумеру-сити! Другие сегменты целевой аудитории, перестрой воронку.       У Тигнари был грешок – поливать собеседника сложными терминами из книжек, которые он успевал читать по ночам, чтобы заткнуть и показать превосходство. Но когда изредка встречался с ответной атакой, приходил в серьёзное раздражение. Дори, со своим образованием маркетолога, в машине, набитой дурью на целый район, бесила до невозможности.       – Воронкой чего? – вынужденно уточнил он.       – Не бери в голову. Кто курит траву в гетто?       – Все.       – А здесь – нет, – торжественно подвела она. – Ищи тех, кому больше всех надо. В мегаполисе самый большой спрос на коноплю будет среди бедолаг в галстуках с нервным срывом на пороге.       На загруженном перекрёстке с шестью полосами она говорила так непринуждённо, будто ехала по просёлочной дороге. Тигнари слушал и с каждым словом начинал действительно понимать. Он ждал, что она снова прогонит одну из своих лекций продавца пылесосов, но Дори, кажется, правда понимала суть.       Машина резко затормозила на красном сигнале светофора. Тигнари мотнуло вперёд. Не обращая на это внимание, он упёрся в бардачок и круто развернулся к собеседнице.       – И где такие водятся?       – Биржа, естественно, – она пожала плечами. – И «СГАН».       – «СГАН»?       – Сумерская Государственная Академия Наук. Сложнейшая программа в регионе.       – Дети богатых родителей с долгами по учёбе, – ошеломлённо проговорил он, поражаясь тому, как сам до этого не додумался. – Дори…       – Я знаю, – она снова махнула рукой, плавно трогаясь.       – Я бы расцеловал тебя, – почти серьезно поблагодарил Тигнари, – но никому из нас это не понравится.       Кафетерий “СГАН”, два месяца спустя.       Тактика, предложенная Дори и доведённая Тигнари до идеала, обернулась для него золотой жилой. Безотказна и проста, как овсянка – как и всё гениальное.       Джинсы модного кроя, аккуратная причёска и изумрудный джемпер с понтовой нашивкой «СГАН» на груди. Не так сложно добыть, если уже вращаешься в кругах богатеньких студентов. Тигнари непревзойдённо влился.       Один клиент тащил за собой другого: проходки на вечеринки, полуночные звонки «одному приятелю, который знает, как развлекаться» – Тигнари стал одним из них, хотя ни разу в жизни не переступал порог ВУЗа. Ему верили, потому что хотели. Сумеру преподнёс для него неожиданную новость: по меркам большого города он оказался не унылым задохликом, а экзотичным симпатяжкой. Гибрид без общины за плечом мог рассчитывать на снисходительность со стороны богатых белых, если на нём была чистая рубашка.       Раз в неделю, ближе к пятнице, он приходил в кафетерий при академии и работал на расширение клиентской базы. Абсолютно ничего сложного: выбрать из всех студентов с ноутбуками и конспектами самого измождённого и отчаявшегося. В гетто, если ты улыбался без причины, тебя считали либо умственно-отсталым, либо шарлатаном. В Сумеру-сити от широты твоей улыбки зависела широта открытых дверей. Если у тебя, разумеется, была прописка.       В этот день выбор Тигнари пал на юношу у окна. Он выбивался среди стайки воодушевлённых началом нового семестра студентов особенно болезненным видом. Северянин, возможно, даже из Мондштадта – замечательно, если так. Гости из свободной страны были его любимыми клиентами. У его ног, прямо на полу, непрезентабельно валялась сумка с такой же сгановской нашивкой, как на джемпере Тигнари.       – Салют! Ты Кэрри?       Молодой человек не был ничем занят. Даже на столе ни одного конспекта – он просто тупо смотрел перед собой. Когда Тигнари вторгся в его личное пространство, он не сразу отмер и понял, чего от него хотели.       – Нет, – он качнул головой, даже не задерживая взгляд на Тигнари, и собирался снова вернуться к своему досугу, но не тут-то было.       – Ох, прости, – лис виновато улыбнулся и активно затараторил. – У него мои конспекты, но я знаю только то, что он светленький. Ты не знаешь Кэрри Ширази?       Кэрри Ширази был одним из первых клиентов Тигнари, к этому моменту он успел основательно подсесть на травку и редко появлялся в университете, так что его имя часто мелькало в фальшивых легендах.       – Знаю, – внезапно кивнул молодой человек. – Он с моего потока. Но номера нет.       – О, тогда, может, передашь ему мой? Когда встретишь на парах.       Пока диктовал цифры, Тигнари приземлился на стул напротив без спроса, но флегматичный собеседник не выразил протеста. Ему было плевать – но это неважно. Задача сегодня состояла только в том, чтобы проникнуть в его телефонную книжку под безобидным именем «Тигнари конспекты». Не было ничего сложного в том, чтобы раскрутить усталых студентов на диалог, с охотой выслушать проблемы и предложить расслабиться. Он делал это десятки раз.       – Тигнари, – лис протянул руку для рукопожатия.       Парень ответил ему. Одновременно с этим левой рукой, почти не глядя на экран и не переспрашивая ни одной цифры, он записал контакт.       – Альбедо. Ты первокурсник? – он еле заметно щурится и Тигнари видит на лице собеседника зачатки недоверия. Поправляет волосы – они не лезут в лицо, но ему необходимо скрывать за чем-то свою нервозность.       – Ага. А ты, получается, на третьем?       – Зачем Кэрри конспекты первокура? – манера диалога у Альбедо грубоватая, но Тигнари подбирался и не к таким.       – Они моего старшего брата, – он обезоруживающе улыбнулся, потерев затылок. – Но мне тоже нужны.       Язык тела – супероружие, которое никто не замечает. Тигнари запускал руку в волосы, откидывался на спинку стула и напряжённо следил за каждым жестом. Его открытая поза и невинная небрежность контролировалась выверенной программой поведения. На фоне наивного первокурсника умудрённые опытом студенты ослепляли сами себя чувством собственного превосходства.       – Ты на каком факультете?       – Мед, – Тигнари небрежно махнул рукой. Студенты-медики учились обособленно от остальных.       – А я на химфаке, – Альбедо впервые слабо улыбнулся.       – Круто!       «Не круто» – подумал Тигнари. Близко и очень опасно. Много смежных дисциплин и учителей, а этот парень и так слишком подозрительный. Он начинал жалеть, что выбрал его, а не расстроенную девчонку на веранде.       – У вас гистологию Минчи ведёт?       Всех преподавателей «лечебного дела» Тигнари знал наизусть – заучивал на сайте и сидел в закрытых форумах студентов в акаше. Знал, кто принимает взятки, а кто ставит девицам за красивые глаза. Фамилия “Минчи” ни разу не попалась ему на глаза.       – Нет. Хуссени.       Таинственное выражение проникло на лицо Альбедо. Тигнари показалось, наконец подтаял айсберг в глубине серых глаз. Он тапнул по экрану телефона и в кармане джинс Тигнари коротко звякнуло начало рингтона.       – Ты меня тоже запиши. Пересечёмся в ВУЗе.       – Ха-ха, будет здорово. Если Табиби выпустит нас из своего подземелья пыток. Выбрался в город первый раз за неделю, – Тигнари подался вперёд, доверительно понижая голос. – А ты часто тут бываешь?       – Не особенно.       – И к третьему курсу продохнуть не дадут? – парень изобразил в голосе разочарование.       Альбедо странно отреагировал на вопрос, будто в этом смолл-токе была какая-то неоднозначность. Он осмотрел стены заведения, словно только понял, где находится, задержал взгляд на мельтешащей бариста.       – Просто нет времени на… – он так и завис, пытаясь поймать слово из воздуха. Получалось плохо: он свёл белые брови.       – Жизнь? – Тигнари простодушно усмехнулся.       – Вроде того.       – Типа, с учёбой проблемы? – Тигнари мгновенно отвесил себе мысленную оплеуху. Слова-паразиты не оставляли его в покое, сколько бы он не пытался мимикрировать под здешнюю манеру речи. – Выглядишь устало.       – Нет, – вкрадчиво ответил третьекурсник. Он долго смотрел на Тигнари, или, если точнее, в его сторону. Взгляд был такой пустой и несосредоточенный, что, казалось, беседа вовсе подошла к концу. Но, проморгавшись, молодой человек вдруг совершенно неожиданно подытожил. – Просто мой отец мудак.       Квартира Аффан, наши дни       Ручку входной двери Тигнари проверил на всякий случай. Из вредности провернул защёлку изнутри.       Двухкомнатная квартира подразумевала разделение комнат на спальню и зал, или, может быть, спальню и детскую. Но у Сайно, это, разумеется, был кабинет. Только зайдя внутрь и оценив обстановку полностью, Тигнари смог оценить неординарность. Напротив стола с ноутбуком на потолочном крюке висела боксёрская груша. Очень по-ментовски.       Книжный шкаф забит юридической литературой, ящики стола все закрыты, как один. Были подозрения, что еще недавно на столе царил беспорядок, но все бумаги сгребли под замок перед тем, как оставить уголовника в свой квартире. Ноутбук запаролен. Восемь восьмёрок, один-два-три-четыре… из идиотский паролей оставалась только дата рождения, но Тигнари даже не знал, сколько лет офицеру Аффану. Только то, что осталось ему недолго – грязные кружки из-под кофе и мятые пачки сигарет занимали треть стола.       Тигнари пнул грушу со скуки – она грузно качнулась в сторону, заскрипела цепь. Плотные шторы не пропускали в комнату ни единого луча света. Наверняка для того, чтобы Сайно мог перерабатывать, не обращая внимания на мелочи вроде рассвета. За шторами окна оказались заклеены плотной фольгой. Невыносимая въедливость.       В спальне он не мог бы найти ничего интересного. Кроме приставки, в которую, разумеется, не собирался играть. Но, проходя мимо прохода по направлению к санузлу, всё равно бросил любопытствующий взгляд вглубь темени. На кровати ворохом лежала одежда, которую Сайно сбросил с себя перед уходом. Назвать это снаряжением было бы вернее. Бронежилет казался огромным на кровати – Тигнари протянул руки и на пробу приподнял над кроватью. Килограммы поддались еле-еле, парень нахмурился, принимая вызов. Вцепившись в жёсткий материал, он с силой потянул вверх, закидывая обмундирование на предплечья, и покачнулся от неожиданности. Неудивительно, что Сайно так кряхтел – он таскал это на себе всю ночь? Тигнари скинул бронежилет на кровать. Остальная одежда подпрыгнула.       Здесь за шторами он снова обнаружил фольгу и даже рассердился. Ему жизненно необходимо было увидеть небо в этой запертой коробке, даже если он не планировал задерживаться надолго. По ногам скользил тонкий сквознячок. Та самая дверь на балкон. Деревянная и столетняя, как и всё здесь, она с трудом поддалась после манипуляций с двумя металлическими ручками. Свежий воздух немилосердно ударил по лицу, прорываясь в квартиру. Его будто годами сюда не запускали. Тигнари приплясывает на ледяном бетонном полу – балкон не благоустроен никак, кроме треснутого пластикового столика. Он здесь, кажется, только для пепельницы. В ней забытые, размякшие от проливных дождей несколько окурков.       Ещё одна дверь, с сеткой Рабица, отделяет его от пожарной лестницы. Изнутри прочность замка обеспечивается одной кривой задвижкой. Тигнари думает о том, насколько легко было бы проникнуть в эту спальню снаружи.       Светало. Всего лишь четвёртый этаж, но старые дома довольно высокие из-за трёхметровых потолков. Неба всё равно почти не видно – вокруг полно таких же старых многоэтажек. Тигнари высовывается за перегородку, изворачивается, выхватывая кусочек предутренних сумерек. Небо Сумеру могло быть одинаковым днями и ночами, но в моменты, когда солнце и луна сменяли друг друга – никогда. Он слишком давно не смотрел наверх.       Восточная окраина, 5 лет назад       Альбедо оказался славным. Нет, правда славным. Таких не встретишь в вестсайде – по крайней мере, если шляешься по улицам с бандой и продаёшь траву. Образованный и тактичный, он напоминал маму, какой Тигнари её запомнил. Неудивительно. Они оба были настоящими студентами СГАНа, в отличии от него.       Они виделись пару раз в месяц. Тигнари, разумеется, подогнал ему косяк на первой же встрече после знакомства. За него никогда не платили – первый косяк доставался из сумки, так, будто свой, про запас. Второй пошёл также легко, а, начиная с третьего, Альбедо сам всовывал деньги. Денег у него было хоть жопой жуй.       Иногда Тигнари оставлял для него что-то под лавочками в сквере при академии, но чаще Альбедо предпочитал личные встречи. Они закуривали, болтали о несусветной дребедени – Тигнари чувствовал лёгкость в мыслях и суставах после их встреч. Так ощущалась конопля в первые месяцы употребления – ещё несколько лет назад, в далёком вестсайде.       У Тигнари были и другие клиенты, с кем он виделся лично. Но на сообщения Альбедо он отвечал в первую очередь. Были ли они друзьями? Конечно, нет. Тигнари был наркодилером и всё, на что он мог рассчитывать – услужливая любвеобильность постоянных клиентов к товару, который он поставлял. Но с Альбедо было интересно и он не трахал мозг. Хотелось верить, что он отличался.       В чужом мегаполисе у него не было никого, кроме Коллеи. А она… тяжело перенесла переезд. На самом деле, она тяжело переносила всю свою жизнь: Тигнари не хотелось думать об этом, пока туман кайфа заполнял его голову.       Альбедо никогда не трепался про себя, но по нему всё было видно без слов. Болезненность, отмеченная при встрече, была не временным эффектом, а жизненной константой. Иногда из-под краёв его одежды виднелись следы, которые нельзя было трактовать неоднозначно: синяки от пальцев, странные ожоги. Тигнари никогда не спрашивал. Семья Альбедо, он подозревал, была не просто богата. Скорее всего, он даже не знал таких чисел. Но Альбедо никогда не просил ничего тяжелее обыкновенной травы, хоть арсенал Тигнари и разросся до приличного разнообразия препаратов. И в одиночестве курить крайне не любил.       Для употребления они забредали в такие места, в которых Альбедо смотрелся максимально чужеродно. Без малейшего сомнения он портил брендовые шмотки, приземляясь на грязные подъездные ступеньки или сидения заброшенных автомобилей за гаражами. Район, в котором снимал квартиру Тигнари, отдалённо напоминал гетто, из которого он выполз.       Сегодня они забрались на крышу пятиэтажки – Тигнари на днях наконец-то выломал замок на люке. Душный вечер смягчал дневную жару и прибивал пыль к земле, запах озона щекотал нос. Тучи клубились на западе. Солнце опустилось за многоэтажки, наливая небо цветом свежих персиков. Тигнари сто лет не видел свежих фруктов.       Иногда, если дурь попадалась особенно забористая, Альбедо мог заговорить о себе. Например, как сегодня.       – Я художником хотел стать. Рисовать горы и голых женщин, – признался он после особенно длинной затяжки.              Тигнари рассмеялся, закашлявшись: с каждым толчком из его рта вырывались клубы ядовитого дыма. Трава хорошо ударила в голову, смеялось так легко, как в детстве.       – А ты?       – А я врачом.       – Да ну? Без трагедии, хотел и стал?       Тигнари смолчал. Никакой трагедии – только он барыга из западного гетто, а этажом ниже, в его спальне, под половицей, четырёхкилограммовый схрон швали, на которую он подсаживает студентов.       – У меня родители врачи, – он пожал плечами. – И сестра болеет. Выучусь и вылечу её.       – А родители что?       Долгая затяжка заставляет мир перед глазами пошатнуться. Тигнари знает, что это не спасёт его от необходимости ответить, но всё равно душит себя, заполняя лёгкие дымом так долго, как только может.       – Они в вестсайде.       Развеяны по ветру на Ашвайском холме, вместе с пеплом остальных жертв гражданской войны. О таких подробностях Альбедо, настолько вежливому, чтобы не лезть в душу, знать было необязательно.       – Я так и знал, что ты из гетто, – он пытливо склонил голову, убирая дымящийся косяк ото рта. Его волосы раздувал остывающий ветер, и в золотистом свете вечернего солнца кожа казалась намного здоровее. Или это трава подняла кровь к голове, окрашивая щёки задорным румянцем.       – Потому что я гибрид и курю план? Ты расист, – Тигнари затянулся, посмеиваясь с лёгким укором. Он совсем не думал о том, что впервые признался кому-то о своём происхождении.       Альбедо рассмеялся. Непривычный звук резанул по ушам – он смеялся исключительно под кайфом. В обычное время рассчитывать на что-то кроме слабой улыбки, не доходящей до глаз, не приходилось.       – Я же северянин, – он оставил свою широкую шалую улыбку на губах. – У нас это в генокоде.       Небо темнеет. Тучи подползают всё ближе, но на щеках всё ещё слабые отблески уходящего солнца. Внизу ужасно шумно – совсем рядом пролегает крупное шоссе, соединяющее южный и северный районы. Водители, застрявшие в пробке по пути домой, сигналят наперебой. Во дворах играет музыка из старых авто с раскрытыми настежь дверьми, носятся дети.       Ветер колышет волосы на затылке и мягко облизывает кожу – так приятно, что Тигнари кажется, что он вот-вот вознесётся. Затуманенное сознание заставляет его любить каждого случайного прохожего, каждую попсовую песню басовых аудиосистем, любить Альбедо, так умиротворённо молчащего рядом.       Вибрация его дорогущего телефона не вписывается в эту прекрасную картину, разбивает единство звучащего в унисон мира. Тигнари никогда не слышал голос на том конце провода, как это бывало с другими людьми. Всё в телефоне Альбедо работало и звучало на минимальной громкости. Он долго молчал после своего приветственного «Да?». Чем дольше он слушал речь на другом конце, тем сильнее сходились его брови, с лица пропадала блаженная расслабленность. Он трезвел так, как трезвеют от шокирующих новостей, но ничего более не выдавало его напряжённости.       – Не реви. Сейчас приеду, – единственное, что он сказал перед тем, как сбросить звонок.       Он натужно поднялся, едва покачиваясь. Докуривать не стал – вдавил косяк в настил крыши носком ботинка. Достал из кармана две крупные купюры.       – Без сдачи, забей. Идёшь?       – Спасибо, – Тигнари спрятал деньги в карман. – Посижу ещё.       Альбедо хмуро перевёл взгляд на грозовые облака. Они всё ближе пробирались к крыше пятиэтажки. Но Тигнари тоже их видел. Смотрел, не отводя глаз. Они попрощались.       Первая капля упала на нос, донесённая порывом ледяного зефира. Тигнари докурил косяк, чуть обжигая пальцы. Наполнил лёгкие духотой, морально готовясь к предстоящему разговору.       На пятом этаже, прямо под местом, где они сидели с Альбедо, в квартире в одиночестве сидела Коллеи. Накануне они повздорили. И не только накануне.       В квартире тишина. Тигнари ещё не внутри, но не слышит шагов, или музыки, или микроволновки. Короткий стук в дверь сменился настойчивым. Настойчивый – откровенным грохотом.       Тигнари безнадёжно приложился лбом к прохладной поверхности двери.       – Коллеи.       Ответа не последовало. Она могла уснуть, или надеть наушники, или, что наиболее вероятно, сидела под дверью, полная обиды, укора и осуждения.       – Открой дверь.       – Ты воняешь дерьмом.       Бинго – совсем не бинго. Тигнари угадал. Голос звучал глухо, но близко.       – Это работа, – Тигнари повторял, кажется, сотый, двухсотый раз. Этому разговору не было конца.       – Это дерьмовая работа.       Девочка, конечно, не должна была узнать. И, конечно, Тигнари не мог скрывать это вечно. С каждым годом их образ жизни становился всё более подозрительным, брат приходил всё позже, странно пах, остерегался полиции и знакомые у него все – как на подбор. Все опасные взрослые, от которых их предостерегали на уроках безопасности жизнедеятельности, оказалось, были в телефонной книге Тигнари. В конце концов, у Коллеи появился доступ в акашу. Когда она спросила у Тигнари напрямую, он не смог убедительно соврать.       Тогда-то она и узнала, что он сам был опасным взрослым из учебников.       – Мне ночевать в подъезде?       – Устройся в ресторан. Я видела объявление.       – Коллеи, – уже больше раздражённо, чем устало взвыл Тигнари, – я не вылечу тебя за пять моры в час.       – Отлично! – что-то стукнуло по двери с той стороны. – Давай ты приведёшь к нашему дому наркоманов и они убьют меня быстрее, чем опухоль!       – Не нравится моя работа, устройся сама, – взорвался Тигнари.       Секундная вспышка сменилась сожалением очень быстро. Он всё ещё так остро реагировал на её истерики. По настоящим документам ему нет и восемнадцати, но по фальшивым – он её опекун, и у него больше нет права вести себя незрело. Коллеи не обязана взрослеть так рано, как он.       Тигнари продал свою душу ради того, чтобы она жила. Коллеи, десятилетний ребёнок, кажется, не хотела жить. Оставленная в пустой квартире, она бы хотела, чтобы кто-то держал её за руку, пока ей так больно.       Тишина за дверью уничтожала его.       – Прости, – он не слышал шагов, так что она всё ещё должна была сидеть под дверью.       Молчания в закрытой квартире он боялся больше всего на свете, и девчонка это знала, но винить её не были ни сил, ни совести.       – Котёнок.       – Иди нахуй, – резко ответил дрожащий детский голос изнутри. У Тигнари тоже подступили слёзы.       – Не матерись, – без силы пожурил он, чувствуя, как от усталости подкашиваются ноги.       – Не торгуй наркотиками.       Тигнари сполз по металлической поверхности, тяжело приваливаясь к двери. Далеко не первая ночь, проведённая на лестничной клетке за последние пару месяцев. С натужным выдохом выпрямил ногу, запуская пальцы в передний карман. Плата от Альбедо, от студентов с исторического, получка от Дори. С самого утра мотался по городу и неплохо заработал. С тем, что лежит под матрасом, почти хватает на счета и ежемесячную порцию препарата. На следующей неделе попробует заработать на хорошее обезболивающее.       Он сложил купюры вдвое и спрятал во внутренний карман ветровки, застёгивая молнию. Подтянул колени к себе. Завтра утром замок обязательно щёлкнет.                     Квартира Аффан, наши дни       Поход в ванную Тигнари оттягивал, как мог. У ванных комнат был существенный минус – там всегда висели зеркала.       Старое, в серых пятнышках по краям, сайновское зеркало со своей задачей справлялось прекрасно. Тигнари наконец осматривал слипшуюся на ухе шерсть. Потревоженная раковина заныла, полуспёкшаяся, вязкая кровь с неохотой поддавалась пальцам и открывала запущенную картину. Ниточками тянулась с краёв раны, унёсшей с собой шмоток ушной раковины. На тёмных волосах можно было принять за признаки давно не мытой головы – подождёт до того момента, как Тигнари выберется отсюда.       В последней комнате аптечка, наконец-то, нашлась. Тигнари начал волноваться, но вот он – выигрышный билет на волю для любого дельного химика.       Кроме антибиотиков и обезболивающих он не нашёл практически ничего. В ворохе старых бинтов без упаковки цеплялись за марлю полупустые блистеры, моток ваты занимал бо́льшую часть пространства. Наконец под пачкой «антипохмелина» Тигнари нашёл продолговатый футляр. Раскрутив крышку, он вытряхнул градусник и, преисполнившись было надеждой, взвыл от досады. Электронная херня, ещё и не работает.       Да что это за дом такой, где из сырья только водопроводная вода!?       Тигнари перевернул аптечку, выворачивая всё содержимое на пол. В одну сторону бинты и шприцы, в другую препараты – пять разновидностей лекарств от головной боли и нетронутая пачка трамадола. Тигнари хохотнул, смотря на слабый опиоид в аптечке когда-то лучшего цепного пса наркоконтроля. В итоге посередине остались только бутылёк йода, датированный прошлым десятилетием и – слава Руккхадевате – старый, погрызанный мышами или чёрт знает кем, с разводами неизвестной жидкости, картонный контейнер. Внутри – старый-добрый, но главное, что старый, ртутный градусник.       Резиновых перчаток в этой квартире, разумеется, не было, но Тигнари умел работать аккуратно. С окна в спальне он сдёрнул проклятую плёнку, в которую завернул градусник, с кухни позаимствовал столовую ложку. Один удар по середине, и можно разворачивать.       На смятой плёнке, вперемешку с тонкими осколками стекла, блестела россыпь серебряных шариков. Работал быстро, стараясь не наклоняться к импровизированной рабочей поверхности слишком низко. Сняв иглу с двухкубового шприца, Тигнари отодвинул поршень и собрал крохи жидкого металла.       На кухне для его целей не обнаружилось ничего более подходящего, чем простой нож. Большой и довольно опасный для подобных целей, но выбирать не приходилось. Вывернув кисти под неудобным углом, он крепко ухватился за рукоять, держа лезвие направленным на себя. Конечно, попытки перепилить цепь наручников кухонным ножом привели бы его к неудаче, он не идиот. Ему нужно было всего лишь повредить верхний хромовый слой и добраться до стали, из которой изготавливали все дешёвые наручники в Сумеру.       Кухня подверглась принудительному проветриванию также, как и спальня. Отодвинув пепельницу, он раскрыл форточку настежь. Рама опасно накренилась, повиснув только на одной петле – видимо, поэтому ее и не открывали. Плевать. Занавески вздулись на ночном сквозняке, плотный табачный запах ослабел. Тигнари взялся за шприц и точечно, аккуратно, как мог, выдавил блестящие капли на исцарапанную цепь наручников.       Уклоняясь от коротких занавесок, норовящих отхлестать порывами ветра по лицу, он присел, упирая спину в ледяную батарею. Над головой гулял сквозняк, задевая кончики ушей. Осталось не больше двадцати минут.       Настенные часы висели над выходом из кухни, он приметил их, когда сидел здесь один после ухода Сайно. Тогда ему показалось, что время тянется бесконечно. Сейчас он понял, что минутная стрелка действительно не сдвинулась ни на деление. Часы не шли.              Восточные окраины, 5 лет назад       В последние несколько месяцев трудовая задача Тигнари неумолимо трансформировалась. Клиенты становились крупнее, сделки серьёзнее. Дори доверила ему самому следить за парой начинающих зябликов. Обязанностей становилось больше, режим дня медленно, но верно переползал на позднее время. Большая часть работы приходилась на ночные часы, Тигнари возвращался домой под утро и позволял себе поспать несколько часов.       Сегодня он пропустил все встречи и подвёл Дори, не явившись к оговоренному времени, за что сейчас судорожно извинялся. Торгашка была недовольна, но, с сомнением осматривая своего подопечного, ругаться не спешила. Тигнари нашёл Дори на одной из точек уже утром, в шестом часу. Задыхаясь от бега, подскочил к машине, до смерти напугав её, и принялся заполошно объясняться и вымаливать прощение. Когда она недоумённо остановила его невразумительный поток сознания, он наконец смог отдышаться, хватаясь за дверцу «Жука», будто он мог прямо сейчас уехать, оставляя его на улице без денег и работы.       Дори спустила это с рук. Тигнари выглядел достаточно жалко для того, чтобы спросить, что, собственно, произошло: лопнувшие капилляры залили белки красным, он взъерошенный и истеричный, каким никогда на работе не был. Тигнари, конечно, отмахнулся. Они быстро решили вопросы и Дори отправила его отрабатывать – на точке она ждала встречи уже с кем-то другим.       Тогда-то Тигнари, не успев плотно застегнуть барсетку, набитую новенькими таблетками, и увидел на другой стороне улицы белый двухдверный «Мерседес», поблёскивающий на фоне старых пикапов и побитых седанов. Он просто не мог не броситься в глаза, а за ним и знакомая блондинистая копна волос, не вовремя, очень невовремя заехавшая в этот район.       Альбедо тоже заметил его, ещё на полпути. Опустил стекло, заинтересованно вперившись в фигуру Тигнари. Тот перебежал дорогу, на ходу стараясь приободриться, и склонился в оконную раму, закрывая водителю весь вид на улицу.       – Бедо, салют! Твоя тачка? – сходу напирает он. Он думает, что, широко раскрывая глаза, он выглядит бодро. На деле, в 5:54, на окраине города, взвинченный и опухший, Тигнари вызывал только подозрения.       Альбедо рассеянно смотрит на него пару секунд, прежде чем сообразить с ответом.       – Ага. Привет.       – Убил бы за такую, ха-ха, – Тигнари заинтересованно оглядывает салон на бежевой коже. Так, будто действительно разбирался в машинах.       – Твоя подруга? – Альбедо кивнул головой в сторону улицы, туда, где всё ещё стоял ужасно палевный синий «Жук» Дори.       – Землячка, посылку от мамы привезла, – лис беспечно махнул рукой, не оставляя нервозных попыток заболтать собеседника. – Слушай, покатаешь?       Из магнитолы тихо играет блюз, двигатель гудит очень дорого. Альбедо одаривает Тигнари самым странным, и, если бы он задумался, самым неуютным взглядом из своего арсенала.       – Садись.       Кожа в салоне такая же мягкая на ощупь, как на вид: бежевая и тёплая, будто только что спущенная с самого резвого коня. Альбедо не делает, кажется, ничего, но машина так плавно и невероятно быстро срывается с места, что Тигнари вжимает в сидение и топит в этой тягучей роскоши.       – Обалдеть! – по-мальчишески вскрикивает он, пока они несутся по пустой улице. Серые дома и припаркованные машины проносятся мимо, и Тигнари кажется, он оставляет за плечами всё унылое и тягостное: он будто летит. – А быстрее можешь?       На губах Альбедо слабая полуулыбка, но он выглядит довольным. Двигатель негромко рыкает, Тигнари чувствует, будто гравитация внезапно стала работать в другую сторону. Джазовая музыка из магнитолы совсем не подходит этой скорости, но идеально синхронизируется с арктическим спокойствием Альбедо, легко поглаживающим руль одной рукой. Тигнари чувствует чистый кайф от одного только взгляда, так, будто щекой приложился к холодильнику в исключительно жаркий день. Все последние сутки – блядская катастрофа, но Альбедо об этом не знает и здесь, в этом салоне, Тигнари как будто может отвлечься хотя бы на полчаса.       Он подкручивает колёсико магнитофона, саксофон бьёт по ушам, водитель бросает недоумённый взгляд, но сталкивается с обнажённым отчаяньем в глазах напротив. Пальцы Тигнари опускаются от приборной панели, крупно дрожа, в воспалённых глазах грань на тонкой нитке звериного зрачка, а губы изогнуты в болеющей, шаткой улыбке. Саксофон продолжает выть, томный голос поёт про закатное небо, Тигнари подаётся вперёд, будто стремясь вылететь через лобовое вперёд, в сверхскоростной полёт.       – Ты под кайфом?       – Да, – запнувшись на секунду, врёт Тигнари, не смотря на него.       Впереди узкой улицы – один из главных проспектов района, светофор мельтешит обратным отсчётом. Они летят вперёд с гладким рокотом двигателя. До зелёного огня ещё с квартал, а число всё меньше: Тигнари понимает поздно, и, даже когда понимает, не пугается. Четыре, три… осталось полквартала.       – Бедо! – кричит он, вжавшись в спинку, но не смеет закрывать глаза.       Альбедо даже не смотрит на дорогу. Дарит самодовольную улыбку и выжимает педаль газа в пол. Их выбрасывает вперёд, как космическую ракету: шестиполосный проспект пролетает в окнах за доли секунды. Красный загорается за спинами.       За попытками прийти в себя Тигнари не замечает, как Альбедо заворачивает в какой-то узкий проезд, и как его рука сжимается на чём-то, что оказывается чужой полой дорогого пиджака. Его хозяин ничего с этим не делает.       Вокруг тихо, дороги не слышно. Где-то очень далеко, за рядами домов, механический голос из динамиков объявляет о том, что переход проспекта Мудрецов разрешён, но Тигнари скорее угадывает, чем действительно слышит. С четырёх сторон его окружают стены с зашторенными окошками и самостройными балконами, старая качеля одиноко скрипит, катая утренний ветер. Они внутри двора-колодца, таких много в этом районе. Жители ещё не проснулись: машины стоят, притрушенные листьями и серёжками со старого дерева, никто не курит у окна. Альбедо приглушил музыку.

      «...Не знаю, почему

      В небе нет солнца

      Штормовая погода…»

      – Чем тебя так вмазало, – парень с искренним интересом всматривается в лицо Тигнари. Тот не чувствует на своём лице рук, которые бы его держали, но всё равно, почему-то, не может отвернуться от изучающего взгляда.       – Тебе такое нельзя, – наконец неуверенно хихикает лис и опускает солнцезащитный козырёк. В зеркале с подсветкой видит залитые чернилами глаза и взволнованный румянец. Да, сейчас он был похож на наркомана, как никогда. Козырёк громко хлопает, возвращаясь к потолку.       – Ты мне врёшь, – легко срывается с уст Альбедо из его угла.       Тигнари кажется, затылок протыкают ледяной иглой. Он испуганно оборачивается, но Альбедо всё ещё здесь. Невпечатлённо привалившись полубоком к спинке кресла, ему открывался полноценный вид на спектакль одного актёра Тигнари.       – Можешь врать, если хочешь. Мне всё равно.       Разрешением, полученным только что, Тигнари пользовался уже три месяца. Было ли хоть что-то, в чём он был честен? Пожалуй, во всём, что не касалось его самого. Тигнари мог часами рассказывать про расшифровку генома человека и тигриный лейкизм, но Дори оставалась «землячкой с посылкой» а дома всё было мирно и благостно. Единственный человек, знавший о нём всё, ненавидел его.       Какое всё-таки ужасное чувство юмора у судьбы Тигнари, если после разрешения врать ему больше всего на свете хотелось сказать правду. Он стоял на самом краешке пропасти, неуклюже балансируя, и знал, что, сделав шаг вперёд, уже не выберется. Его терзало желание. Желание упасть, или желание прыгнуть.       – Коллеи мне не родная, – слетело с его губ прежде, чем он успел подумать. Поднялось из самых недр и обрушилось не на Альбедо, а на самого Тигнари. – Я похитил её из разрушенного госпиталя и купил поддельные документы, чтобы вывезти из района зачистки.       Тогда это не казалось неправильным. Да и Коллеи липла к нему, как банный лист, оставшись без родителей и надежды на светлое будущее. Едва ли побег двух детей из зоны боевых действий осудила бы общественность. Но сейчас, в мегаполисе, Тигнари мог получить за это реальную статью.       – Подделкой документов всё началось, но у меня зачётный послужной список, – он отчаянно хохотнул, не зная, куда смотреть. Чувствовал, как слова собираются в огромный ком где-то за языком, и всё катятся, набирая вес и скорость. – Я много дерьма натворил, Бедо, я реально плохой человек.       Список в голове вёлся чётко и по расписанию, Тигнари не упускал возможности записать в него брошенные мимо урны окурки и переходы проезжей части в неположенном месте, но Альбедо может послушать и его укороченную версию.       – У меня сумка забита экстази, я весь район подсадил на спиды, я жизни у людей забираю, – голос пошёл дрожью, барсетку с колёсами демонстративно затеребил, вцепившись в ремешок. – Она сказала, что не хочет так жить, не хочет с кем-то жизнями меняться.       События минувшей ночи снова хлынули волной. Слепок детской фигурки на фоне неба навсегда отпечатался с обратной стороны воспалённых век. Тигнари никогда в жизни не было так больно, даже когда родителей хоронил. Он заставлял себя быть сильным и держался всю ночь, получалось хорошо – психика занемела, как ампутированная конечность под морфином, и он наивно полагал, что эффект продлится вечно. Сейчас откат накрывал его с головой.       – Меня ведь действительно никто не просил, Бедо, – он вцепился в свои колени. – Это было моим решением, я вытащил её оттуда, я положил жизнь, чтобы заработать на лечение, а ей десять, и она, – на новом слове Тигнари понял, что говорит, но не слышит звука. В выдохе нет силы, он только сипло кашляет. Это могло бы послужить поводом замолчать в любой другой день, в любом другом месте, и, пожалуй, с любым другим человеком. – Она не хочет жить, ей больно.       Через взгляд он не мог поделиться тем ураганом, что взвивался в нём каждый раз при мыслях об этом, он мог только косноязычно задыхаться, пытаясь выплеснуть хоть каплю боли, освободить место под новую – потому что новая будет, и иначе он просто разорвётся.       – Я не могу её вылечить, – он начинал кричать, до треска джинсы сжимая ткань на коленях, – я могу только тянуть, тянуть, нет у меня суперсил, понимаешь!? Я не врач, я даже не студент медицинского, болезнь убивает её быстро, а побочки медленно, и я не знаю, не знаю, блять, что мне делать! Нет безболезненного пути, кроме смерти, но я просто не могу!       Он понял, что кричит на Альбедо. Тот сказал ему «можешь врать», но остановить себя было уже практически невозможно. Тигнари так долго молчал, чтобы не сорваться, а теперь падал вниз так быстро и стремительно, и он вот-вот разобъется. Но Альбедо смотрит на него ледяными, как скальпель хирурга, глазами, и принимает всё, не отстраняясь и не прося успокоиться.       – Что произошло ночью? – он едва ли сводит брови, этого не видно, потому что они блондинистые и почти стеклянные, или потому, что у Тигнари слёзы в глазах толстенной пеленой.       – Я снял её с крыши, – не выдержав, его грудная клетка подскакивает, толкая его в пучину безудержных рыданий. – Это я замок на люке сломал, чтобы туда забираться. Она почти прыгнула, стояла там и говорила… она сказала, что я виноват в том, что она жива. Виноват, понимаешь? Она… боги, ей десять.       Он влепил ладонью по лицу, пытаясь собрать влагу или успокоиться – ни то, ни то, не вышло. Будто кто-то торопил его, он пытался прийти в себя, но это только заставляло лёгкие заходиться панической судорогой. Он задыхался.       – Я постоянно думаю, что, если бы я не спас её? Если бы она умерла, ей не было бы так больно, – он утопил лицо в ладонях, пытаясь свернуться в точку на широком пассажирском сидении. – Но я не могу, понимаешь? Я такой эгоист, но я просто не могу не спасать её, я делаю всё, что могу, но этого никогда не будет достаточно. Я не могу победить болезнь и она ненавидит меня, за это? Она ненавидит меня…       Тигнари делает вдох, делает вдох – и не чувствует кислорода. Отчаяние просочилось в носоглотку, закупоривая дыхательные пути, он пытается вдохнуть снова и ощущает только головокружение, мокрые ладони перед глазами идут розовыми и зелёными кругами. Из горла доносится только жалкий всхлип, он хватается за что-то, думая о том, что запачкает дорогущий салон, и сжимает руку на тёплом и неподвижном.       Ещё три судорожных попытки спустя его всё ещё не отпускает, но он чувствует прикосновение к плечу. Образ Альбедо перед глазами размытый и будто бесконечно далёкий. За светлой головой ему мерещится нимб – это свет из окна подсвечивает тонкие волосинки. Его руки с силой отрывают от ткани одежды и вкладывают в них прохладный, твёрдый предмет.       – Пей. Ты умираешь, – с врачебным спокойствием прозвучало совсем рядом.       Тигнари наугад склонился вперёд и нащупал стеклянное горлышко. Прильнул с жаждой скитальца, стукнулся зубами, но всё равно опрокинул в себя несколько глотков. Вода освободила дорогу воздуху – он хватал его, как после утопления, и сразу выталкивал в новых содроганиях. Рыдания не останавливались даже перед страхом смерти – его и не было, Тигнари боялся совсем не своей гибели.       К подбородку прикоснулось что-то очень холодное. Он подумал, это бутылочное горлышко, но та, полупустая, была где-то у коленей. С ледяным стеклом он спутал пальцы Альбедо. Они с силой врачебных безликих перчаток оттянули челюсть вниз. «Скажи а-а-а-а» – на приёме у детского терапевта, на стене нарисованный жираф и пёс-болванчик на рабочем столе рядом с медицинской картой. Тигнари позволяет опустить в свой рот белую капсулу и послушно смыкает губы. Солёная – таблетки от гриппа всегда были неприятные.       – Это успокоительное. Глотай.       Стекло снова у губ – он так и не понял, кто поднёс его в этот раз. Быстро и профессионально – сейчас наверняка станет легче, разум проясниться, из лёгких пропадёт свинец. Почему он не просил помощи раньше?       Оказывается, всё было так просто.       Кажется, его успокаивающе трогают за плечи и даже обнимают – тепло бежит по коже, убаюкивая, но Альбедо напротив и бесконечно далеко, его руки при нём, а Тигнари просто принимает необходимые меры за искреннюю заботу. Ему достаточно. Голова заполняется тёплым молоком, мокрые ресницы такие тяжёлые.       …       Всё его тело тяжёлое.       …       “Переход проспекта Мудрецов разрешён”       …       …       …                     Квартира Аффан, наши дни       Сегодня четверг, кажется? Рабочий день. Соседи Сайно собираются на работу: Тигнари слышит сонные шаги, со временем всё твёрже топочащие по полу квартиры сверху. На улицу открываются форточки.       Он всё ещё у батареи, гипнотизирует взглядом часы, будто они заработают на одной его нужде. Конечно, Сайно не менял в них батарейки. Когда ему, если он только и делает, что бегает за Тигнари по всему Сумеру.       Пожалуй, прошло больше двадцати минут. Шаги ранних пташек стихали, включался телевизор у тех счастливчиков, чей рабочий день начинался позже. Утренний прогноз погоды, гимнастика на домашнем канале, новости. Радио, в конце концов.

      «...Всё время идёт дождь

      Жизнь голая

      Штормовая погода

      Не могу собраться с силами…»

      Тигнари с силой хлопает форточкой. Он ненавидит эту песню. Кто вообще хочет начинать день со строчек «Мрак и нищета повсюду»? Только белые, живущие в собственном жилье в центре Сумеру, очевидно.       Грузно топая ногами, он возвращается в прихожую. Ему понадобится одна подошва, чтобы освободиться, и две, чтобы уйти отсюда окончательно, так что он зашнуровывает кеды, без зазрения совести направляясь в ванную обутым. Полы и без того не помешало бы помыть.       Чугунная ванна прячется за шторкой – Тигнари рывком сдёргивает её и перекидывает одну ногу через бортик. Теперь наручники. Натягивает цепочку, разведя запястья, упирается правой ногой и с силой бьёт по натянутым звеньям. Раздаётся хруст, с каким ломаются сухие ветки под подошвой. Осколки цепи с глухим стуком разлетаются по белой ванне, блестят на свету шарики ртути.       Тигнари блаженно разводит руки в стороны, разминая запястья.       – Храни Руккхадевата Сумеру и его экономию на мусорах, – с мрачным удовлетворением вздыхает он, подставляя металлические браслеты под струи воды из-под крана.       Остатки амальгамы, чуда химического промысла, хрупкой крошкой стекают в водопровод под сильным напором. Если бы наручники отливали из нержавейки или хотя бы покрывали титаном, он бы не провернул ничего подобного. Или если бы Сайно не был невыносимым старпёром, всё ещё хранящим в аптечке ртутный градусник.       Браслеты наручников всё ещё были на нём, но с этим можно разобраться позже. Он закатил их повыше, пряча за рукавами толстовки. Не зацепившись за бедную мышечную массу, они снова скатились к запястьям, однозначно поблескивая из-под рукавов.       Тигнари с сомнением рассматривал модные аксессуары и думал о том, насколько внимательны могут быть прохожие в утренней спешке. Опыт подсказывал, что нинасколько – чего он за свою жизнь только не проворачивал в самом сердце толпы, уткнувшейся в телефоны. Тем не менее перспектива попасть в полицейскую машину второй раз за сутки не прельщала. Руки стоило прикрыть основательнее.       Вся одежда Сайно хранилась в шкафу в спальне – он уже обследовал это место. Тигнари уверенно распахнул дверцы в поисках её – той самой куртки. Куртки, которая должна быть у любого уважающего себя мужика, у Тигнари и самого такая висела в прихожей. В ней выходили курить, разгружали мешки с цементом, дрались с соседями по лестничной площадке – вот эта куртка.       Сайновская висела в отдельном разделе полупустого шкафа. На спине – стёртый логотип какой-то газовой компании; с капюшоном и двумя сотнями карманов. Рукава доходили до кончиков пальцев Тигнари – идеально. В карманах ворох смятых прошлогодних чеков и снова пачка сигарет. Тигнари проверил – осталось одна перевёрнутая. Поэтично.       Пахло не столько табаком, сколько плотным запахом тела. Он бы обязательно почувствовал себя неуютно, заимствуя подобную вещь, но не в ночь, когда ребром стоял вопрос его освобождения.       Ублюдский блюз соседей сверху наконец смолк, когда Тигнари вышел на балкон. Калитка, ведущая на пожарную лестницу, поддалась сразу, как будто и не была закрыта вовсе.       Люди внизу сонными вереницами стекались к парковкам и автобусным остановкам. Должно быть, сейчас часов семь. Что для Сайно значило «до самого утра»? Он мог явиться через несколько часов, а мог уже подниматься на этаж. Тигнари начинал нервничать. Он уже сделал слишком много, чтобы теперь колебаться.       Тигнари надеялся, Сайно не разозлится слишком сильно.                     ???, 5 лет назад

      «...Если он останется в стороне

      Я достанусь креслу-качалке

      Всё, что я делаю – это молюсь…»

      Потолок в машине Альбедо просто волшебный. Тигнари не видел, пока они неслись на ста шестидесяти по городу или пока он задыхался в истерике. А сейчас, так удобно устроившись на заднем сидении, тонул в ясно-синем океане, льющемся через панорамную крышу.       – Когда я был мелкий, папа водил меня в лес, грибы собирать. Тогда грибы ещё не вырубили. То есть, леса. Застройка, – язык заплетался, а руки стальной тяжестью лежали на груди. – Мне нравилась руккшахва.       – Никогда не ел грибов, – Альбедо говорил тихо, его голос искажала хрипотца, которой там никогда не было. Впрочем, они никогда и не проводили время… так.       – Это упущение!       Тигнари немощно потянулся, задирая голову чуть больше, и смог перевести взгляд в расфокусе на лицо собеседника. Альбедо был здесь, совсем рядом – выбившиеся из причёски блондинистые пряди казались цвета облаков на фоне неба. Его лицо было сверху, потому что Тигнари, кажется, лежал на его коленях здесь. Не мог быть уверенным – он вообще не помнил, как они перебрались назад.       – Только нужно знать, что ешь. У каждого гриба – свой… злой двойник, – он снова расслабился, растекаясь от сладкого тумана в голове. Он то выныривал из него, то снова опускался на дно: с него тучами поднимался сахар и топил его, утягивая в приторную кому. – Белый гриб – ложный белый гриб. Опёнок тоже… ложный.       Тигнари притёрся головой к мягкой тёплой подушке. Кто-то совершенно замечательно перебирал его сухие, секущиеся волосы, касался кожи головы и задевал основания ушей.       – Опёнок – самый большой организм в Тейвате, – он прикрывает глаза, потому что даже вид безбрежного океана над головой меркнет в сравнении с тактильными ощущениями. Ему наконец-то тепло.       – Тигнари. Опята маленькие, – интонация Альбедо не меняется почти никогда, но, пока он позволяет ему плыть в этом томлёном молоке, на это абсолютно всё равно. На секунду руки с головы пропадают для того, чтобы оттянуть нижнее веко Тигнари. Альбедо склоняется, близоруко всматриваясь во что-то, что его там очень волнует.       – Исторически правильно “опёнки”, и нет, – отголоски занудства еле пробиваются через толстую стену кайфа и сознание Тигнари быстро сдаётся. Его продолжают гладить. – Опёнок большо-о-ой, – он бы развёл руки, если бы мог поднять их хоть на сантиметр. – То, что ты видишь снаружи – плодовое тело. А гриб… внизу, целая грибница. Она опоясывает весь лес, сотни километров… и они… он…       Тигнари делает глубокий вдох, но не потому, что нервничает. Он просто так хочет рассказать Альбедо про опёнки, но слова не складываются, и ему кажется, что весь воздух принадлежит ему, но в груди совсем не хватает.       – Его части общаются между собой. То, что происходит на одном конце, знают в другом… Бедо, – он снова изворачивается, пытаясь заглянуть в глаза собеседника. Он почти не видит их в сладком тумане. – Опёнок был бы лучшим разведчиком, если бы мы могли с ним говорить.       Было бы здорово, если бы сейчас его похвалили. Он бы хотел. За что угодно, правда: не обязательно за то, как он старался тянуть Коллеи в одиночку или за то, как самоотверженно оставлял себя на заклание – хотя бы за этот случайный рассказ о грибах.       – Спи.       Ледяная ладонь накрыла его глаза. Темнота захватила веки, заставляя их измождённо смыкаться. Ему так хорошо, но он так устал. Он не ослушается, он ведь очень, очень послушный. Он хороший человек. Он сделает, о чём бы ни попросили.       

      

      Старая квартира Тейдж-Аррар, Восточные окраины       В дверь санузла колотили с удивительной силой. Бесперебойный стук кулаков отдавался в голове чудовищной болью.       – Я вызываю неотложку!       Тигнари сидел, привалившись к ледяному унитазу. Пытался собрать волю в кулак для хотя бы одной реплики, но каждый раз рвотные позывы мешали его планам. На краю сознания мельтешило торжество: он прихватил с собой телефон Коллеи, пока шёл сюда, шатаясь от стены к стене. Да и она должна понимать, что никаким государственным службам не место в их доме.       С другой стороны, он чувствовал, что погибель близка.       Его снова вывернуло. Коллеи молотила по двери так, будто внезапно выздоровела.       В голове – только отбойный молоток и святая пустошь, ни единого воспоминания с тех пор, как он сел в машину Альбедо – когда? Вчера? Неделю назад? Он нихрена не помнил.       Пот градом катился с лица, и ванная комната внезапно сменила цвета – Коллеи не успела бы сделать капитальный ремонт и переложить довоенную плитку, так что краем сознания Тигнари диагностировал у себя лёгкие зрительные галлюцинации.       Когда он во второй раз поднялся закрыть сам по себе открывшийся кран в раковине, понял, что галлюцинации не только зрительные. Может быть, Коллеи и не стучала давно в дверь. Может быть, она вышла из дома и пошла звать кого-то на помощь – худший сценарий.       Почти воя от натуги, он привалился к двери и провернул защёлку. Сейчас она казалась такой тугой, будто Коллеи с другой стороны удерживала замыкающий механизм.       После щелчка замка дверь раскрылась с грохотом, раскрасневшаяся девчонка ввалилась внутрь разрушающим ураганом. Тигнари жалостливо прижал уши к макушке и накрыл раковины руками. Разумеется, она начала кричать.       Он плохо разбирал, о чём. Все слова сливались в единый писк на ста пятидесяти децибел, стук продолжался, хоть в двери уже никто не колотил, и Тигнари думал, что умрёт прямо здесь, у унитаза, в поту и рвоте.       Прошло несколько часов прежде, чем он смог подняться на ноги. Коллеи не пошла в школу.       Спустя час после того, как она рассказала ему всё, что думает о его образе жизни, она, всё ещё в ярости, принесла стакан воды. Тигнари выпил его за полторы секунды, и, один за другим, она отпаивала его несколько часов.       В какой-то момент в её второй руке, наравне со стаканом воды, оказался блистер трамадола с двумя последними таблетками. Тигнари захотелось блевать от одного вида чёрно-жёлтых капсул.       – Спасибо, котёнок, – с огромным усилием он постарался звучать так мягко, как только мог. – Но это не поможет.       – Мне помогает, – голос звучал расстроенно. Тигнари тяжело было поднять голову и увидеть выражение лица.       – У меня ничего не болит, – он принял только стакан воды, снова осушая его почти залпом.       – Не похоже.       – Это… просто отравление.       – Ломка?       Тигнари всё-таки вскинул голову, тут же пожалев об этом. Мозг будто стукнулся о внутренние стенки и повёл кругом все внутренности.       – Перестань сидеть на таких форумах.       Он знал, что Коллеи постоянно копается в акаше. Детский мозг искал ответы на вопросы, которые Тигнари ей не давал. Закономерное последствие. Иногда он думал о том, что безопаснее, всё же, будет проводить ликбез самому.       – У меня тоже может быть ломка, – девочка пожала плечами. – Я прочитала, что так после любых тяжёлых препаратов.       – Да, но у тебя её не будет, – глубоко вздохнув и скривившись, Тигнари выпрямился, приваливаясь к стене. Очень медленно, но его отпускало. – Потому что я покупаю лекарства регулярно и только хорошие. И у меня не ломка, – он поучительно поднял указательный палец, – потому что я не наркоман.       – Ты же продаёшь наркотики, – Коллеи сложила руки на груди, недоверчиво отгораживаясь от брата.       – Это не значит, что я сам их употребляю, – Тигнари скривился, но сдержал очередной рвотный позыв.       Коллеи выглядела глубоко невпечатлённой и смотрела на него сквозь прищур.       – Трава не в счёт, – отмахнулся он.       Она и сама должна была заметить, пока они жили в вестсайде. Коноплю в гетто не курили, разве что, младенцы. Дешёвая и повсеместная – неудивительно, что Тигнари так хорошо зарабатывал.       – А это тогда что? – девочка обвела руками ванную комнату, превратившуюся за последние четыре часа в реабилитационный госпиталь для угашенных и обессиленных.       – А это… просто чья-то плохая шутка, – нахмурился Тигнари. Ему и самому было тяжело дать своему состоянию точное объяснение. В очевидное верить не хотелось.       – Того парня, который тебя привёл? – сразу схватилась за соломинку Коллеи.        – Он что-то сказал? – мрачно осведомился Тигнари.       – Нет, – девочка немного замялась, теряя боевой настрой. Выглядела обеспокоенной. – Но он мне не понравился.                     Под вечер у Тигнари сохранялось головокружение и общее самочувствие умирающего куска никчёмности, но он больше не мог вариться в этих мыслях дома.       Понедельник, 17:15 – у Альбедо кончается лабораторный практикум в южном корпусе СГАНа. И машина его здесь, на студенческой парковке. Рядом с его «мереном» даже парковаться боялись, также, как и подходить к его владельцу. Только Тигнари был настолько безрассуден – он только сейчас задумался об этом.       У машины он простоял около десяти минут – Альбедо редко задерживался после занятий. Опрятная причёска, та же сумка, чистая форма – абсолютно такой же, как и каждый день до этого, будто ничего не произошло. Тигнари выглядел, как восставший из мёртвых, инфицированный испанкой.       Альбедо никогда не здоровался первым – это Тигнари тоже понял только что. Он всегда выжидающе смотрел на него, пока сам Тигнари не начинал разговор. Что-то внутри протестующе взбрыкнуло. Он тоже не будет здороваться. Как будто нет тем для обсуждений поважнее.       – Что ты дал мне вчера?       – О чём ты?       Тигнари весь день потратил на то, чтобы вспомнить. Он даже не был уверен, где родные воспоминания, а где плод заражённого сознания. Но одно было ясно, как день – Альбедо сопровождал его от начала и до конца провала в памяти.       – Я могу опознать передоз. Что это была за херня?       Губы Альбедо тронулись. Он убрал в карман ключ от машины, в которую уже собирался сесть.       – Экспериментальная разработка.       – Какая к чертям…       – ГГБ в таблетках, – легко выдал Альбедо, не дожидаясь, пока Тигнари перейдёт на крик.       – Чего? – Тигнари осип, почувствовал, как силы говорить внезапно подвели его. Земля уже ушла из-под ног, но он, словно серый кот в детском мультике, пока не посмотрел вниз, чтобы упасть. – Где ты её взял?       – С отцом сделали. Хотел проверить. Тебя неплохо вставило.       – Я чуть не сдох! – Тигнари, не контролируя себя, сделал несколько импульсивных шагов.       – Да, нужно доработать, – Альбедо просто пожал плечами, ни на йоту не двинувшись с места. Тигнари будто налетел на волнорез. Да ему ведь было плевать.       Шестерёнки в голове старались крутиться изо всех сил, но воспалённые стенки замедляли ход, механизм застревал на осколках веры и надежды, омерзительный хруст трещал в ушах. Два и два складывались с огромным трудом, глаза открывались почти насильно.       – Ты дал мне рейп-таблетку, – он уже не спрашивал.       – Я дал тебе гамма-гидроксибутират, – Альбедо дёрнул уголком губ с оттенком раздражения.       – Ебать, я тебе верил, – в ошеломлении еле выдавил Тигнари.       – Врал и верил? Двулично, – Альбедо всё ещё не выглядел удивлённым, или разочарованным, или… хоть каким-то. Ровно такой же, как обычно.       – Не говори мне про двуличие, блять, – Тигнари шлёпнул ладонью по короткому багажнику машины, уже не переживая об ущербе. Чёрта-с-два его жалкая истерика причинит вред хоть Альбедо, хоть его сверкающей тачке. – Кто твой отец?       – Глава «Кхаб», – почти скучающе ответил парень.       С каждым словом Тигнари прибивало всё ближе к земле. Казалось бы, куда уж хуже? Но вот Альбедо снова отвечает и могильная яма выкапывается сама собой.       – Почему ты не сказал?!       – Ты не спрашивал.       Абсолютное, даже абсурдное богатство, странные следы побоев и асоциальная отстранённость – Альбедо с таким же успехом мог быть сыном любого другого богатого ублюдка, они все одинаковые. Но Тигнари умудрился напороться на сына самого главного ублюдка в своей жизни – непосредственного и высшего начальства. Человека, который и так держал в своих руках его жизнь, и даже не знал об этом.       А вот Альбедо, судя по всему, знал.

***

             Головная боль не прошла.       Стоило Тигнари подумать, что он справился с отменой, пережить эти пару дней, пережить почти неделю без Альбедо, как его настигло то, что Коллеи так удачно назвала ломкой ещё в самом начале.       Он шёл по синусоиде – боль ослабевала и возвращалась сквозь равные промежутки, но не стихала никогда. Тигнари думал о трамадоле Коллеи, но ни разу так и не воспользовался. Руки начинали дрожать от малейшего волнения, он потел, как свинья, туго соображал. Жизнь разделилась на «до» и «после» в тот день, когда Альбедо дал ему эту дрянь.       ГГБ – излюбленный тусовщиками бутират, он хорошо знал принцип его работы. Угнетает центральную нервную систему, в малых дозах даёт приятное забвение, в умеренных – отключает мозг. В больших убивает, и Альбедо, кажется, переборщил с дозой. На вечеринках оксибутиратом травили красивых девчонок, качественный стафф помимо прочего вызывал возбуждение, а после наглухо вырезал из памяти несколько часов приключений.       Тигнари не хотел думать о том, что происходило в машине.       Он, конечно, тоже всё забыл. Воспоминания выплывали из морока только там, где его безудержно рвало одной желчью и он закрывал защёлку ванной комнаты от Коллеи. Альбедо со своим грёбаным отцом-наркобароном намешали что-то омерзительное, даже если говорить о наркотиках.       Даже героин не вызывает физического привыкания после одной дозы. Люди возвращаются за второй, за третьей не потому, что голова болит, а потому, что первое употребление зачастую становится лучшим днём в их жизни. Выброс гормонов, эйфория, человеку так хорошо, что Бог становится зримым. Второй, третий раз – бесплодная попытка попасть в этот нерв снова, а дальше только отчаяние и гниение.       После отката ГГБ вызывал рикошетное возбуждение – мозг Тигнари сходил с ума без того торможения, которое подарила волшебная таблетка. Но это не было нормальной реакцией после одного применения. Его выворачивало наизнанку от одной мысли об этом, но он вынужден был признать – дело не только в извращённом гении наркобарона «Кхаба», создавшего нечто, что заставляло бессонницу и лихорадку уничтожать его даже спустя неделю после дозы. В этой трагедии замешана не только химия.       Его ломало от того, что там, в машине Альбедо, что бы между ними не произошло, ему было так хорошо, что он готов был умереть, чтобы повторить.       Как бы он не пытался вспомнить, проступали лишь контуры. Его мышцы плыли, тихий голос разливался в голове, он почему-то помнит океан, хотя в этой части Сумеру никак не мог его увидеть. Он хотел закрасить этот день в календаре самым чёрным фломастером и одновременно трижды обвести.       Когда они ругались с Коллеи, становилось ещё хуже. Всё, о чём он мог думать – простое решение, которое так помогло ему в прошлый раз. Передозировка никогда не стиралась из памяти, но становилась всё незначительнее на фоне ноющего сердца. Всё приемлемее. Тигнари думал, что готов заплатить эту цену, чтобы забыться снова.       Тогда он пришёл к Дори. Не было такого наркотика, который она не смогла бы достать. Бутират в таблетках – редкость, но не реликвия. Она достанет, если заплатить достаточно. Или быть настолько полезным, что она захочет подкормить.       Тигнари был полезным – глупо отрицать. Когда он пришёл к ней, с бегающими глазами и измождённым лицом, она предложила ему лекарство. Настоящее лекарство – через неё проходил разный трафик. Многие из препаратов Коллеи доставала именно она. Но Тигнари не могла устроить никакая другая таблетка. Он сказал, что это для хорошего клиента, достаточно одной, снять пробу. Дори вряд ли поверила, но всё равно выдала ему зеленоватую капсулу спустя ещё одну неделю изнемогающего ожидания.       Не то. Тигнари еле дотерпел до дома, не желая стекать на асфальт прямо на улице, заперся в комнате, пока Коллеи была в школе, и запил ледяной водой, как тогда. И это было не то.       Концентрация была слабее, или сторонние примеси, или дело было в его состоянии? Может быть, если он раскачается до очередной истерики, вставит мощнее?       Вторую он принял меньше, чем через неделю, сразу после ссоры с сестрой. Взяло ещё хуже.       После этого он держался месяц. Голова обманывала его. Она говорила: «Ты должен понимать, как работает наркота. Тебя не вставляет, потому что ты уже подсел». Но он же понимал, что просто что-то упускает! Он не был таким хорошим химиком, как Альбедо, наверняка был какой-то секрет, что-то, о чём он даже не подумал!       Альбедо наверняка знал лучше.       Тигнари держался полтора месяца.       На исходе срока он был готов умереть или вцепиться в глотку любому, кто поманит его любой таблеткой, даже если это будет обыкновенный парацетамол.       Унизительно, ужасающе мерзко осознавать, что он стал пленником того, чему раньше потворствовал. Он никогда не считал себя выше несчастных наркоманов – просто естественный отбор, ничего личного. Сейчас он видел себя ниже любой уличной швали, ниже водосточной грязи, самым ничтожным существом, катающимся по полу в сжигающей жажде. Он рыдал и зажимал махровое одеяло в зубах, чтобы не кричать, когда становилось совершенно невыносимо, и после этого не легчало – он просто привыкал. Становилось только хуже.       Коллеи ходила за ним с полными тоски глазами и ничего не говорила. Дори смотрела странно – будто неодобрительно, но Тигнари знал, что у неё нет совести и моральных принципов для того, чтобы такая эмоция была в её арсенале.       Один из новых клиентов, тех, которых он переманил у соседнего драгдилера, узнал в нём родственную душу по тремору, который больше невозможно было прятать и пропасти в глазах. Он предложил ксанакс.       Аптечная фигня, почти законная. Тигнари ей не торговал и не особенно интересовался, но были и ценители. Тигнари проснулся через три часа с ощущением серой ваты вместо мозгов и подумал, что больше не выдерживает. Никакой эйфории уже не было. Только безнадёга.       В чате с Альбедо последнее сообщение датировалось позапрошлым месяцем. Они не говорили после Того дня.       Раньше он всегда отвечал почти сразу – прекрасно слышал тихие уведомления и вибрацию, потому что всегда был наготове. В этот раз Тигнари прождал несколько часов, но так и не получил ответа. Звонил дважды.       Альбедо не выходил на связь почти неделю, и, кажется, не собирался, но Тигнари не мог больше ждать. У него было достаточно сомнительных знакомых, чтобы обогнуть всю столицу сетью разведки, и была Дори, которая покрывала весь остальной регион.       Он получил известие о белом «Мерседес» с номерами в три девятки через несколько дней после поисков. Недавно Дори свела его с каргой Станнис, мамкой борделя с улицы Сокровищ. Тигнари удалось договориться с ней о сотрудничестве, кажется, в силу своей обнаруженной большим городом привлекательности. Старуха облизывалась и прочила ему грандиозное будущее в «Бирме», но Тигнари, напуганный и изнурённый ломкой, уломал её сойтись на сделке о поставках. Дори была на седьмом небе и обещала перевести Тигнари в унуты в кратчайшие сроки.       Контакт “мамка Станнис” затрезвонил на выходных, в полдень. Тигнари почти проигнорировал, мучаясь от головной боли. Кошмары разума снова мешали ему спать после смены, так что он лежал пластом, разглядывая красными глазами подтёки на потолке.       Карга, покончив с обязательной программой вербовки в проституцию молоденького гибрида, наконец перешла к делу. От одной из её девочек поступил маячок: машина, полностью подходящая по описанию, припаркована в элитном загородном клубе верховой езды. Станнис, хоть и была скрягой и потворницей невольнического рынка, никогда не оставляла своих девочек без связи, даже когда отправляла в подобные закрытые заведения.       Уже через час Тигнари ехал в такси, имея на руках только записанный адрес и страх перед неизвестностью. Предвкушение расцветало где-то ниже желудка, приторное гниение вызывало чувство тошноты. Или его тошнило от непривычно гладкой, ровной дороги. Отъехав от столицы на достаточное расстояние, они свернули в лес. Узкая, без указателей дорога плавно извивалась между столетних адхигам: никакого мусора и чёткая, новая разметка. Изредка проезжающие встречные машины представляли исключительно премиум-класс.       Таксист недоверчиво поглядывал на Тигнари в зеркало заднего вида всю дорогу. Если бы он не заплатил в начале, его бы никто сюда и не привёз. Сейчас парень точно не выглядел как кто-то, у кого в элитном загородном клубе могут быть какие-то дела. Он и в лучшее время так не выглядел. Сегодня он надел чистые вещи, лучшие, что у него были, втолкнул себя в душ и даже попытался сделать что-то с глазами – никакие капли не помогли скрыть недели наркотической зависимости.       Машина такси стояла у проходной, пока Тигнари не пропустили внутрь: водитель, видно, был уверен, что его развернут.       Тем не менее, его пропустили. Имя карги творило чудеса, но Тигнари не хотел думать об этом слишком много. Пришлось бы признать, как легко его принимают за проститутку. За подобную услугу он должен был дорого заплатить, но Станнис молчала: пускала пыль в глаза.       За высоким забором под напряжением скрывалась огромная, светлая территория клуба. Тропинки, выложенные белым гравием, идеальными изгибами пересекали сочный зелёный газон, многолетние деревья искусно вписывались в пейзаж, простор открывал глазу идеально-гладкую лужайку, клуб-хаус и арены в отдалении. Людей снаружи почти не было: редкие пары чинно прогуливались на свежем воздухе и вели тихие беседы.       Тигнари казалось, он пачкает грязной обувью белоснежные тропинки и загрязняет сам воздух своим дыханием. Мимо него прошли две леди, оставив шлейф парфюма на сотни тысяч моры и неповторимое ощущение собственной ничтожности.       Он толком не знал, куда идти. К парковке, снова ждать у машины? Искать девочку карги или поставить ва-банк и попробовать найти Альбедо? Тигнари глубоко вдохнул воздух, пытаясь вычленить знакомый запах. Из-за таблеток часто закладывало нос и он чувствовал, как тупится обоняние. Слабый ветерок принёс запах из конюшен – скот и сено, но даже лошадиный пот в этом месте пах дорого. В воздухе витал снобизм и мускусный парфюм.       Пока он бездумно брёл по дорожке, ведущей к клаб-хаусу, ответы нашли его сами. Сначала он понял, что кто-то высокий основательно загородил ему солнце, и даже испугался, что врезался в кого-то важного. Но, увидев на белом гравие стройные ноги на шпильке под пятнадцать сантиметров, ошалело поднял глаза на женскую фигуру перед ним.       Эффектная дама остановилась почти вплотную к нему, критично осматривая с ног до головы. Её откровенный вырез на хлопковом платье прикрывал дорогой шарф, сумочка блестела на солнце логотипом понтового бренда.       – Ты не мог поприличнее одеться? – она поджала губы, подводя итог общей картине. – Подставляешь Станнис.       – Я не думал, что пройду сюда под видом шлюхи, – бехитростно отозвался Тигнари.       По затылку прилетела ладонь с розовыми коготками.       – Думай, где находишься. Это называется эскорт.       Тигнари думал о том, что они вдвоём послужили бы хорошей иллюстрацией различий между этими двумя категориями. Как эскорт из них двоих выглядела только она.       Забавно вышло – женщина тоже была гибридкой. Только, если Тигнари был дворовой собакой, то её шерсть чесали каждый вечер, кормили паштетом из кролика и покупали дорогие ошейники. Она была невероятно хороша. Розоватые лисьи уши элегантно повторяли контур причёски, хвост лоснился блестящей шерстью вдоль стройных ног. В довершение всего, она была островитянкой. Наверняка стоила столько, сколько Тигнари не зарабатывал за месяц.       – Ты сможешь отвести меня к Голду Альбедо? – кисло спросил он.       Лицо женщины уловимо вытянулось. Она расцепила руки, сложенные на груди, и снова осмотрела Тигнари: может быть, в первый раз она чего-то не заметила? Чего-то, что выдало бы в нём связь с такой семьёй?       – Ты же не его обслуживаешь? – по-своему трактовав чужое замешательство, он уточнил.       – Голд Альбедо не заказывает девочек, – она скривила губки. – Мальчиков тоже.       Сакура, а женщина представилась именно так (что не говорило о ней совершенно ничего), взяла его под своё крыло, пока они аккуратно рыскали по территории в поисках Альбедо. Она так ловко выхаживала по гравию на высоких каблуках, что Тигнари ненароком проникся уважением. Сакура выбивалась из общей картины. Несмотря на соблюдение дресс-кода и дорогие шмотки, её лоск давал понять неискушённому зрителю: она не принадлежит этому месту. Как не слишком дорогая, но идеально новая вещь, которую принесли с собой снаружи.       Жаркое полуденное солнце Сумеру охотно отражалось от белоснежных камней и напитывало нетронутый газон испепеляющей силой – Тигнари не мог поднять глаз на всю эту роскошь, они слезились и наполнялись чёрными мушками. Он фокусировался на розовом хвосте, элегантно виляющем из стороны в сторону. Поэтому только тогда, когда он замер, а фигура впереди встала, как вкопанная, он осмотрелся кругом с раздражённым прищуром.       Дальше он сам – Тигнари понял это по приобретённой Сакурой скованности движений и взгляду в пол, на свои красивые туфли. Никто не хотел связываться с семьёй Альбедо, и вот он, безрассудный идиот, идёт к нему, спотыкаясь от волнения.       Даже конюшни здесь были белее и чище, чем когда-либо были жилища Тигнари. Деревянный заборчик ограждал огромный манеж, издалека, с другого конца, доносилось возбуждённое ржание. У ограды стоял вороной жеребец с блестящей гривой и заискивающе перегибался наружу. Альбедо, небрежно оперевшись о забор, перочинным ножом разрезал напополам сочное, зелёное яблоко.       Он будто со страниц сказки сошёл – сочащийся светом принц без единого пятнышка на биографии и в приталенном жакете, начищенные сапоги по колено и безмятежность в тонких чертах лица. Этот элитный клуб будто построили вокруг него, пока он стоял здесь, кормил яблоками лошадей и источал стоическое умиротворение.       Как же сильно Тигнари его ненавидел.       Было легко не думать об Альбедо, пока он страдал дома или убивался на работе. Так, будто кто-то другой переломил его хребет и жизнь, а этот парень так и остался приятным воспоминанием, приятелем, с которым они перестали общаться, потому что поступили в разные университеты. Можно было представить, что всё произошедшее было одним огромным недоразумением. Что Альбедо искренне пытался помочь Тигнари в момент слабости, что успокоил и погладил по голове из чистого сострадания, а наркотики оказались в кармане сына наркобарона по несчастному и нелепому стечению обстоятельств.       А сейчас с каждым шагом неизбежный разговор всё приближался, и иллюзии осыпались к ногам, как битое стекло. У Альбедо было такое же выражение лица, как когда он говорил Тигнари, что сделал его лабораторной крысой.       Его заметили поздно. Альбедо даже приподнял брови при виде Тигнари, грязным пятном объявившегося на кипельно-белом кашемировом полотне. Конь над его плечом смачно разжёвывал последнюю четвертинку яблока.       Молчали. Голд Альбедо рассматривал его, но не так, как здешние. Без раздражения или отвращения, он одаривал вниманием его кисти, которые Тигнари поспешил спрятать в карманы, бледное лицо и сгорбленные плечи. Тень одобрения проскользнула в его равнодушии.       – Не знал, что ты фанат верховой езды, – наконец Альбедо начинает диалог без видимых усилий.       «Твоими стараниями я фанат бутиратов» – злобная реплика почти срывается с языка, но так и остаётся за губами. Раньше бы он без замедлений ответил колкостью. Уже ничего не будет, как раньше. Он не чувствовал, что может свободно говорить рядом с Альбедо.       – Почему ты меня игнорируешь? – вместо этого еле выдавливает он из себя.       – Много дел, – Альбедо даже не вкладывает усилий в это враньё.       Тигнари сглатывает слюну. Во рту мокро, как у псины перед говяжьм стейком, весь Альбедо – как огромная солёная таблетка. Тигнари точно знает, что у него есть, он чувствует фантомный запах и еле сдерживает себя на ногах. Говорить с ним – мучительно вспоминать бесконечный океан и облака из молока в голове, и теперь, когда этого нет, он изнывает только сильнее.       – Мне нужно.       – Прости? – изящным движением парень складывает нож и отправляет в карман жакета.       Тигнари готов разрыдаться, если это позволит ему не произносить всё вслух. В ледяном взгляде Альбедо превосходство, победа и забава, и точный ответ: не пройдёт.       Два нетвёрдых шага приближают его ближе, и между ними всё ещё достаточно расстояния, но его начинает колотить не по-детски.       – То, что ты дал мне. Ничего больше не работает.       Альбедо кажется ему выше. Это из-за специальной обуви с низким каблуком или из-за наркотической зависимости от его отравы?       – Я не знаю, как ты это сотворил, но я больше не могу, я сдаюсь, – голос дрожит и он достаёт из карманов дрожащие руки. Они сжимаются в кулаки, повиснув вдоль тела.       Арктически-ледяные глаза жрут его отчаяние, он чувствует всем телом. Альбедо молчит так долго, что он проходит весь цикл распада и вот-вот свалится к его ногам, но наконец голос звучит.       – Я не беру наркотики на конные прогулки. Позвони мне послезавтра.       – Послезавтра? – выпаливает Тигнари прежде, чем успевает обдумать. У него в горле пересыхает: Альбедо ведь здесь, он же нашёл его. Он уже почти принял дозу, пока смотрел на него, не может быть, чтобы пришлось ждать ещё так бесконечно долго. – Мне нужно сегодня, я и так… я не выдержу до послезавтра.       Тигнари не замечает, как оказывается совсем близко, и белому невысокому парню стоило бы побояться гибрида в состоянии аффекта, но Альбедо, очевидно, плевать.       – Я уже два… – он судорожно подсчитывает в уме, но календарные дни с воем рассыпаются в воспалённой голове, – два или три месяца с ума схожу, я сдохну, если не закинусь.       – Правда? – Альбедо склоняет голову по-птичьи, вглядывается в бегающие глаза. – Какие симптомы?       – Мигрени, тошнота, бессонница, – раздражённо выплёвывает Тигнари списком, не задумываясь: день ото дня ему не легчало, – тремор, высокое давление. Проще сказать, чего нет.       Блокнота в кожаных перчатках не было, но Альбедо явно записывал за ним куда-то на подкорку. Внимательно слушал, сопровождая визуальным осмотром, и даже скорчил почти жалостливое выражение лица.       – Умница.       Тигнари перекосило, но он был слишком занят воздержанием от воя и рыданий, чтобы как-то запротивиться. В это же время по одному негромкому зову к ним из конюшен подскочил молодой человек в светлой форме. Альбедо, не называя ни своего имени, ни марки машины, попросил принести из переднего бардачка его бумажник.       Тигнари Альбедо втолкнул в ближайшее открытое стойло, заходя следом. Он и пальцем его не тронул, только стрелял глазами так, что ослушаться не приходило в голову. У Тигнари и вовсе все мысли занимало предвкушение утоления голода двухмесячной давности. Так что, когда Альбедо достал из принесённого бумажника прозрачный пакетик с зелёной таблеткой, ему пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы понять, чего он него хотят дальше. Потому что Альбедо отбил его руку, жадно тянущуюся к желаемому.       Ловким движением он раскрыл зип-упаковку и достал капсулу, перекатывая в пальцах, затянутых в тонкую кожу перчаток. Пакетик полетел на пол.       – Воды здесь нет. Можешь позаимствовать у лошадей или протолкнуть насухую.       – А… – Тигнари не мог свести взгляда с зеленоватой таблетки и с трудом переваривал информацию. – Я думал, я приму дома.       – А вдруг ты её продашь, – парень хмыкнул.       – Но мне домой ехать полтора часа, – Тигнари замотал головой, – если сейчас закинусь, меня в такси вырубит.       – Звучит как твоя проблема, – Альбедо пожал плечами. Таблетка в его пальцах соскользнула и почти упала, но Альбедо, не заторможенный сторонними веществами, успел её подхватить. Тигнари дёрнулся навстречу всем телом, будто привязанный на ниточку к маленькой зелёной пилюле.       – Ладно, – дрогнувшим голосом согласился он, требовательно протягивая руки. – Дай.       Плевать, даже если уснёт в такси. Тигнари заплатит лишнюю десятку и попросит проводить до квартиры. Там Коллеи… дома или в школе? Какой сегодня день недели? Тигнари разберётся. Главное, что голова перестанет раскалываться хотя бы на несколько часов.       Кожа на перчатках Альбедо мягкая и эластичная. Они немного грязные, в яблочном липком соке, Тигнари чувствует это на своём подбородке. Это должно быть унизительно, но пока таблетка приближается к его рту, ему плевать, в чьих она руках. Он глотает без воды, чувствует, как застревает в горле, глотает слюну, глубоко дыша. Альбедо легко гладит пальцем по бритой щеке и, снова склонив голову, говорит что-то о своём домике. Тигнари уже не слышит: ГГБ пока не попал в организм, но ощущение святого кайфа шло на опережение. Даже если он вырубится здесь, в конюшне, разгребать эти проблемы предстоит будущему Тигнари: тому, у которого будет рвота и галлюцинации через пять часов. А нынешнему Тигнари до дрожи в кончиках пальцев ног это всё уже глубоко фиолетово.              Разум заливает молоко. Молоко кипит… молоко кипит… молоко сбегает.       ...       ...       Остаётся раскалённая кастрюля с коричневыми жжёными разводами.              – Меня не берёт, – всхлипывает, почти задыхаясь, Тигнари.       Он лежит на чём-то мягком. Больше не пахнет лошадьми.       – Берёт, просто хуже, – доносится с другого конца комнаты. – Ты подсел.       – Ты меня подсадил, – с силой выталкивает реплику, полную обиды.       Над головой – деревянный потолок, солнце бьёт в глаза. Сознание плывёт насколько, чтобы не понимать, где находишься, и не настолько, чтобы забыть, как думать – омерзительная золотая середина.       – Ты подсадил меня первым.       Скрипит матрас. Альбедо в своём дорогущем жакете сидит на краю и затягивается мятым косяком. Такие были в сумке Тигнари, штук семь. Сумку на себе он больше не чувствует.       Воздух заполняется родным конопляным запахом.       – Ты сын наркобарона, – он щурится, произнося это, как проглатывает неприятную правду.       – Я никогда не пробовал, – ровно признаётся Альбедо. Тигнари бы посмотрел на него, если бы сохранил силы удивляться. – Было неинтересно.       ГГБ не позволял Тигнари злиться и плакать. В этом было его преимущество, но он бы обязательно разрыдался от разочарования, если бы мог. Он два (три?) месяца ждал этих божественных объятий только для того, чтобы понять, что первый опыт действительно невозможно повторить.       – На самом деле, ты хороший психолог, Тигнари.       Лис возвращался в реальность наплывами, продыхая от обиды и собственных спутанных мыслей. Из обрывков составлял общее впечатление о том, что говорил Альбедо. Он не выглядел расстроенным или измождённым. От травы не ломает так, как от бутирата, и, даже если бы ломало, у этого парня было намного больше возможностей.       – Когда ты подошёл ко мне в кафетерии, я действительно был в раздрае. Тактика, как по учебнику. Профессиональный вербовщик.       – Чего не отшил, раз такой умный, – Тигнари сильно, преувеличенно хмурился, пытаясь собрать мысли в кулак и сформулировать подобие претензии.       – Ты винишь меня?       Видно, Альбедо развернулся к нему, потому что на Тигнари опустилась завеса конопляного дыма. Он вдохнул, с наслаждением прикрывая глаза, но закашлялся.       – Ты предатель последний, – отхаркивая дым, выдохнул Тигнари просто.       С Альбедо было проще разговаривать, если его не видишь. Пока он оставался просто голосом за кадром деревянного потолка, Тигнари чувствовал, что сохраняет крохи достоинства.       Они молчали, и уже показалось, что его наконец-то вставило, но Альбедо очень скоро заговорил вкрадчивым голосом.       – Почему ты стал наркоторговцем, Тигнари?       – Деньги, – даже в состоянии опьянения лис почувствовал лёгкое раздражение и закатил глаза. Как будто могли быть другие причины.       – Есть много способов.       – Да, если ты по выходным куришь сигары, – он поморщился. – Для челяди из вестсайда есть только наркотики и секс за деньги. Я выбрал первое.       – Выбрал разрушать чужие жизни, чтобы не разрушать свою? – в голосе Альбедо сквозило снисхождение, или он просто был слишком расслаблен анашой. У счастливчика проблем с эффектом не было.       – Наркотики – это выбор, – Тигнари поднял палец, неуверенный, что получилось ровно вверх, – я за него не ответственен.       – Утешай себя этим, – звук смеха Альбедо всегда резал по ушам. – Между нами нет никакой разницы. Ты просто получил по заслугам.       К обкусанным губам прикоснулись два чужих пальца. Тигнари не успел среагировать заторможенным сознанием, и они тут же исчезли, оставляя после себя тёплый свёрток косяка. Тигнари глубоко затянулся, сжимая бумагу зубами, и блаженно прикрыл глаза.       Хлопнула дверь.              

***

      ГГБ вводился в организм через пищевод, в капсулах или жидкости. Но самым точным определением того, что Альбедо сделал с Тигнари, будет игла.       Он уже не мог слезть с неё. На сообщения снова отвечали, дозу давали почти всегда, когда он просил, если он был послушным. А просил он всё чаще. Со временем границы времени стирались, головная боль усиливалась, а он больше не понимал, зачем вообще сдерживаться.       Альбедо давал задания. Странные, но несложные. Взамен Тигнари зарабатывал бесценное одобрение, за которое получал новые дозы – он не интересовался, зачем всё это. Он припал к руке, которая его кормила, с безусловным упоением. Без Альбедо тяжело было существовать.       Ломка становилась проще: теперь он получал таблетки дважды в неделю. Его нормальное существование заменилось эффектом наркотика: ни о какой эйфории и речи быть не могло. То, что давал Альбедо, прогоняло головную боль и позволяло существовать без страданий, иногда вырубало на пару часов, а иногда нет. Зависело от того, какие модификации Альбедо испытывал на нём в этот раз. Теперь прежняя жизнь была доступна только по подписке.       Тигнари сводил его с людьми с улиц. Криминальная свора: домушники, барыги, любители неприятностей. Шлюхи, мошенники и провокационные фотографы. Альбедо мутил воду, но не болтал с ним о своих целях. Тигнари почему-то был уверен, что он не переступает черту, пока не получил судьбоносный звонок.       Трубку от Альбедо не брать было нельзя. На нём единственном стоял громкий и раздражающий рингтон, который даже при желании тяжело проигнорировать. Тигнари только недавно пришёл с работы, заперся у себя и завалился спать, рассчитывая продрыхнуть хотя бы до полудня.       – Адрес в СМС. Это срочно.       На дисплее полный бардак: куча пропущенных от Дори и нескольких зябликов, звонила карга Станнис. В СМС от Альбедо действительно адрес дома в районе Мотиймы и никаких пояснений.       Коллеи в своей комнате корпит над домашкой и даже не оборачивается на звук открытой двери. Тигнари сейчас под строгим бойкотом, но он просто убеждается, что она дома и в порядке, прежде чем уйти.       Он подумывал, что с этими бесконечными поручениями пора было обзавестись своей машиной, но пока просаживал бюджет картеля на такси.       Дом, к которому он подъезжает, находится в частном, особенно охраняемом секторе района Мотиймы. Уже за несколько кварталов он чует неладное: необычная оживлённость для одиннадцати утра, люди высыпали наружу и направляются в одну с ним сторону. Мигалки в дневном свете он заметил в последний момент. Тигнари сверился с картой в телефоне – вся суета как раз у конечной точки назначения.       Жёлтая лента перегородила путь зевакам, а они – транспортному движению. Тигнари попросил остановиться, не доезжая, и выскочил, вглядываясь в происходящее.       Сирен не слышно, только молчаливое эпилептическое сияние красно-синих огней. Одна карета скорой помощи затерялась среди патрульных машин – они облепили придворовую территорию, кузов автозака развёрнут к распахнутым воротам. Сам дом мало чем выделялся на фоне остальных здесь – неприступный белокаменный забор, ворота по последнему слову охранных технологий, крыша на другом конце непомерно просторного двора обещает под собой несколько этажей чистейшей роскоши. Выглядит как место, в котором определённо мог жить Голд Альбедо со своим отцом-наркобароном. И, в таком случае, свора легавых не сулила ничего хорошего.       Тигнари пригнул уши, ныряя в толпу. Тяжело было рассмотреть хоть что-то сквозь плотную стену любопытствующих, галдёж не давал никакой новой информации. Было ясно одно – произошёл арест.       Когда Тигнари прорвался к оцеплению, он смог тщательнее рассмотреть толпу полицейских. Помимо них в мельтешении чёрно-синей формы почти не разглядеть гражданских. Вот одного корреспондента с государственного канала пропустили за ленточку, вот фельдшеры в светоотражающих робах, и один пострадавший сидит в оранжевом одеяле, переговариваясь с полицейскими.       Тигнари было пролетел его безучастным взглядом, но тут же вернулся, бессознательно вытягивая лицо в ошеломлении. Это был Альбедо. Подробности видны плохо – люди мешаются, да и машина скорой помощи, в кузове которой он сидит, свесив ноги, довольно далеко. Тигнари видит всклокоченную причёску и чуть больше красного, чем обычно было на его бледном лице. Почему он говорит с полицией, какие у него вообще могут быть дела с правоохранительными органами? Целый полицейский отдел прямо у него во дворе – и он не в наручниках, а в одеяле?       Пока Тигнари пытался разглядеть происходящее, вытесняемый шумной толпой всё ближе к оцеплению, Альбедо заметил его в ответ. Выловил из толпы, вцепился взглядом и тут же перебил полицейских, с которыми говорил, указывая в его сторону. Тигнари крупно передёрнуло, сработал практически безусловный рефлекс. То, что он подошёл так близко к мигалкам – вообще подвиг, для ребят вроде него единственная форма взаимодействия с полицией – очень быстрый бег.       Не мог же Альбедо вызвать его сюда, чтобы сдать мусорам? Это было бы очень неразумно.       Пока к нему направлялась троица, состоящая из двух кабинетных легавых и Альбедо, оставившего одеяло в карете, он думал только о содержимом своей драгдилерской сумки-барсетки.       – Спасибо, что приехал, – Альбедо поспешил обогнать своих спутников, подбегая к жёлто-чёрным лентам и посылая Тигнари пронзительный, многозначительный взгляд.       Он говорил громко и совершенно неестественно: эмоционально и, что парадоксально, живо. Тигнари не знал, что он так умеет. На его лице разбита губа и глаза бегают очень подозрительно. Полиция могла бы списать это на шок от пережитого – чем бы оно ни было – но Тигнари-то может опознать такой знакомый страх быть раскрытым. Паззл начинал складываться.       Женщина в погонах звучным голосом попросила зевак отойти на пять шагов от оцепления и приподняла ленту, приглашая Тигнари внутрь. Он прошёл, плохо осознавая, что происходит. Это явно было написано на его лице, но присутствующие трактовали это по-своему. Молчавший до этого полицейский опустил на его плечо тяжёлую руку.       – Господин Голд перенёс тяжёлое потрясение, мы не смогли позволить ему сесть за руль. Он сказал, вы сможете разместить его у себя, пока территория оцеплена?       Альбедо всеми силами сигнализировал взглядом, смотря исподлобья. Весь всклокоченный и какой-то подбитый, он оказался не в своей тарелке и будто совсем лишился опоры – уверенности и влияния. Тигнари преследовало ощущение, что что-то в грандиозном плане манипулятора-кукловода пошло серьёзно не по плану. Зачем иначе здесь был нужен он, панически вызванный в самое жерло ментовского вулкана без пояснений, с легендой, в которую его не посвящали?       В отличии от золотого белого мальчика, Тигнари в мире уловок, изворотов и святотатсвенной лжи правоохранительным органам чувствовал себя, как рыба в воде. Подробностей он, конечно, не знал, но уловил общий концепт.       – Конечно, – твёрдо ответил Тигнари, кивая здоровяку в форме и расправляя плечи.       Переведя на Альбедо взгляд, полный сочувствия и беспокойства, он склонил голову и сомкнул пальцы на чужом плече.       – Ты как? Может, в больницу? – он повторно осмотрел разбитую губу, будто только увидел, и повернулся к полицейским. – Он пострадал?       – Не беспокойтесь, господин Тейдж-Аррар, – оперативница подняла руки в жесте заверения. Тигнари удержался, чтобы не цыкнуть – Альбедо слил им его настоящее имя. – Помощь оказали на месте, ничего серьёзного.       Краем глаза он посматривал на Альбедо. Тот стоял столбом, переминая губами. К нервозности прибавилась несвойственная парню растерянность. В тот момент, когда Тигнари начал свой спектакль, Альбедо вылупился на него, будто видел в первый раз, и, кажется, вообще разучился говорить.       – Я могу его забрать? – изображая нетерпение, Тигнари крепче сжал руку на его плече.       – Езжайте. Господин Голд, пожалуйста, завтра к десяти, вместе с сестрой, во второе отделение на допрос, – закивал полицейский, передавая в руки Альбедо лист с повесткой. – Если ваш… – он запнулся, – если господин Тейдж-Аррар располагает какими-то сведениями, он тоже может свидетельствовать. Просто позвоните, как подъедете, приобщим.       Он с большой доброжелательностью пожал руки молодых людей на прощание, и Тигнари уже нетерпеливо утягивал за собой Альбедо прочь из этого места, но тот встал, как приклеенный, и мотнул плечом, за которое тянули.       – Офицер, – протянул он почти с укоризной, выжидающе глядя на представителя органов. – Мы с вами договорились.       С капитуляционным выдохом мент достал из кармана брелок автомобильной сигнализации.       – Только быстро и с другой стороны, – поджав губы, он замахал руками, нервно оглядываясь по сторонам. Судя по всему, в его кармане сейчас лежала тугая пачка моры.       Гараж находился в самом дальнем конце участка, за особняком, беседкой, баней и зоной барбекю. Альбедо шёл на грани с бегом, не оборачиваясь на снующих по двору мусоров. За десяток метров широкие реле-ворота начали плавно подниматься, открывая вид на ряд блестящих капотов. Мигнули жёлтые огоньки его "Мерседеса". Тигнари по привычке принял левее, но Альбедо толкнул его в плечо, меняя траекторию.       – Держимся легенды, у меня шок.       Он хлопнул пассажирской дверью, нервно оборачиваясь на двор сквозь тонированное стекло. Тигнари, прекрасно понимая специфику мероприятия, предпочёл препираться внутри салона.       – Я не умею водить, – сообщил он очевидное, приземляясь за руль.       – Нечего уметь, на педаль жмёшь и едешь, – с нарастающим напряжением поторопил его Альбедо, не сводя глаз с офицера, с которым они говорили: он тоже зашёл во двор, и направлялся то ли в дом, то ли к ним. – Гони, ну!       Знания, полученные совокупно из фильмов и наблюдений за Альбедо и Дори, хватило на то, чтобы завестись, дёргано тронуться и выехать через задние ворота, почти не угрожая жизни полицейских. Тигнари чувствовал себя за рулём мясорубки смерти. За несколько секунд двигатель под его ногами разгонял машину до сотен километров в час, и он всё ещё не мог контролировать свой носок на педали газа. О значениях некоторых знаков он тоже мог только догадываться, но спасибо, что Альбедо хотя бы говорил ему, куда поворачивать. Всё это сомнительное путешествие привело их именно в то место, о котором, Тигнари думал, Альбедо наврал полиции. В его район.       – Нужно безлюдное место.       – Твоя машина везде слишком палевная, – недовольно отрезал Тигнари. Если им нельзя было привлекать внимание, они уже провалили задачу.       Тигнари свернул в гаражи, доезжая до самого края, туда, где заброшенные жестяные коробки не посещал никто, кроме бездомных наркоманов. Сейчас, в разгар дня, там должно быть пусто.       Тщательно оглядевшись по сторонам, Альбедо нажал на кнопку, с тихим щелчком открывающую багажник машины. Они вдвоём загородили полость, отрезая от посторонних глаз и солнечного света её содержимое. Тигнари пытался разглядеть, что так тщательно Альбедо прятал от полиции и неблагоприятного района. Пока его взору представала только блестящая поверхность строительного мешка для мусора.       В момент, когда Тигнари склонился ниже, чтобы рассмотреть, Альбедо дёрнул за полиэтилен и столкнул его лицом к лицу с содержимым.       Не справившись с внезапно нахлынувшим ужасом, лис отскочил, роняя полное паники «Блять» и зажимая рот руками. В багажнике лежало тело.       Стеклянные глаза на бледном женском лице, сыреющий оттенок кожи и сухие приоткрытые губы снова скрылись за слоем полиэтилена. Альбедо шикнул на него, оборачиваясь назад.       Справившись с первой волной шока, Тигнари так же дёрганно вернулся к багажнику, запуская руки в горловину мешка. Уже прикасаясь к холодной коже он понимал, что надежды нет, но не мог не проверить – где-то внутри бились в истерике сердца его родителей, спасавших жизни. Этот отголосок – всё, что он мог сохранить в своей нынешней жизни.       Под подбородком твёрдая, каменеющая шея, в ней не бьётся ни единой жилки. Сонная артерия молчит. Тело давно остыло, но только начинало приобретать ледяное каченение. Она была жива ещё часов десять назад.       – Кто это? – не скрывая дрожи в голосе, спросил Тигнари. Он убрал руки, аккуратно прикрывая усопшую чёрным шелестящим саваном.       – Домработница.       Хлопнула крышка багажника. Альбедо тоже не был в порядке. Он пытался держаться, как всегда, но Тигнари успел насмотреться на его прочный белокаменный фасад. Теперь он никак не мог проглядеть на нём трещины.       – Ты маньяк? – уточнил он, опираясь было на белоснежный корпус, но быстро отдёргивая руку. Труп лежал прямо под слоем металла и пластика.       – Нет.       – Ладно, – Тигнари закивал слишком энергично, изо всех сил заставляя себя верить. Потому что, если нет – то он сильно обманывался фразой «Хуже быть не может». – Это… – он приложил усилия, чтобы подобрать формулировку, – насколько это связано с полицией?       – Процентов на тридцать пять, – прикинул Альбедо.       – Прекрасно, – Тигнари истерично кивнул, похлопывая по багажнику. – От меня что требуется?       Альбедо одарил его неодобрительным взглядом, прежде чем ответить:       – Тело не должны найти, никогда. Нужно от него избавиться.       – Ты думаешь, я такое умею!?       – Я думал, ты из вестсайда.       Тигнари натурально сдерживал истеричный смех. Абсурд ситуации набирал обороты. Как его вообще можно было принять за человека, связанного с подобным? Разве Тигнари был недостаточно жалок последние несколько месяцев? Если бы он мог настолько хладнокровно избавиться от человека, он бы не скакал перед Альбедо на задних лапках последние несколько месяцев.       – То, что я из гетто и торгую травой не значит, что я умею избавляться от трупов! Я торгаш, а не… – паническим шёпотом затараторил Тигнари, запуская пальцы в волосы и отходя назад. – Это же пиздец, Альбедо! Что сегодня случилось, куда ты меня впутал?!       Исполнение тотального безучастия сегодня давалось Альбедо тяжелее, тем не менее, это не мешало ему по-прежнему игнорировать больше половины вопросов. Сначала он хмурился, проводя конфиденциальные расчёты в своей взъерошенной голове, а затем, очевидно прослушав все доводы, переспросил:       – Так ты не умеешь избавляться от трупов?       

      Вестсайд, Сумеру       Весь нонсенс ситуации заключался в том, что Тигнари умел.       Тяжело было пройти правительственную чистку, гражданскую войну в гетто и не знать. Ещё свежи воспоминания смрада свалок гниющих тел и полыхающих кострищ. Он успел побывать не на одном «субботнике» прежде, чем увезти Коллеи в более безопасный район. Миротворцы ушли сразу после достижения капитуляции, оставляя последствия на оставшихся в живых. Жители вестсайда, вооружившись марлевыми повязками, долго разгребали последствия войны.       Изредка кто-то мог позволить себе отдельное захоронение, будь то кремация или могила. У многих погибших не осталось ни одного человека, который бы их хотя бы помнил – несколько улиц полегли сплошняком. К сожалению, разбираться в вероисповедании бедолаг ни у кого сил не было. Останки большей части жертв палили в местных крематориях. Печи пылали без перерыва несколько недель прежде, чем удалось очистить район полностью. Удушающий дым тогда заполонил улицы, бродил по переулкам и забивал лёгкие пепельной скорбью. У стен крематория собирались бездомные – опытные и только-только лишившиеся дома – чтобы пережить холодные ночи.       Тогда дым из труб валил толстыми столбами, закупоривая небеса. Сейчас лишь тонкая струйка вилась из крайнего дымохода. У Тигнари здесь осталось множество хороших знакомых, не задающих вопросов.       Альбедо стоял рядом и наконец дышал полной грудью. Как будто хотел вдохнуть сам дым, освобождающий его от смертельного груза.       – Этому парню лучше молчать об этом, – ровным голосом наконец заговорил он.       До Тигнари его слова доносились из-за плотного слоя метафорических мусорных пакетов. Конечности начинала брать крупная дрожь пережитого. Порочное облегчение от сжигания чужого трупа, в сокрытии которого он замешан, мешалось с затянувшимся шоком.       – Поехали.       За ткань рукава потянули. Тигнари взглядом прилип к серой струе дыма, рассекающей напополам ясное небо, и не мог сдвинуться с места. Всё его нутро вскинулось и противилось движениям Альбедо.       В поле зрения появился знакомый пакетик «для бисера». Альбедо достал его из кармана, как лошадиную прикормку – Тигнари давно заметил, что у него всегда с собой было. Внутри знакомая зеленоватая таблетка.       – Ты сегодня был на высоте. Я почти поверил в твоё беспокойство за меня перед полицией. Пока дом оцеплен, не смогу намешать новую партию, но эта очень хорошая.       Как кот за лазером, он следил за глянцевым пакетиком в чужих руках. Слышал тихий шелест кожи пальцев по пластику, как перекатывается капсула внутри, как выровнялось дыхание Альбедо и как сбилось своё. Рот наполнился слюной и предвкушение одарило лёгкой качкой. Было пора – последняя доза была в конце прошлой недели, мигрень возвращалась, да и печатать в телефоне становилось тяжелее из-за пальцев, не попадающих по буквам.       Он почти протянул руку. Редкий дым в небе медленно рассеивался, печь стихла. Серые волокна разлетались, пропадая в синеве. За заслонкой, должно быть, уже осталась горстка пепла, умело сметённая его старым знакомым в совок для покойников.       Его руки дрожали от ломки или от шока?       Он сжёг невинную душу.       Слюна с трудом прокатилась по горлу.       – Я всё.       – Что?       – Я ухожу, – Тигнари закачал головой, отступая на шаг.       Белёсые брови медленно спустились и сомкнулись у переносицы, сменяя недоумение мрачным осознанием. Альбедо долго молчал, переминая между пальцев маленький пакетик. Сплющил порошковую капсулу внутри, заставляя деформированные половинки разойтись на две части. Порошок просыпался наружу, оседая на полиэтиленовых стенках, Альбедо растирал его, до побеления сжимая пальцы.       Тонкая полосочка замка разошлась, края раскрылись и зеленоватый порошок развеялся по ветру, как прах усопшего. Половинки капсулы полетели в грязь под ногами. Тигнари дрогнул, сдерживая себя от того, чтобы перехватить всё, что осталось от дозы.       – Это не так просто, ты знаешь? – наконец задумчиво спросил Альбедо, высекая каждое слово из чистого льда.       Тигнари совершил усилие и двинулся, отступая на носок. Второй и третий шаг дались с таким же скрипом, он отступал, часто качая головой и сглатывая.       – Нет, нет, – ему чудилось, сколько не отходи, Альбедо не оказывается дальше. – Устроюсь на легальную работу. Откуп есть, я откладывал на будущее. Я в это больше не полезу.       Что-то щёлкнуло почти ощутимо. Альбедо, как сорванный с ручника грузовик, покатился на него, пока что медленно нагоняя трусливое отступление. Напряжённая челюсть, мутная пелена на глазах – Тигнари впервые видел ярость на этом лице.       – Ты меня кинуть решил?       Тигнари малодушно огляделся по сторонам, высматривая свидетелей. Ещё несколько шагов назад.       – Я же перед мусорами засветился и сам деньги крематорию заплатил, я не идиот, – он мельтешил руками перед собой, будто это могло сдуть Альбедо подальше. – Но на этом всё, баста, бабки и стафф отдам Дори сегодня же, я выхожу.       Не дождавшись окончания оправданий, Голд Альбедо рванулся к нему и ухватил за грудки, грубо сминая ткань толстовки. Его лицо оказалось совсем близко, сверкало ледниками на дне глаз. Альбедо не был крупнее или сильнее, но Тигнари знал – десять часов назад он убил человека.       – Не думай, что можешь нажиться на этом и свалить, когда вздумается, парень. Мы с тобой повязаны, ты соучастник, – чеканил он глаза в глаза, под пальцами трещала ткань.       – Бедо, я могила, – заполошно пытаясь отстраниться, Тигнари упирался руками в тело напротив.       – Ты станешь ей, если попытаешься сбежать от меня! – страшным голосом пригрозил Альбедо так громко, как никогда себе не позволял.       – Бедо…       – Ты, блять, принадлежишь мне, ты слышишь!? – впервые за их знакомство Альбедо кричал. – Ты и каждая зависимая задница в этом месте!       Он глубоко вдохнул, пытаясь отдышаться. Он будто сам не ждал от себя таких эмоций: безумие в глазах медленно остывало, но хватка на чужой одежде не ослабевала. Тигнари тоже дышал глубоко, не понимая, как поступить. Вариантов было несколько, и, раз уж он уже воспротивился, сворачивать было нельзя. Загнанный в клетку, он медленно сжимал кулаки и зубы, нутро вяло и позабыто будило спящий характер. Он мог бы ввязаться в драку, и, возможно, даже победить, но что дальше? Ярость человека вроде Альбедо совершенно точно будет иметь серьёзные последствия.       – Даже не думай, блять, сбежать, – почти отдышавшись, продолжил он. – Я тебя везде найду, сучонок. Ты работаешь на меня.       В момент, когда лицо Альбедо оказалось так близко, что их носы соприкоснулись, Тигнари оттолкнул его изо всех сил. Пальцы с треском соскользнули с одежды, между ними снова появилось расстояние в хотя бы один шаг.       Тигнари мёл хвостом из стороны в сторону и слова в голове путались, но поднявшее голову раздражение подтолкнуло его на дерзость. Альбедо выглядел ошарашенным.       – Я работаю на Кхаб, – стараясь говорить спокойнее, обозначил лис.       Альбедо был прав: они повязаны как соучастники. Во всём этом дерьме с телом, от которого они только что избавились, они были равны. Что их связывало? Картель, которым владел отец Альбедо, а сам он даже не занимал никакой должности? Игла, от которой Тигнари отказался несколько минут назад? Осознание подарило прилив сил, о котором он мог только мечтать. Его тело всё ещё труси́ло, но он впервые за несколько месяцев чувствовал, что может противостоять Голду Альбедо.       – Как думаешь, обрадуется твой отец, если узнает, что ты грохнул уборщицу и мусорнулся? – на одном дыхании выговорил он, наступая в ответ.       Лицо Альбедо озарялось новым приливом ярости с каждым словом, но Тигнари не замолкал.       – У вас сейчас не дом, а проходной двор, авось попаду на ковёр к начальнику. Может, он послушает того, об кого хотя бы бычки не тушит…       – Нет у меня отца! – сорвался Альбедо.       Сверкнула ладонь. Щёку опалило хлёстким ударом. Не так больно, сколько неожиданно. Тигнари заткнулся на полуслове, оглаживая краснеющую кожу.       – Ублюдок Зандик сгниёт в тюрьме, я об этом позаботился, – прошипел Альбедо.       Ранее сложенный паззл рассыпался по частям, превращался в мешанину цветастых кусочков. Всё это – и есть его план? Он позвал его в эпицентр падения наркоимперии и заодно подвязал к своему грязному белью, заставляя засветиться перед полицией?       – Ты… это переворот? – одними губами проговорил он, заново восстанавливая события в голове. Альбедо – не невинная овца, он полноценный подельник и достойный наследник, но он здесь, на свободе, у припаркованной машины, купленной на грязные деньги, и с повесткой на свидетельский допрос в кармане.       – Это шантаж, подкуп и насилие, – выплюнул Альбедо. – Никто больше не тронет мою семью.       Тигнари молчал, не поднимая челюсти. В ушах белый шум мешал говорить вслух, к затылку, загораживая солнечный свет, неумолимо подступал поглощающий страх на будущее. Альбедо напротив подступал такой же несдвигаемой стеной. Его голос, не приспособленный к крику, сейчас надрывно хрипел на низких нотах.       – Кхаб теперь мой. Ты мой. И весь Сумеру – тоже мой.                     Район Даэны, наши дни       В районе, заимевшем негласный статус административного, проживали преимущественно бюджетники и пенсионеры, когда-то бюджетниками тоже являвшиеся. Поэтому суета в «старом центре» начиналась с раннего утра: толпы работяг с пакетами набивались в автобусы или добирались до места работы на велосипедах. Тигнари всё ещё не знал время, но, должно быть, минут сорок до начала рабочего дня: толкучка в разгаре.       Он бродил по улице, стараясь не привлекать внимания своей «протокольной рожей», в куртке с чужого плеча, и одновременно высматривал тех, кто не сильно спешил.       Выбор пал на дедулю, миролюбиво подкармливавшего голубей за рядом ларьков у остановки. Неподалёку стояла метёлка, подпиравшая стену. Должно быть, мужчина был дворником, правда, весьма неэффективным.       Ничуть не спугнув наглую стаю голубей, дербанящую куски хлеба по всему парапету, Тигнари подошёл к дедуле и попросил одолжить телефон на один звонок. «Мой хулиганы отобрали» – смущённо оправдался он, потирая затылок. Дед, трактовав плачевный вид гибрида в пользу его легенды, достал из-под куртки древнюю звонилку.       Он занервничал, когда Тигнари отошёл на добрых десять шагов, но тот попытался заверить старика в том, что у ларька с микрозаймами ловит лучше, да и у него нога подвёрнута – не убежит.       За считанные секунды второй номер, который он знал наизусть, был набран на маленьком зелёном экране. Пять долгих гудков наконец сменились холодным голосом на другом конце линии.

      – Да?

– Мел, это Тигнари.       Пауза продлилась пару секунд, но Тигнари они показались вечностью.

      – Неплохо. Где ты?

             Тигнари метнул взгляд по сторонам в поисках любых опознавательных знаков. Дом Сайно прямо за спиной, здесь остановка с расписанием автобусов и названием улицы. – Проспект Чанди, напротив площади.

      – Мент тебя к себе увёз?

      Тигнари осёкся. Мел знал адрес Сайно? Почему Мел вообще знал, кто такой офицер Аффан? – Я уже снаружи. Звоню с чужого номера.

      – Сбежал?

      Тигнари показалось, что он услышал отголосок одобрения в его голосе.

      – Он с тобой что-то сделал?

– М-м, нет? Ему стоило пристегнуть меня к батарее, если он не хотел, чтобы я свалил. Детский сад.       Тигнари хохотнул, взволнованный тем, что почти завершил эту историю. Он действительно выбрался из заточения и сейчас говорил по телефону с Мелом. Ещё немного, и он снова окажется в безопасности. Относительной. В любом случае, Мел должен был узнать первым.

      – Пусть сделает.

– Что?

      – Вернись в квартиру.

      Молчание в телефонной трубке ощущается особенно, не так, как в жизни. Жужжат незримые провода, тихие помехи выдают возраст динозавра, с которого звонит Тигнари. Он ослышался из-за них, не так ли? – Ты о чём? Я говорю, я на улице. Если пришлёшь машину, подъеду на базу.

      – Мне не нужно, чтобы ты был на базе. Мне нужно, чтобы ты вернулся

в квартиру Сайно Аффана и разузнал для меня что-нибудь интересное.

– Он не хранит ничего дома, я уже всё проверил. Ноутбук запаролен, может, что-то в ящиках, но голыми руками не вскрою.

      – Ну так заставь его

что-нибудь забыть.

      Раздражение в голосе пробивается сквозь помехи.

      – Это не тяжело. Он тобой одержим.

– Чего?       Тигнари кажется, что белый шум заливается в уши напрямую из старого динамика. Слова Мела не имеют никакого смысла.

      – У Сайно Аффана поехала крыша из-за тебя. Воспользуйся этим.

      Как бы Тигнари не пытался себя обмануть, слова Альбедо он разбирал прекрасно. – Я тебя не понимаю.

      – Не включай дурака. Он почти достал тебя из колонии, набился в офицеры по УДО, забирал твою сестричку из школы. Я все знаю.

      Кончики пальцев онемели, телефон плавно заскользил вниз.

      – Это от него я откупил тебя два года назад. Видимо, зациклился на тебе. Подставься, усыпи бдительность. Мне нужно знать, как он вышел на лабораторию и кто выдал ему ордер на эту операцию. Это все ужасно не вовремя.

      Он зажмурился. Широкие плечи, пепельные волосы, усталый взгляд. Образ Сайно на обратной стороне век шёл помехами, такими же, как в трубке. Подёрнутое полотно рисовало на месте глаз мигающие огоньки камер слежения из допросной комнаты. – Что ты имеешь ввиду под «поставься»?

      – Опёнок, мне всё равно, как ты это сделаешь. Он ебанутый – сыграй раскаяние, разжалоби грустной предысторией, разведи ноги. Мне нужна инфа.

– Я не сплю с мужиками!       Дед в трёх метрах от него выронил кусок батона на землю. Голуби, заурчав, взметнулись плавной волной, но тут же слетелись на новую кормушку. Хлопанье крыльев и звуки птичьей драки позволяли отвлечься от новой тишины в телефонной трубке.

      – Разве? Я думал, тюрьма многому тебя научила.

– Да пошёл ты нахуй!       Его накрывало с каждой репликой, голос поднимался, Тигнари уже не замечал, как кричал в трубку. – Схуяли я должен это делать!?

      – Работа у тебя такая – делать, что я говорю. Не будь бесполезным. Тебя выперли из академии и дважды поймали. Ты теперь несчастливый талисман. Если не пригодишься на воле, я тебя в колонию верну. Тебя там ждут.

– Альбедо!       Гудки.       Тигнари чуть не расшибил телефон об асфальт, вовремя останавливая руку. Был бы свой – обязательно. Старик шуганулся от протянутой трубки, как от огня, перепуганно пятясь от разозлённого лиса. Тигнари был слишком зол, чтобы разрешать недопонимание. Опустил трубку на землю, у толпы голубей, и ретировался с открытой улицы.       Дом Сайно всё ещё позади. За полосой клумбы с неаккуратной растительностью и полупустой парковкой. С торца – пожарная лестница, добротная, широкая, удобная что для побега, что для незаконного проникновения.       Тянет ли это на статью, если полчаса назад Тигнари вышел оттуда тем же путём? Об этом думать гораздо приятнее, чем о том, куда его загнал телефонный разговор с Мелом.       Впереди – эшафот, виселица высотой в четыре этажа. Он надеется, что успеет сам обмотать свою шею бечёвкой и выбить пол из-под ног. Прежде, чем палач вернётся из участка.