Тяжёлые

      Меня воспитал старый пёс по имени Сайрус.       Я говорю “воспитал”, а не “вырастил”, потому что в моей жизни между этими понятиями проявилась огромная разница.       Вырастил меня Детский дом №6. Если быть точнее, его уличные порядки внутри холодных, покрытых побелкой стен. Воспитатели (от слова “воспитывать”, кстати) в жизни нашей участвовали довольно косвенно. Дети любили обсуждать, что это, на самом деле, только их конкретную группу не жалуют. А остальным, конечно, поют колыбельные, возят в магазины и кормят сосисками с макаронами, а на макаронах обязательно сыр – на тёрку натёртый.       В детском доме я был с четырёх или пяти лет (доподлинно неизвестно) и успел побывать во всех возрастных группах. В четырнадцать стали закрадываться подозрения, что колыбельную я так и не услышу.       Тогда же я встретил Сайруса.       То есть, я видел его и раньше. Он был полицейским, который постоянно вился у детдома. Ребята помладше верили, что он расследует суперсекретное преступление, совершённое в наших стенах, и, конечно, придумали порядка двадцати своих версий. Старшие группы уверенно заявляли, что он просто трахается с директрисой.       Когда я поступил в седьмой класс, он появился в нашей общей комнате и попытался поговорить о нашем будущем.       Конечно, дело было гиблым. Кто из беспризорников государственного детдома захочет говорить о своих мечтах и чаяниях чужаку, ещё и “мусору”?       Сайно Аффан, тихий мальчишка, даже не знавший, когда его настоящий день рождения, захотел.       Большая часть воспитанников детдома лишилась родителей в результате трагедии. Гражданская война, взрыв, убийство в подворотне, стрельба на улице. Я подумал, что и мои родители погибли как-то так. Если бы я был полицейским, я бы смог всех спасти, и тогда государственного детского дома №6 просто бы не существовало.       Смотря на живого, настоящего Сайруса, в погонах и с пистолетом, я почувствовал, как во мне что-то зажглось. Как будто дома очень давно никого не было, но внезапно в самой маленькой и дальней комнате зажгли керосиновый светильник.       Из детдома он меня не забрал. Хотя, признаюсь, я мечтал об этом очень тихо и отчаянно. Но он зачастил в моей жизни, иногда забирал под свою ответственность, катал на служебной машине, травил байки, которым я безоговорочно верил, и, что самое главное, давал надежду. Он бы и не заикнулся о том, чтобы я мог называть его отцом, но я быстро окрестил его в своей голове именно так. Мне не нужно было много. На Сайрусе были погоны майора наркоконтроля, и я решил для себя, что я либо присоединюсь к нему, либо умру.       Признаюсь: не религиозен. К вере нас не приобщали. Но верю, что это была судьба. В двадцать лет, ещё курсантом, я получил форму.       Меня воспитал старый пёс по имени Сайрус, и, став его щенком, я понял, что суть всей моей жизни – это погоня за добычей.       Когда я только начинал служить, всё, чем я занимался – арестовывал мелких барыг с городских обочин. Они, как голуби в мегаполисе, летающие крысы, были не пуганные, разве что сами не шли в руки. Настоящее раздолье: я чувствовал себя высшим хищником. Много месяцев я ловил их пачками, без устали мотаясь между точками. Водилы автозаков меня ненавидели: работали они только на мои смены. У Сайруса был сын моего возраста. То есть, он был бы моего возраста, если бы не умер раньше. Именно смерть подростка от метамфетаминовой зависимости привела старого пса в этот отдел. У меня не было печальной истории. На самом деле, я бы с одинаковым упорством ловил любых утырков. Но наркоконтроль обнажил мой талант. Неогранённым алмазом меня называли даже те, кто давно не сражался за закон и справедливость – почти весь отдел наркоконтроля ходил под картелями и бандитскими группировками.       Мне даже не нужна была собака. Обострённая интуиция, дар или проклятие – я не знаю. Я просто знал, в какую дверь зайти, какую сумку осмотреть, я знал, в какой комнате поднять весь паркет.       Ещё нигде я не чувствовал себя настолько на своём месте. Вскоре я наконец остановился от бесконечной погони для короткого перекура и наконец разлепил глаза. Я увидел: улицы не пустели. Наркотиков не становится меньше, молодых ребят затягивает в индустрию отбойным течением: старые садятся, новые появляются, старые выходят, и круг продолжается. А я вырабатываюсь. Бесконечно кручусь, всё никак не могу ухватиться за собственный хвост.       Тогда я стал с ними разговаривать. Большинство дилеров не держало язык за зубами, даже если очень пыталось. Мне не нужно было прибегать к зверствам, чтобы они кололись, как сухие орехи. “Зяблики” – так они называли мелких барыг, сдавали птиц покрупнее и “яков”, жирных курьеров. Я пробирался по этому дереву вглубь ствола и перестал обращать внимание на мелочь.       Я получил первое предупреждение, когда, кажется, дёрнул за особенно длинную ветку. От своих же: мне дали понять, что я лезу не в свою весовую категорию. Я дал понять, что за мной не заржавеет доложить о коррупции, куда надо. На том и порешили.       И я, наивный слепец, с трепетом в сердце побежал продолжать своё бравое дело.       “Унуты” – координаторы и начальники среднего звена. Их почти не встретишь на улицах и в злачных заведениях, они по большей части трезвенники и вообще редко выглядят, как люди из сферы. До поры до времени я даже не знал, что такая должность существует. Но, допрашивая тружеников нижнего звена, их крышу и крышу крыши, я слышал всё больше знакомых кличек, картина сладывалась, нити пересекались и вели в одном направлении.       В один момент всё вокруг задышало одним именем: “Опёнок”.       К тому моменту, как я услышал об этом парне из каждого чайника, как каждый барыга раскололся на его имени, я всё ещё не знал, как он выглядит. Молодой гибрид, как-то просочившийся в “СГАН” – это всё.       Я сразу понял, когда увидел его.       Невыносимо образцовый студент. Второй курс – понятно по розовому бейджику на груди. Группа студентов обвила его с искренним раболепием в лицах, наблюдают, как распекает кого-то из компании звонким, строгим голосом. Я едва слышал детали, но из-за интонации почти стало стыдно самому. Белая рубашка на нём мокрая, почти прозрачная: сентябрьское солнце не жалело брюнетов. Рукава закатаны до локтей, предплечья у него тонкие и незагорелые. В этой детали не было необходимости для моих заметок, но образ задержался в голове надолго. Тогда я не знал, во что всё это выльется.       “Телосложение субтильное, раса гибрид, подгруппа лисья (?), волосы чёрные, средней длины” – не глядя, чёркал в блокноте, про себя фоном шли подробности, которые в рапорт включать не стоило. Он был не просто симпатичным – притягательным, и это резало глаза, потому что я знал, что он из себя представляет. Очередной язвенный нарыв на больном Сумеру, гниль героинового разложения.       Тигнари Тейдж-Аррар. В СГАНе учились порядка двухсот гибридов на десять тысяч студентов. Пересмотреть их личные дела заняло ещё меньше времени, чем ожидалось: образ Тейдж-Аррар плотно въелся на подкорку.       Возраст, адрес, семейное положение: за милю воняло сторонним вмешательством. В двадцать один год уже являлся опекуном подростку человеческой расы, к тому же, на свой возраст он не выглядел. Я нашёл один привод в полицию на пятнадцатилетнего подростка с другой фамилией, но тем же именем шестилетней давности. Разумеется, из Вестсайда. Мальчишка приехал на заработки из гетто и недурно закрепился.       Я копал под него неделями и тогда ещё был уверен, что работаю в рамках служебной задачи. Мной двигал тот же огонь, что и раньше: я хотел перекусить его горло и швырнуть к горе остальных обезвреженных целей. Соцсети, старые архивы Вестсайда, показания арестантов – я записывал в досье все рациональные факты и пялился на обыкновенные фотографии, не в силах объяснить себе, зачем это делаю.       Все дороги вели к Тигнари Тейдж-Аррар.       Его знал каждый калека в моей допросной и каждый умирающий героиновый наркоман в последнем притоне, он светился на камерах видеонаблюдения в нехороших районах и садился в машины с номерами, занесёнными в базу данных наркоконтроля. Мне казалось, я начинаю сходить с ума, потому что Опёнок был везде.       Он продавал зохру – бич поколения – богатеньким деткам с коммерции в СГАНе и держал под собой огромную сеть угашенных идиотов, которые сдавали его, не моргнув глазом. Это раздражало. Он не скрывался, не бежал и не чувствовал, как я подбираюсь всё ближе к его спине. Вёл себя так, будто ничего не боялся. Будто его работа – заполнять таблицы в экселе, а не плодить наркоманию на улицах.       Я мог бы его арестовать. Тейдж-Аррар возвращался из университета в 16:15 по понедельникам и средам, в 15:30 в остальные дни, выходил на работу в 19:45 и возвращался в период с четырёх до шести утра. Я знал, как звенит его связка ключей, когда он доставал её перед дверью подъезда, знал, в какую школу он ходит на собрания к своей падчерице, знал с точностью до пакетика и купюры, что и в каком количестве он носит в своей сумке. Знал, что у него больная шея, и, если он держит её неестественно прямо, значит, сегодня было много сидячей работы. Я знал, сколько сумерианцев сели в тюрьму, сколько сторчались и сколько погибли в невыносимой ломке только потому, что в их жизни появился Тигнари Тейдж-Аррар. Я знал, что у него, в отличии от меня, есть слезливая история – и она поступила в шестой класс в этом году.       Существенные доказательства появились в папке на моём столе ещё несколько недель назад. Когда среди них появилась запись с камер видеонаблюдения из бара, на которой он лично передаёт хозяину заведения партию зохры, пора было врываться в его квартиру. Я мог сделать это ещё на этапе левых фотографий, на которых он засветился рядом с Дори "Джинн" Сангема-бай.       Я не арестовывал. Мне казалось, я имею недостаточно. Мысль о том, что он может выкрутиться из моей хватки, когда я прижму его к стенке, не давала мне спать по ночам. Я подъезжал на разных машинах и смотрел, как он обедает в кафетерии. Как идёт домой с занятий, с кем общается.       Он не прогуливает пары, заказывает рис с овощами, шнурки на его правой кеде постоянно развязываются.       Когда я пришёл домой и понял, что всё, чем я занимался на работе – это Тигнари Тейдж-Аррар, меня это обеспокоило. Десяток фотографий с разных ракурсов на стене моего кабинета смотрели на меня осуждающе.       У Тигнари молодое лицо и морщина между бровями. Его фото из личного дела СГАНа, с первого курса, отличается от остальных. Красные белки и впалые щёки – я видел сотни таких лиц. Мне не нужно даже смотреть в результаты анализов крови из частной клиники полуторагодичной давности, чтобы узнать, что он плотно сидел на бутиратах на первом курсе.       Я всматриваюсь в недавнюю фотографию и думаю, что сравниваю оттенок кожи и адекватность взгляда. Но я, конечно, просто смотрю. Обкарнанные волосы он стрижёт дома – не ходит в парикмахерскую, миндалевидные глаза, огромные раковины ушей. Я потратил пару вечеров в акаше, чтобы прочесть всё о народности валука-шуна. Не лис, а фенек. Древний народ, перемешанный с тигнарийцами и смежными гибридными группами, неясно, откуда взялся и как осел в Вестсайде. Потерял более пятидесяти процентов численности на последней гражданской войне.       Это белое пятно в его биографии тоже мешало мне спать. Многие архивы гетто погорели, многие не были оцифрованы в акашу. Всё, что я смог нарыть – сведения о матери из военного реестра.       На самом деле, практически всё о Тигнари Тейдж-Аррар мешало мне спать.       В переулках мегаполиса следить труднее всего. Я не мог наблюдать из машины или тупить в телефоне неподалёку. В такие авантюры ребята из отдела предпочитают не соваться вовсе, слишком велика вероятность получить перо под рёбра и вытечь за мусорными баками.       Я курю на балконе опечатанной квартиры на первом этаже, в которую проник, незначительно превысив полномочия.       Опёнок должен появиться с минуты на минуту. Из-за угла выворачивает, почти выбегает парень, завёрнутый в куртку с капюшоном. По походке вижу, что не он. Тигнари появляется в переулке полминуты спустя, нагоняет спутника и задорно хлопает по спине, приобнимая, как старого товарища.       – Я тебя обыскался, дружище. Так быстро бегаешь, спортсмен что ли?       – Б-бля, как ты…       Я вижу, как Тигнари держит его за шею через капюшон совсем не по-дружески.       – Ты случайно прихватил чужое, – негромко говорит он всё тем же непринуждённым тоном. Но я слышу. – Сейчас выйдем на проспект, ты сядешь в машину и поболтаем тет-а-тет, ладно?       Он указывал в сторону улицы, но я уже знал модель, цвет и номера машины, какой уголовник в ней сидит, и даже знал, что второй парень – однокурсник Тейдж-Аррар, один из его клиентов.       Месяц назад я видел, как Тигнари вербовал его в кафетерии. Мальчишка – сын депутата городской думы, подающий надежды атлет. Был бы им, если бы не слил на зохру четыреста тысяч моры за двадцать дней.       – Я отцу позвоню, – голос сильно дрожал.       – Так я тоже позвоню, – Тигнари закивал головой. – Поговорим о твоих вечеринках на яхте и фотографиях с сыном ректора.       У меня хорошее зрение. Я смотрю на хищную улыбку на лице Тигнари и что-то внутри вскипает. Когда он говорил со своей падчерицей по телефону, он улыбался робко и чисто. А сейчас он похож на хищника в родной среде обитания.       Тигнари Тейдж-Аррар должен был стать апофеозом моей карьеры. Он собрал в себе всё то, что я ненавидел, что преследовал и выжигал с улиц. То, что я должен был искоренить ценой всего: он барыга, вымогатель и шантажист. Он продаёт и покупает, он ходит по улицам на своих двоих и улыбается, игнорируя запах разложения. Он привлекает новые лица, прекрасно зная, куда деваются старые. Он смеет жить, убивая. Тигнари Тейдж-Аррар – узкий переулок без фонарей, порошок зохры в пакетике и сверкающие в темноте глаза. Он – тот хвост, за которым я так отчаянно гнался все годы в полиции.       Мне не жалко этого мальчика, сына депутата. Теперь он – безликая часть дела о Тигнари Тейдж-Аррар, ещё несколько строчек в подробнейшем отчёте. Я записывал всё, что видел. В какой-то момент знать о Тигнари стало частью моей рутины. Я знал, когда он завтракает, когда сидит на паре по химической технологии и когда спит. На первой странице не то отчёта, не то досье, в столбик, я записывал статьи, по которым уже могу посадить его в тюрьму. У парня накапало лет на десять-двенадцать. Я был уверен: посажу его и мир станет чище настолько, что я наконец смогу спокойно вдохнуть.       Этот вечер – десятый, двадцатый по счёту, когда я мог бы увезти его в участок. Прямо на глазах его коллег, перед тонированными стёклами скрутить в узел и втолкнуть в свою машину, припаркованную не так далеко.       Я бы прижал его к столу в допросной и заставил трястись в страхе. Наркоторговцы – трусливый народ. Смелых сразу загребают в бандиты, так работает система распределения неблагополучных районов.       Таких сначала доводишь до истеричного плача, потом бросаешь кость о сделке со следствием, обещаешь безопасность для семьи и защиту в тюрьме. Никто не держится. В криминальном Сумеру нет культуры общности и смертельной преданности. Работать в Инадзуме или Фонтейне было бы намного тяжелее.       Я бы сломал ему нос и пару рёбер. Это было бы некритично, но достаточно больно, чтобы он запомнил меня и видел в ночных кошмарах. Он бы согласился на сделку – конечно, он бы согласился. Ему было, что терять.       Где бы я ни видел Тигнари Тейдж-Аррар, бесперебойная сирена заглушала мои мысли и гнала вперёд: “ФАС”. Перед дверью его подъезда: вжать лицом в доску объявлений, щёлкая наручниками; в университете: вокруг было бы слишком много людей и пришлось бы чётко соблюдать регламент, но мне было бы особенно приятно развеять его тошнотворную маску по ветру перед целой толпой его воздыхателей.       Когда в четыре часа утра я смотрел, как он принимает партию марихуаны у побитого пикапа и пересчитывает толстую пачку синих тысячных купюр, я чуть не сорвался. Он шуршал купюрами, как заводная машинка, через его руки проходили сотни тысяч в день и он всегда делал этот блядский жест с облизыванием большого пальца. Я мог бы арестовать его и ещё двоих яков, прострелить колени всем троим, и, может быть, мне стало бы легче.       На следующий день эти наркотики пошли в оборот, попали к людям, а я так ничего и не сделал.       Когда в свой редкий выходной я проснулся от сильного похмелья в чужой постели, я понял, что, кажется, потерял контроль над ситуацией.       Постель принадлежала миленькому парню с тёмным каре и хитрыми глазами. Он звонил потом, но я решил держаться подальше. Переспать с ним снова и сболтнуть чужое имя, потому что мысли забиты под завязку бесконечным досье? Унизительно.       Пока ехал домой в такси, карман брюк оттягивала записная книжка. Я пролистал её и окончательно убедился в том, что попал.       Рост – 174 сантиметра без ушей, с ушами – 189. Вес – 70 килограмм, параметры… пока не знаю. Хронических заболеваний нет, чист шестнадцать месяцев. Неоконченное высшее, купленный аттестат вестсайдской сгоревшей школы. Идёт на красный диплом в “СГАН”. Домашний адрес – улица Швемиль, дом 21, восьмой этаж, 129 квартира. Тяжело больная приёмная дочь ходит в среднюю школу Чакрам, стоит на учёте в Бимарстане у лучшего онкохирурга региона.       Горбится. Не любит сладкое. Нет друзей. Прячет наркотики в сумке под одеждой.       А через два дня меня уволили.       Красиво назвали это “бюджетным сокращением”. Вызвали к полковнику, а там – подписанная бумажка, собирай пожитки, сдавай китель и проваливай. Сделать уже было ничего нельзя.       Сайрус предал принципы и пошёл на немаленькую взятку. Не знаю, о чём он думал. Обо мне, судя по всему. Меня перевели в сыск с понижением в должности. Дело Тигнари Тейдж-Аррара закрыли, документы изъяли.       Если бы я арестовал его днём раньше.       Ничего бы не изменилось. Меня бы всё также турнули, может, и в сыске бы не оставили, а утырок вышел бы на следующий день.       Но я бы успел хорошенько его отмудохать. За всё хорошее.       Аль-Хайтам – хороший товарищ. В своеобразном ключе. Мне просто необходимо держать рядом кого-то, кто не боится говорить честно. Например, когда у меня шарики за ролики заезжают – для меня это очень вредно. О Тейдж-Аррар аль-Хайтам предупредил меня ещё в самом начале.       А ещё аль-Хайтам работал в архиве.       – На этом ящике написано “подлежит уничтожению”, а не “документы для личного ознакомления офицером Аффаном”.       Гундит он, правда, не в меру. Я знаю, что он не сдаст меня.       Я служил Сумеру верой и правдой всё это время. У меня есть право на… небольшую слабость.       – Я это заберу.       Аль-Хайтам смотрит, как на тяжёлый клинический случай, и не двигается со своего насиженного места.       – Как ты проходишь ежегодное психиатрическое обследование?       – С почётом и справкой.       – Не натвори глупостей.       Фотография Тигнари Тейдж-Аррар из личного дела смотрела на меня и насмехалась.       Я вытащил её из папки и метнул на стол, откидываясь в кресле.       Мне было семь, когда я решил пойти в полицию, и четырнадцать, когда я выбрал наркоконтроль. Сейчас мне двадцать шесть, и я как та овчарка, которую проводили на пенсию в прошлом месяце. Служебные собаки чахнут без работы.       Я переловил столько этой гнили, что стал слышать на улицах своё имя. Ко мне боялись попадать на допрос. Изъятая под моим началом наркота всегда сжигалась под моим же надсмотром.       Я был лучшим, ясно? Со стороны Голда Альбедо было очень предусмотрительно списать меня со счетов сейчас, потому что я и до него бы добрался. Я бы перегрыз глотки каждому члену “Кхаба”.       На часах 16:15. Тигнари Тейдж-Аррар возвращается домой с учебы.       Я на новом рабочем месте, смотрю на его лицо и думаю о том, как сильно мог бы его разбить. У него даже не было матери, которая могла бы его не узнать.       Мне запретили вести любые дела относительно деятельности этой швали. Следить за ним, допрашивать его нариков, дело было даже не столько в Тигнари, сколько во всех наркотиках Сумеру. Меня это теперь не касалось.       Личного кабинета меня лишили, на этаже больше не было кофеварки, а на погонах у меня стало на одну звезду поменьше. Ещё окна теперь выходили не на парк, а на внутреннюю парковку.       Очень быстро со стороны получилось сформировать новое мнение об отделе наркоконтроля. Крайне значимое для страны подразделение. У него было так много денег из-за огромных взяток. А звания мне в мой третий десяток на голову сыпались потому, что я не поднимался выше поимки обычных зябликов. Это иллюзия деятельности. Безопасная служба.       Также быстро получилось понять, что Тигнари из головы волшебным образом никуда не денется. Когда я обнаружил себя на лавочке неподалеку от его подъезда с банкой безалкогольного пива в 5:45 утра, в голове раздался тревожный звоночек. Голосом аль-Хайтама, как всегда.       Кажется, это не очень нормально.       Погоны остались дома, я в столетней сайрусовской куртке, делаю вид, что занят лентой в акаше неработающего сенсорного телефона. Такой же уставший работяга после ночной смены, как и возвращающийся с работы наркодилер.       Он долго копался в карманах перед подъездной дверью: в джинсах, задние и передние, ветровка, барсетка на груди.       Что, забыл ключи?       Немелодичные гудки домофона разрывали утреннюю тишину, во дворе ни одной живой души кроме нас двоих. Он набирает ещё раз, и ещё раз.       Я смотрю в чёрный экран смартфона-кирпича и сжимаю его так, что защитное стекло жалобно трещит.       Что, собственно, изменилось?       Я могу сделать всё то же самое. Только без задержания.       Кричит ли он, когда нужна помощь, или терпит, потому что не хочет полиции? Проститутки, воры и наркодилеры никогда не снимают побои. Он вырывается? Не вырвется, если я хорошенько приложу его головой о металлическую дверь. Он боится или угрожает? Унуты не носят при себе огнестрельное оружие, но у него может быть нож.       Убивал ли он кого-нибудь? Я в этом сомневаюсь.       Он мог бы убежать. Правда мог бы – у жителей гетто ген бега в крови, а мне двадцать шесть и у меня никотиновая зависимость. Но для побега нужно заметить и обернуться. А Тигнари месяцами не замечал, как я стою прямо за спиной.       Знаете, почему домашним псам нравятся игрушки-пищалки? Этот звук заменяет им предсмертный визг жертвы. Поэтому они готовы трепать несчастную резиновую курицу, пока шея не оторвётся. Всё, чего я хотел в тот момент – предсмертный писк Тигнари.       Я долго прикидывал размеры. Одной моей руки хватило бы для того, чтобы удержать две его, и второй – для того, чтобы выбить из него всё дерьмо.       Я хотел растерзать Тигнари Тейдж-Аррара во всех доступных нашему богатому языку смыслах.       Двор пуст. Тигнари давно зашёл в подъезд.       Мне нужно посетить моего терапевта.       Доктор Сетос – квалифицированный мозгоправ. Я думаю, что все деньги, которые я должен был получить от государства до восемнадцатилетия, ушли на его услуги, потому что впервые я попал к нему на приём в семь лет.       Ничего серьёзного. Я не псих. Меня мучали сильные головные боли и ещё пара странных симптомов, с которыми ни один врач из Бимарстана справиться не мог, а потом объявился доктор Сет и стало… терпимо.       Попробуйте поработать в полиции. Те, кто не пользуются помощью, очень мужественно и самостоятельно спиваются к тридцати.       Квартиры-шприцы, заваленные дерьмом, мусором и телами. Живыми, но телами – зомби в чистом виде. У них гниют ноги и чернеют вены, вздуваясь толстой проволокой под кожей. Если кто-то помер в такой квартире, он так и остаётся превращаться в тошнотворную чёрную лужу. Вокруг него ползают черви и наркоманы, покрытые язвами, вонь стоит такая, что проблеваться лучше на входе. Потому что нет предела мерзости – всё равно вывернет. Даже если не ел перед выходом, даже если служишь двадцать лет.       Хуже всего, когда мы находили там детей. Похожи на мышей, пугливые и серые, больные и уродливые. Наркоманы с рождения – первую дозу получили ещё в утробе матери, здесь же, на пропитанном рвотой матрасе. Мы забираем их в специальные учреждения, но я знаю, что у них нет будущего.       Подпольные операционные, где “хирурги” режут конечности кухонным ножом. Героиновый наркоман не пойдет в больницу, когда пальцы ног сжирает крокодиловая гангрена. Он сюда пойдёт, к местному врачевателю, такому же наркоману, только с паяльником. Вёдра с ампутированными пальцами, окровавленными тряпками, запах спирта мешается с горелой плотью.       Девочку однажды нашли… Хотя нет, всё ещё не могу об этом. Её отец наркоманам за дозу продал. Сильно рыдал потом. Меня тогда отстранили от службы на месяц, я сильно на него сорвался.       Ты после такого с людьми нормальными общаться уже не можешь. Только с такими же, как ты, с башней съехавшей. Мой предел – интрижки на ночь, там не до разговоров.       Сказать спасибо за то, что я могу поддерживать базовый диалог, стоит как раз доктору Сету. Я продолжил его посещать в юности, и, когда пришло время выбирать рабочего терапевта, снова пришёл к нему. У него была широкая квалификация. Из-под его руки выходили справки для работы о том, что очередной год я держу крышу в узде.       Даже когда сам я, откровенно говоря, начинал сомневаться.       У доктора были пронзительные зелёные глаза, и говорить в них было просто. Я просто вываливал всё, что на душе, как под гипнозом: так легко становилось и невесомо, и в голове пустело.       Доктор слушал спокойно и никогда не говорил вещей вроде “о, ужас!” и “вы что, ненормальный?”. Это, наверное, все врачи себя так вели, но всё равно было приятно и спокойно. В моей голове всегда такой галдёж: начинаешь ценить, когда человек способен всё это выслушать и сказать тебе, что ты здоров. Просто нужно поспать, поменьше налегать на кофе и взять пару дней выходных.       – Я, наверное, могу причинить вред этому парню, – сокрушаясь, подвёл итог я на последнем сеансе.       – Вы не сделали этого, когда могли, – доктор всегда смотрит снисходительно.       – Мне до сих пор очень хочется.       – Вы зря беспокоитесь. Этот молодой человек поспособствовал потере работы вашей мечты. Я не скажу, что желание причинить ему физический вред экологично и нормально, но оно объяснимо и распространено. В этом нет ничего особенного.       – Док, я веду себя, как маньяк.       – Сайно, – он слабо улыбнулся. – Не жертвуйте тем, что осталось от вашей карьеры. Возьмите выходной, и вот…       Он тянется за формой с полочки под столом и чёркает ручкой.       – Это.       Меня выпроводили с очередным рецептом на трамадол. Честно – легче не стало. Но это в моей жизни часто.       Я искренне пытался следовать предписаниям врача.       Почти два года миновало. За это время я научился грамотно чередовать алкоголь и трамадол так, чтобы не оставаться с мыслями наедине и выполнять свою работу. Были, конечно, неудачные попытки. Меня отстраняли ещё пару раз. Переход в сыск дался нелегко.       Я не маньяк – даже психиатр подтвердил. Я не думал о грёбаном Тейдж-Аррар девяноста девять процентов времени. Мне было, чем заняться, у меня, вообще-то, есть работа.       Я не думал о грёбаном Тейдж-Аррар девяноста девять процентов времени, пока он не подошёл ко мне сам около шоколадницы в мой выходной.       Два года работы с гневом, два года седативных, два года беспорядочных половых связей и попыток выжечь произошедшее смесью текилы и абсента, и эта блядь из гетто прикуривает от моей сигареты и называет чужим именем. Я даже не сразу поверил, что он реальный. Почти позвонил доктору.       Самым большим достижением в моей жизни я считаю то, что я не убил его в том подъезде. Да, такие теперь лавры у бывшего старлея наркоконтроля.       Его больная – я помню – шея была прямо в моих руках, и мне так хотелось её переломать, больше, чем дышать. Он что-то пыхтел подо мной, а я только и мог думать вот об этом – подо мной. Первое, что он мне сказал – не Рейзору, уголовнику, за которого он меня принял, а мне – “Сука”. Мне тоже много чего хотелось ему сказать, но, я боялся, если у нас завяжется разговор, я с собой не совладаю. Позже, копаясь в своих воспоминаниях, половина произошедшего и так оказалась в густом тумане. Я действовал под большим аффектом. Когда он вырвался в квартире, у меня упало забрало и, клянусь, как я вообще не перешёл черту?       Я посадил его – конечно, я его посадил. В тот вечер я крупно это отпраздновал, позвал Сайруса в бар. Он радовался больше меня, потому что думал, что меня наконец отпустит. Меня не отпускало день, неделю. Я приходил к ушлёпку на свидания, он приходил ко мне во снах. Если бы он не был фигурантом дела, которое я вёл, мне бы не дали разрешение, так что я пользовался возможностью по полной.       А потом… потом всё пошло вверх дном. Не спрашивайте.       Я думал, что мне полегчает от того, что я воздам ему по заслугам, засуну в колонию. Но я приходил, видел его подбитое лицо и только больше бесился каждый раз. В тюрьме было не так много осведомителей, я почти не знал, что с ним происходит, и мог только читать по его поведению: с каждой неделей всё становилось хуже.       На грани увольнения и даже статьи я был, когда подкараулил надзирателя из тюрьмы после службы и избил его до полусмерти. Я постарался, чтобы он больше не смог пользоваться своими руками так, как раньше, чтобы совать их в чужое бельё. Он меня, кажется, узнал, но мы плодотворно поговорили с ним перед тем, как я его отпустил.       Без аль-Хайтама контролировать себя стало тяжелее. Он пропал, и я давно не работал на износ столько месяцев подряд. Неприятно признавать, но, когда в деле замешаны близкие, всё-таки, ишачишь усерднее.       Я привык, что он может меня отрезвить. Но настоящий аль-Хайтам сменился всего лишь эхом в моей голове: он только потешался и не помогал. Тигнари не хотел сотрудничать, а мне больше всего на свете захотелось за что-нибудь смягчить его наказание. Один шаг навстречу и я бы вытащил его.       Вытащил – чтобы что? Я просил вас не спрашивать. Два года и мне почти удалось забить на это, но сейчас я снова задавал себе вопрос: какого чёрта мне отпускать то, что мне нужно, если я могу просто забрать?       Я совсем не планировал быть настолько жутким, чтобы вламываться к девочке-подростку ночью. Я не псих.       Это не было незаконным проникновением – у меня были ключи, и, вообще-то, это Тейдж-Аррар попросил принести ей лекарства. Как выяснилось, некоторые из них не продают несовершеннолетним.       В общем, я хотел просто оставить их на столе, но получилось то, что получилось: я забирал Коллеи со школы и присматривал, чтобы люди Мела не вытворили какую-нибудь глупость. Я получил бумаги на неё на следующий день после задержания и в первой же графе красовался “Государственный Детский Дом №6” в качестве места переоформления. Так что я сделал всё, чтобы она туда не попала. Только такой радости не хватало больному ребёнку.       Она хорошая девочка. Светлый и чистый ребёнок. Неудивительно, что на лице Тейдж-Аррар возникало это выражение, когда они говорили. Пока я заботился о ней, я всё больше думал об Опёнке в этом ключе. Конечно, я знал, что он занимается этим ради неё: у них всегда были причины. Но одно дело знать, и совсем другое видеть своими глазами.       Я смотрел, как смягчается его лицо, и всё меньше хотел его разбить. Я был бы не против, чтобы чьё-то лицо смягчалось также, когда этот кто-то говорил со мной.       Я знал всё о распорядке дня Тигнари и его криминальной поднаготной, но, узнав, как он называет свою падчерицу “котёнок”, почувствовал, что влез во что-то слишком личное. Стало немного стыдно и много завидно, и я думал об этом пару недель кряду. Ничего так и не понял кроме того, что запутался в край.

***

      В квартире необыкновенно свежо. Я даже застыл на пороге, оглядывая коридор и проверяя: этажом не ошибся?       Пока проверял, заметил одиноко стоящие у стенки берцы. Когда уходил, рядом с ними оставались расшнурованные кеды Тигнари.       С тяжёлым вздохом разуваясь, я уже смирился с тем, что парень сбежал, даже не прикрыв за собой балкон: правда, в квартире почти холодно.       Свет выключен. Приставка, естественно, молчит: уверен, даже не включал.       На кухне банка посередине стола. Я подошёл ближе с большим недоумением – у меня вообще есть банки дома?       Воды до краёв, сверху крышка, а внутри – осколки градусника, шприц и пузырьки ртути на дне.       – Бестия.       Надеюсь, никто не залез через распахнутый балкон. Сколько часов назад он слинял? Так и знал, что он что-то вытворит, но не мог же я вынести из квартиры вообще всё. Я слишком далёк от его химического гения, чтобы предугадать, что он мог бы вытворить.       В спальне распахнутые шторы и непривычно светло – я поморщился. Восходящее солнце било в глаза, плёнка со стекла сорвана. На балконе пепельница с кашей из сигаретных фильтров. При взгляде на распахнутую пожарную дверь, через которую слинял Опёнок, неудержимо хочется курить. Я поддался на пару минут.       Пол ледяной, ветер в морду дует, удовольствия мало. Надо думать, где вылавливать придурка. Внизу люди куда-то спешат – я особенно не вглядываюсь. Даже если он где-то там, я его не догоню.       Дверь закрывается с горем пополам, только если всем весом навалиться и нижний правый угол прижать ногой, но не слишком сильно, а то там петли гнилые. Надо стеклопакеты поставить, наверное. Если эта древность выдержит такую роскошь. Дому лет сто пятьдесят. Лучше, чем ничего – многие из детдома до сих пор жильё ждут, я пробивал по базе.       Надо кабинет проверить. Не знаю, зачем Тигнари градусник разбил, но явно не для косметического ремонта. Если вскрыл ящики, мог до черновых отчётов добраться.       Ящики на месте, стол нетронут, груша висит. На полу, у дивана, спрятав лицо в коленях сидит Тигнари, которого я почти отправился вылавливать по городу. Руки к кобуре дёрнулись с испугу. Рефлексы у меня нехорошие.       На нём моя куртка.       Ещё раз.       На нём моя куртка.       Руки сложены так, что судьба наручников кристально ясна. Ушастый Гудини.       Он не шевелится, когда я появляюсь на пороге, и, пока пялюсь на него в темноте, тоже. Но выдаёт своё присутствие вполне осознанным:       – У тебя в ванне ртуть. Нужно серой присыпать. Я не нашёл.       – Спасибо за заботу.       Он голову так и не поднимает, звучит глухо. А ещё он в обуви. Пол в грязи, но, вообще-то, я его с год не мыл. Пора бы.       – Гулял?       – Это не считается побегом, если я вернулся. У тебя отстойная квартира.       Вообще-то, у меня хорошая квартира. Она в центре, в ней две комнаты, и в подъезде чисто. Но, полагаю, сидеть в ней в наручниках совсем не весело, так что у него есть право ворчать.       – Ты есть хочешь?       Парень покачал головой. Это хорошо, потому что я задал вопрос, не подумав. В моём холодильнике ничего, кроме биологического оружия.       Здесь тоже окна настежь открыты. Не знаю, дело в ртути, которую он раскидал по моему дому, или в его тараканах, но сквозняк ощутимо понижал температуру. У Тигнари руки дрожали.       Полы в этом доме холодные.       – Сядь на диван.       От шага в его направлении Тигнари шарахнулся, пряча руки за ворот куртки, глаза на меня поднял такие усталые и несчастные. У меня что-то в груди перекрутилось. Не успел я ничего предпринять, как он заговорил, как-то слишком сразу и много:       – Я хочу сестру увидеть, пожалуйста, – его опять тряхнуло. – Потом делай, что хочешь.       Что хочу?       А чего я хочу?       – Мы три месяца не виделись, я правда всё сделаю, и молчать буду, – он, кажется, говорил тихо, чтобы я не слышал, как он вот-вот разревётся.       Только не это. Ещё год назад я бы душу продал за его отчаяние, но сейчас я только чувствовал, как подступает паника. Я вообще без понятия, что делать с рыдающим Тейдж-Аррар в своём кабинете. Он даже не подозревает, что за коктейль из морепродуктов мешает в моей башке одним своим присутствием.       Опёнок делает только хуже. Он выбирается из моей куртки, накинутой на плечи, и приближается намного быстрее, чем я думаю. Только он не встаёт на ноги. Между нами шага два, но он не поднимается с пола, смотрит снизу вверх блестящими глазами и говорит что-то, что я едва слышу.       – Что мне сделать?       Я уже говорил, что не религиозен. И хорошо. За меня сгорели бы со стыда.       Нельзя стоять на коленях с таким видом и говорить такие вещи, когда ты на грани нервного срыва, в сломанных наручниках, в квартире оперативника, который похитил тебя с места преступления. Тебя поймут неправильно в девяти из десяти случаев, а, даже если поймут правильно, воспользуются без зазрения совести.       Тигнари Тейдж-Аррар пиздец, как повезло сегодня, потому что я не маньяк и не псих. Я почти законопослушный полицейский со свежей справкой об адекватности и прочными моральными принципами.       Поэтому я делаю шаг назад.       – Сесть в машину, – какой кошмар, это что, мой голос?       Я прокашливаюсь. Хлопаю по карманам. Маленький ключик от наручников лежит в заднем. Тигнари и сам неплохо справился, но перед встречей с Коллеи стоит снять браслеты.       – Только руки дай.       Десять часов назад этот парень пожелал мне отсосать в каморке нарколаборатории, а сейчас вёл себя, как выхватившая дворняга. Мне это не нравится.       Запястья костлявые и раздражённые от браслетов. Кожа тёплая. Я не успел заметить, пока бил его. На самом деле, я много чего не успевал замечать.       Мне не нравится и то, как он смотрит конкретно на меня – он не верит, и я злюсь, потому что я, вообще-то, ни разу его не обманывал.       Время подходит к одиннадцати утра, в школах начинается третий урок. Тигнари рвётся со мной, но он выглядит, как сбежавший военнопленный, поэтому к завучу я иду без него.       Коллеи сначала благодарит, что я вытащил её с контрольной по алгебре, потом спрашивает, с какой целью, и только в третью очередь хмурится, начиная что-то подозревать. Возможно, людям было бы проще общаться со мной, если бы я отвечал на их вопросы, но честное слово. Это намного утомительнее, чем просто показать.       Девчонка срывается с места, выронив мешок со сменкой на ступеньках, чуть не падает по дороге, но врезается в Тигнари на полном ходу, заставляя отступить на несколько шагов. Они шатаются, сцепившись, как приклеенные, Тигнари всё гладит её по голове и что-то шепчет в макушку. Мне смотреть на них волнительно и тоскливо. Сосёт под ложечкой, хочется или взгляд отвести, или сделать что-то.       Я поднимаю сменный мешок и тащу его в машину, а что ещё остаётся? Коллеи задаёт сто вопросов, не отлепляясь, Тигнари не успевает отвечать, я сажусь за руль и не смотрю на них, но всё равно слышу.       Они вваливаются на заднее сидение и девочка всё ещё щебечет.       – Тебя прямо отпустили? А браслет на ноге есть? Где ты был неделю? Куда мы теперь?       Только на последний вопрос Тигнари реагирует робким мычанием. Я не могу смотреть на него слишком часто, пока за рулём, но он сам ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.       – Я просто шофёр, – пожимаю плечами.       – Домой, – моментально решает Тигнари и я слышу огромное облегчение в его голосе.       До улицы Швемиль недалеко, в тишине мы не едем: Коллеи заполняет её профессионально. Ещё одно наблюдение: по нашему знакомству я никогда бы не подумал, что она способна разговаривать так много. На душе теплеет от того, как она рада. И от того, что я к этому немного причастен.       На подъезде приборная панель загорается чеком стеклоомывателя. Жидкость кончилась. Я бы потом залил, но дождь накрапывает, а в багажнике как раз осталось немного, так что я выхожу с семейством Тейдж-Аррар. Сразу открываю капот, чтобы они не подумали, что я напрашиваюсь на чай.       Тигнари маячит на периферии со сложенными на груди руками и вымученной улыбкой, и, ну, к чему это вообще? Иди в дом, парень.       Когда капот хлопает снова, он всё ещё там, а Коллеи вытягивает с переднего сидения мешок со сменкой, про который почти забыла. А мы так и стоим молча, как идиоты: я с пустой пятишкой, Тигнари губы закусывает.       – Сайно, спасибо вам, – ребёнок наконец разряжает ситуацию, выпрыгивая между нами, – за то что его вернули.       Я только рот успел открыть, не зная, что толком отвечать, а Коллеи уже подошла ещё ближе и сбила меня с толку окончательно. Невесомо оперевшись на моё плечо, она аккуратно подпрыгнула и чмокнула меня в щёку.       – Коллеи! – молниеносно возмутился Тигнари вслед уже уходящей девочке.       – Я внутри! – крикнула она почти у подъезда, оборачиваясь с счастливой улыбкой.       На такую ситуацию у меня никакой реакции не заготовлено. Как это понимать? Я сделал что-то не так? Это же просто детская шалость, или благодарность, сколько ей лет? Я не двигался, так и переводя взгляд с опаской от Тигнари к закрывающейся двери подъезда.       Что за подстава, Коллеи?       Тигнари тёр глаза пальцами. Закончив, он не выглядел злым, что радовало, но на всякий случай я всё ещё не двигался.       – Однажды она поцеловала электрика, который нам свет починил бесплатно, – он вздохнул, так и оставляя руку на лице, прикрывая рот. – Это нормально у девочек её возраста?       В затянувшемся молчании я понял, что вопрос был не риторический, и даже вполне направленный мне. Я что, создавал впечатление эксперта?       – Я в девочках любого возраста разбираюсь плохо.       Мы так и стояли у капота: Тигнари – как занятый переживаниями родитель, я – всё ещё, как идиот. Странно было говорить с ним вот так, на улице, пока никто из нас не совершал преступление или вроде того.       Пустая пятишка наконец вернулась в багажник (не выбрасывать же), а я достал из бардачка визитку, которую чуть не забыл передать.       – Опёнок.       Кличка взбодрила его в нехорошем смысле. Тигнари вперил в меня обеспокоенный взгляд.       – Завтра в девять утра, как штык, – я передал карточку с адресом частной клиники. Той, из которой я, незначительно злоупотребляя полномочиями, забирал его анализы крови.       – Больница?       – У тебя страховка есть?       Тигнари не ответил, но кислое выражение лица сказало само за себя. Вообще, ничего удивительного – я видел, сколько стоит страховка Коллеи. Не думаю, что он вообще когда-нибудь был у врача по поводу своего здоровья.       – Запись уже оплачена, так что даже не вздумай не прийти. И забери справки на выходе. Их проставят задним числом, на прошлую среду. Ты точно попадёшь в список подозреваемых организаторов лаборатории, так что не теряй.       Я начал сомневаться, что говорю на доступном для Тигнари языке. Хоть я и знал всего один. Парень стоял с визиткой в руках и отсутствием понимания на лице, не думаю, что он вообще запомнил, что я сказал. Стоит проконтролировать завтра.       Вместо того, чтобы хотя бы кивнуть или просто молча уйти наконец домой, он подошёл и коснулся моего плеча в точности там же, где недавно опиралась Коллеи. Его лицо стало совсем близко, кожи коснулись тёплые губы на сотую долю секунды.       – Спасибо.       На щеке остался влажный след. Ветер сразу его высушил, но я всё ещё чувствовал призрак губ. Тигнари уже исчез.