Тяжёлые

      После потёмок частной комнаты ресторана “Утсурои” свет улицы ударил по глазам. Солнце давно зашло, но неоновые вывески справлялись с этой задачей лучше.       Первым выходил Хирасава-сенсей, старый политик, с которым они только что заключили хорошее соглашение. Камисато-сама еле вытерпел встречу и Тома слышал, как свободно тот сейчас дышал. Он придержал дверь, свежий воздух наконец заполнил лёгкие. Время позднее – встреча заняла часы. Господин ждал, пока они с партнёрами разойдутся достаточно, чтобы начать ныть.       Уже в машине его разразило:       – Знал бы ты, как я устал от своего возраста.       – Аято-сама, побойтесь богов.       – Мне постоянно приходится доказывать, что на моих плечах есть голова, пока у остальных она там якобы по умолчанию, – причитал мужчина, пропуская в голос плаксивые нотки. – Нужно было сделать поддельные документы и сразу заявляться, как сорокалетний, – он закинул руки за голову и обиженно откинулся на сиденье. Рубашка натянулась, выправляясь из брюк. Даже спустя часы переговоров она выглядела безупречно – ни одной складки. Как и хозяин.       – Вам бы не поверили.       – Я бы сходил в солярий пару раз.       – Господин, даже тысяча соляриев… – начал Тома, но, благоразумно опомнившись, заткнулся.       – А? – Камисато с любопытством оторвался от кресла. – Чего замолчал?       – Непрофессионально, – пробубнил Тома. Он снова и снова проворачивал ключ в зажигании. Машина не заводилась.       – Почему не едем?       Тома, рассеянно бросив что-то про бензонасос, вышел, направляясь к капоту. Мимо по ночной дороге проносились машины, ветер раздувал волосы из аккуратного хвоста. Воняло бензином.              Господин Камисато вился вокруг, заглядывал через плечо и лез под руку, пока Тома пытался разглядеть состояние свечей зажигания. В автомобилях аристократ разбирался ровно настолько, чтобы поддакивать в беседах о том, что человечество пока не придумало машины лучше “Тойоты”.       Тома шмыгнул, пытаясь прогнать не вовремя поступившую аллергию, и утёр нос большим пальцем, оставляя чёрную масляную полосу прямо посередине лица.       Аято расхохотался. В машине салфеток не оказалось, Тома только сильнее растёр пятно рукавом, смех господина отдавался в голове гулким эхом. Он стянул галстук, наконец ослабляя пуговицы воротника, и испортил дорогой кашемир чёрными пятнами. Тома смотрел с укоризной, но не мешал, на его лице так и остались серые следы.       – К чёрту калымагу, – Аято забросил галстук в салон и захлопнул дверь. – Доберемся на электричке.       – Камисато-сама, электрички вам не по статусу. К тому же, сейчас почти полночь, – Тома сверился с недешёвыми наручными часами.       Они шли на станцию. Вёл Тома – господин не имел понятия, где в Инадзуме останавливается такой транспорт, но глубоко плевал на увещевания своего подчинённого.       На улицах пусто, но не безлюдно. Аято разглядывал здания и говорил о том, что настала пора стать ближе к людям. Что-то о предвыборной кампании и политическом имидже, если честно, Тома не слышал половины. Сейчас он был слишком занят тем, что сканировал ночную улицу. Он сам не так хорошо помнил дорогу, но что он помнил хорошо, так это её обитателей в позднее время. Настроения влезать в уличные драки не было, а Аято, со своей непосредственностью и туфлями стоимостью почти в их сломанный “Лексус”, становился для неприятностей целью номер один.       “Пора расходиться по домам. Завтра рабочий день” – вещал электронный голос из светофорных динамиков. Мокрый асфальт рябил в глазах неоновыми отражениями, господин читал вывески, как трёхлетка, впервые попавший на торговый проспект. Тома пытался вести их широкими и светлыми улицами.       Станция электропоездов неприветливо отгородилась турникетами. Табло с красными буквами гласило об отбытии последней электрички четыре минуты назад.       Господин выглядел уставшим, но не расстроенным. Его глаза раскрыты необычайно широко и живо, он жадно глотает ночной воздух. Вся семья Камисато – прирождённые трудоголики. Тома неразлучен с ними, а, значит, и с этим печальным диагнозом. Он не помнил, когда в последний раз они могли позволить себе подобную вольную праздность.       До резиденции Камисато в Инадзуме пешком – чуть больше часа. Тома порывается остановить редких таксистов, но Аято ёрничает и тянет его за руку.       На нём ведь был пиджак? Куда он делся?       Из переулка выпрыгивает взъерошенная кошка, за ней – ещё три облезлых товарища. Брызги из лужи пачкают штанины. Пахнет мясом и кажется, что кто-то готовит танкоцу прямо под носом, но это просто улица с рядами ятай. Окошки прикрыты и не горят, а запах впитался в поверхности.       Мигающая вывеска завлекает в круглосуточную родзин-я. Желтоватая, с очертаниями погибших в неоновых стенках мошек, она не вызывает доверия, но они оба голодные, как бездомные собаки. Внутри только два столика с пластиковыми стульями. Меню тоже пластиковые, на столе тонкий слой неоттираемого жира. Из-за занавески валит пар и пахнет бульоном и соевым соусом. Аято выглядит, как вырезанная из дорогого журнала картинка, модель элитного бренда, вклеенная в коллаж из дешёвого картона. Всё сегодня идёт не так, поэтому он пачкается, впервые на памяти Томы. Подчинённый тянется через стол и вытирает пятно бульона с чужой щеки.       – А это профессионально? – Аято хихикает и снимает пиджак. Он ведь только что был без пиджака?       Томе кажется, что он всё молодее с каждым часом этого полуночного путешествия. Такой, каким он встретил его, когда только прибыл в Инадзуму. Завтра они проснутся, снова наденут костюмы и будут тухнуть на собраниях, но до утра ещё около шести часов. У Томы есть время полюбоваться.       Старый пузатый телевизор в углу с шипением воспроизводит одну и ту же серию “Дораэмон”. Из-за занавески всё ещё валит пар, хоть они больше ничего и не заказывали, и вообще… а заказывали ли они в первый раз? Тома не помнит лица хозяина.       Аято снимает последний кусочек куриного шашлычка со шпажки, не интеллигентно оскалив зубы. Он уже доел рамен?       Он блестит так чарующе в свете луны. Но в помещении жёлтый, дешёвый свет, и луну почти не видно на облачном небе… Господин Камисато похож на перламутровую раковину, самую диковинную и дорогую, какую только можно найти на инадзумском побережье.       – Аято, мне так жаль, – он слышит свой голос, но не двигает губами.       – Ты сделал всё, что мог.       Щеки Томы касаются тёплыми пальцами. Они не просто тёплые – обжигающе горячие.       Он чувствует, как плавится кожа, но не отстраняется.       – Тебе пора отпустить. Мы свернули не туда.       Из-за занавески валит пар…       На кухне что-то горит.       Тома вскакивает в постели, резко вдыхая от испуга. Стукается локтём о ноутбук, оставленный прямо у подушки. Экран просыпается вместе с ним, слепит белой веб-страницей. “В районе Западной Ясны ликвидировали нарколабораторию” – гласил новостной ресурс. Он пытается вспомнить, как уснул за работой, но вместо реальных воспоминаний в голове путаются остывающие осколки сновидения. То ли метро, то ли рамен… За окном дождь стучит – во сне тоже было мокро.              Одно Тома помнит точно, но это и неудивительно. Все его сны без исключений были про господина Камисато.                            Судостроительный завод “Авидьевские верфи”, Сумеру              К трём часам дневная смена подходила к концу, хоть никто из рабочих в это время фактически свободен ещё не был. Бригадир только распускал людей: пока переоденешься, пока примешь ледяной душ – для тех, кто не хотел ехать домой в пыли и химозе – пока распишешься во всех табелях. Для выполняющих исправительные работы во благо славного Сумеру этот процесс затягивался на часы. Работники, распределённые на завод по условиям УДО, не могли покинуть территорию, пока не найдут двух кураторов для росписи в специальных бланках. А кураторы по обыкновению будто специально прятались в самых неочевидных местах, распивая чаи в соседних цехах.              Тигнари, уставившись в стену полностью неприсутствующим взглядом, ждал, пока бригадир кончит орать в его большие уши. Кажется, кто-то из них точно получал удовольствие от этого процесса.              Его здесь невзлюбили. Статья у него неприятная. В бригаде он не был единственным на УДО, но компанию ему составляли в основном бывшие политзаключённые и ребята со статьёй за тяжкие телесные.              Кричали на него либо за то, что он бочки с маслом перекатывал, а не на силе воли переносил, либо за то, что мешки с песком небережно перетаскивал, либо за то, что не знал, где коллеги курят – он перестал слушать ещё до того, как тирада бригадира началась. Работничек из него был так себе. Справедливости ради, начальство тоже отличилось. При взгляде на сухого и тонкого гибрида с непомерной злобой в мешках под глазами последнее, о чём они должны были подумать – это работа на разгрузке строительных материалов. Судя по всему, это была чья-то шутка.              Таймер на дешёвых наручных часах запищал: ровно 15:00. Тигнари развернулся на полуслове начальника, и, махнув рукой, удалился со склада. За такое отношение ему следовало быть готовым к набитой морде. Но, правда: его за последние месяцы били столько, что он перестал следить.              После беготни за вторым куратором у него оставалось около сорока минут, чтобы добраться до полицейского участка, так что он даже не переодевался, выскакивая с территории завода с расстёгнутым рюкзаком. В нём – бланки, сменная одежда и пачка крекеров, к которой он сегодня так и не успел дотронуться. Отряхнув с себя строительную пыль, как мог, он вскочил в отъезжающий автобус в последний момент.              Форма – какое-то извращённое орудие пыток. Укреплённая обувь защищала его ноги от травм на производстве и всяческого комфорта, комбинезон на несколько размеров больше пришлось ушивать, чтобы лямки не съезжали с плечей, а сделан он был, по ощущениям, из стекловаты и асфальтовой крошки. Отдельно его в первый день обматерили по той простой причине, что касок, рассчитанных на гибридские уши, у них не было, так что нацепили на него простой козырёк. Тигнари опустил голову, проверяя телефон в кармане, и с головного убора спустилось новое облако пыли. Тигнари просто позволил ей осесть на и так грязнющем лице. Возможно, чем хуже он будет выглядеть в участке, тем быстрее ему спишут эти обязательные часы? Он и так отрабатывал процентов на двадцать больше положенного из-за этих идиотских проволочек с табелями, а предписывающие документы грозили ещё тремя месяцами пахоты на исправительных работах.              В приёмной пришлось ждать, пока рыдающая девушка перед ним объяснялась с бесстрастным дежурным за бронестеклом. Когда пришла очередь Тигнари, он просто прижал к стеклу свой многострадальный табель. Через пару минут к нему спустился, разумеется, Сайно Аффан.              На решётки Тигнари успел и в тюрьме насмотреться, но в полицейском участке их было едва ли не больше. Пока Сайно вёл его на четвёртый этаж, они прошли по одной на каждую лестницу и две – перед его кабинетом. Рабочих мест в нём было несколько, но только на одном увлечённо листал ленту в акаше ещё один мент.              – Погуляй, – Сайно хлопнул по плечу обладателя почти пустых погонов и провёл Тигнари к своему столу.       Занятное дело: рабочее место Сайно выглядело в десять раз живее, чем его квартира. Здесь и записки сумасшедшего на пробковой доске, и бюрократический бардак на столе, и комок из проводов от наушников, USB и зарядки для телефона с трёхсотлетним разъёмом.        Самого Сайно разглядывать было как-то страшно. Злой, неразговорчивый, он сегодня явно не был расположен к диалогу. Галстук затянут плотной удавкой, зубы сжаты, почти гавкает. На компьютере сворачивает сразу все окна, стоит Тигнари только подойти. На Сайно и без того тяжело смотреть. Исправительные работы на верфи были хороши единственным: пока Тигнари вкалывал, он мог не думать о том дерьме, в котором оказался. А встречи с Сайно об этом самом дерьме напоминали огромным, мигающим ярко-красным тревожным оповещением: “Конец близок, молись и кайся”. У него на Сайно естественный позыв организма – бежать без оглядки, даже если на нём нет ментовских погон, а боевая задача Мела подразумевает под собой нечто геометрически противоположное. Каждое движение тела полицейского теперь вызывает в несчастной ушастой голове неизбежный эффект домино, приводящий его воображение к чудовищным перспективам. Он зависает, смотря на чужие руки, перебирающие бумаги в сторону, пока его не приводят в чувство звуком механической печати. Сайно ставит штамп на бланке, который забрал из его безвольных рук, и протягивает в ответ в три раза больше бумажек. “Решение о психиатрическом освидетельствовании” и “Решение о наркологическом освидетельствовании” – с трудом складывается в голове: Тигнари с силой возвращает мысли в нужное русло.       – Это шутка? Я не наркоман! – он вспыхивает, как спичка, поднимая возмущённые глаза от бумаг.       Сайно, кажется, вообще не здесь: он уже листает сшив, оказавшийся на столе за время его отсутствия. Цокает, подправляет что-то карандашом. Как будто Тигнари здесь – бригадир, кричащий не по делу.              – Да я даже к траве три года не притрагиваюсь!              – Тогда тебе нечего бояться, – спокойно парирует Сайно, отодвигая рабочее кресло. – Сядь, подпиши здесь и здесь.       Из ниоткуда появилась ручка, бумаги из рук исчезли, а Тигнари и сам не понял, как очутился за столом Сайно – колени сами подогнулись, спинка удобная, перед лицом бумажка с двумя галочками. Сайно возвышается рядом, перекрывая вид на входную дверь.       – Анализы, нарколог, психиатр, четыреста пятьдесят часов исправительных, – Тигнари возмущался с меньшим запалом, одновременно расписываясь в сайновском табеле напротив сегодняшней даты, – когда мне, по-твоему…              Он остановился, чуть не расписавшись на неделю вперёд. Сайно подхватил его тираду:              – Продавать наркотики?       – Работать! – огрызнулся Тигнари. – Жить мне на что?              – Существует легальная работа.       – Сайно, мне нужно триста тысяч моры в месяц, – Тигнари закрыл лицо руками, приглушая эмоции. Не то место, где стоит орать о нелегальном заработке. – Мы с Коллеи сдохнем, пока я трачу время на исправительных.       – Я зарабатываю двести девяносто, – Сайно пожал плечами, прислоняясь к стене.       – Так ты мент, – лис закачал головой. – Слушай, я, может, и мог бы устроиться на хорошую работу и забыть о картеле. Со “сгановским” образованием.       – Но?       – “Но”? – Тигнари скорчил противную мину. – Я сел по статье за наркоту, меня даже в последнюю бурсу на химфак не восстановят.       – У тебя запрет только на химическое и медицинское дело, но не на другие специальности. Я говорил с ректором СГАНа.       У Тигнари что-то в груди опрокинулось: он так и не понял. Не было времени задумываться о пропущенных ударах сердца, когда Сайно над душой стоит, а диалог надо продолжать.              – Обо мне? Полицеский кивнул. Он стоял довольно близко, всё ещё ожидая подписей в документе, но совсем на них не смотрел. На уровне глаз Тигнари находилась бляшка его форменного ремня, так что смотреть он мог только выше – а там глаза, почти немигающие, строгие, но такие спокойные, что Тигнари стало стыдно. За все эти эмоции, и мысли, и всё, что он вообще собирался сделать. Просто стыдно, как малолетней шкоде, и исправить что-то хочется, реабилитироваться – посуду, что ли, помыть.       – Сайно, – он глубоко и скорбно выдохнул, оставляя подписи на каждой карандашной галочке, – у меня нет времени не зарабатывать деньги. Учёба, хобби – это всё здорово, но каждый мой неоплачиваемый час сказывается на Коллеи. Мне нужно зарабатывать, и много.       Тигнари не любил объяснять такие вещи. Кому-то в этом мире жилось чуть проще – он даже не злился. Не верил в баланс. Ну и толку воздух сотрясать, доказывать, что есть в твоей жизни причины и крайняя нужда, если не поверят заведомо?       – Я всё ещё получаю двести девяносто.       – Что? Сайно не трогает подписанный бланк на столе, только отрывается от стены и прячет руки в карманы.       – Я могу дать денег, пока не встанешь на ноги. Тем более, что я и так покупал ей лекарства, пока ты сидел.       – Я давал деньги, – Тигнари свёл брови.              – Да, они на счету Коллеи. Мы положили.       Тигнари показалось, или Сайно действительно отвёл глаза? Опять занялся чем-то на столе, меняя бумажки местами. Тигнари сидел, неприлично задрав голову: козырёк сползал всё ниже на глаза, мешая обзору. Он поправил его и, неясно, чем руководствуясь, шлёпнул по руке Сайно на столе. Внимание он привлёк.              – Я, выходит, тебе должен?              На лице Сайно появляется новое выражение. Он, шумно выдохнув, поджимает губы и будто сдерживает себя изо всех сил от чего-то крайне неправомерного. Его пальцы сильно сжимаются в воздухе, и он, подбив козырёк Тигнари вверх, больно щёлкает его по лбу. Парень хватается за ушибленное место и шипит, пока Сайно наклоняется ниже и чеканит, сжав зубы:              – Иди домой. Их лица близко – Тигнари замечает красные глаза прямо перед своими и тут же жалеет, пряча взгляд за рукой, трущей лоб. Сайно не зол, но раздражён, что не помогает разобраться в причине.       – Офицер Аффан!              Дверь распахивается, являя на пороге гору макулатуры с ножками в форменных брюках. Из-за неё высовывается голова в криво надетой фуражке и открывает рот для продолжения, но Сайно затыкает её раньше.              – Отставить “офицер Аффан”, – рявкает он, резко поворачивая голову. Пряди из хвоста бьют по козырьку Тигнари и он совсем тушуется. – Я сказал гуляй!       Дверь хлопает, посетитель в спешке оставляет после себя оброненную на пол бумажку. Тигнари, не успевая закрыть рот рукой, брякает:              – Кофе?       – Что? – внимание Сайно возвращается к нему с новым резким поворотом головы. Полицейский всё ещё опирается рукой о кресло Тигнари, нависая, как кошка над мышью.       – Кофе, – на тон выше, чем надо, повторяет Тигнари. – Коллеи сказала, ты пил кофе. 3 в 1. Немигающий взгляд Сайно – какая-то средневековая пытка, и Тигнари уже не против стечь по креслу на пол, только бы из-под него выползти.       – У нас.       – Пил, – подтверждает офицер, будто с идиотом разговаривает.       – Ты можешь ещё.       – Ты меня на кофе приглашаешь? У Сайно левая бровь приподнимается на пару миллиметров и Тигнари кажется, что он сейчас сдохнет со стыда. У него справа – рука на краю стола, слева – рука на ручке кресла, и он, конечно, не про свои руки, а прямо, на расстоянии двух несчастных пыльных козырьков, Сайно с вот этим выражением лица. Они же не на допросе, какая, к чёрту… Бровь!? Может быть, Мел ему наврал с три короба? Вот это всё совсем не выглядит как “Это не тяжело”.       – Нет, – медленно отвечает он, плохо выдерживая молчаливый натиск скепсиса. – Коллеи приглашает.       Он почти воет в душе. Ему что, девять?              – Соскучилась, наверное. Вы подружились. А я просто живу с ней в одном доме. Но я тоже там буду, – с каждым предложением Тигнари выкапывал свою погребальную яму всё глубже и прекрасно это ощущал. Но никак не мог отпустить лопату. – Я не пью кофе.              Сайно наконец моргнул, завершая негуманную пытку. На смуглом лице расцвело то подобие улыбки, на которое был способен волчара в погонах: глаза задорно сощурились, уголки губ едва приподнялись.              – Довольствуешься ЛСД?              – Я не наркоман, – устало повторил Тигнари, прикрывая глаза.              – Бывших наркоманов не бывает, я знаю, – Сайно сощурился сильнее и склонился немного ниже. Это всё – одна большая ловушка. Тигнари чувствует, как колени упираются в колени – последний путь отступления только что отрезан. Он может шевелиться, но даже и не подумает. Рука Сайно примерно в четверти секунды от возможности оторваться от ручки кресла и сжать его шею – или что он там собирался сделать с такой устрашающей стратегией охоты.              – У тебя нет зависимости, пока ты не готов отсосать за дозу, – Тигнари ответил первым, что пришло в голову: старой уличной мудростью. Он ни грамма в неё не верил, но варианты реплик подходили к концу, оставляя только идиотские, а Сайно, как оптическая иллюзия, кажется, приближался с каждой секундой его промедления.              – А ты не готов?              – А у тебя есть? Жар поднимается откуда-то из недр ада, судя по ощущениям, и затапливает не то, что щёки – всю голову. Да что он вообще несёт? Сайно смотрит на него с такой мерзопакостной смесью снисходительности и сочувствия, будто слышит его самоуничижительные мысли – вот-вот по плечу похлопает и пожелает удачи в следующий раз. Спустя минуту унизительного молчания он всё-таки прыскает, опуская голову.       – Передай Коллеи мои извинения, – он качает головой, отстраняясь. – Пусть попробует, когда ей исполнится хотя бы двадцать. Если я доживу.

***

      Город стоит. Вечерний час-пик набивает улицы толкотнёй, Тигнари пропускает второй автобус, просто потому что не может втиснуться между потных и злых работяг.       Метро обещают сделать уже десять лет, как. В Ли Юэ пробили туннели в их каменной земле ещё полвека назад, а в Сумеру им, видите ли, подземные воды мешают. Почва не та. В Фонтейне, вон, электрички ходят, в Инадзуме рельсы прямо через дома прокладывают. В Сумеру и на это отговорку найдут – тьфу ты.       Двери шестьдесят первого автобуса с маршрутом “Центр – Восточные окраины” закрываются перед носом, оставляя хмурое лицо Тигнари в отражении грязных окон. “Иди домой” – ну, конечно. Бежит и падает. Тигнари перекидывает лямку рюкзака на другое плечо и ретируется с остановки, направляясь в сторону Шумного центра. От квартала Даэны недалеко, ориентироваться можно на маяк злоупотребления неоном и отзвуки попсовой музыки. Первые работяги уже подтягивались на улицу Сокровищ.       “Бирма” успела сменить оформление. Яэ Мико уделяла эстетике огромное внимание. Тигнари было почти смешно, пока он проходил в публичный дом под аркой благоухающей белой сирени в своей пыльной и вонючей спецовке.       На часах почти шесть вечера. Отвратительное время для посещение борделя. Но Тигнари не знал, куда ещё податься.       Всю последнюю неделю он провёл во фрустрации. Ни на шаг не отступая с маршрута дом-завод-дом, он утопал в тревоге и шугался каждого телефонного звонка, ожидая увидеть на экране “Мел” или “Сайно”. В девяти из десяти случаев это была Дори, правдами и неправдами пытающаяся вернуть его в строй. На работе не знали о его “смене квалификации”.       Конечно, он сходил к врачу. Ему назначили восстановительную терапию, которая никак не сочеталась с физическими нагрузками на исправительных работах, и дали направление к челюстно-лицевому хирургу для решения проблемы с зубами. Дыра на месте клыка успела стать неотъемлемой частью привычки – Тигнари полировал воспалённую десну языком, когда переживал. А переживал он теперь всегда.       Если объединить все задания, которые он когда-либо получал от Мела, получится пятитомный сборник невыносимо-невыполнимого говна, в котором Тигнари воровал, вымогал, сбывал и укрывал. Он сжёг труп, в конце концов. Однажды ему пришлось участвовать в перевозке десятерых беглых боевиков через лиюйскую границу. Он отсидел срок и вёл себя прекрасно. Пожалуй, Сайно… секс с Сайно не был самым невыполнимым из этого списка.       Он же делал это раньше, разве нет? То есть, он никогда не заходил настолько далеко, но работа на Мела успела пополнить его резюме разнообразными случаями. Он обхаживал ту стервозную любительницу мальчиков помоложе – одну из акционеров ведущей строительной компании. Она многое смогла рассказать, и Тигнари спешил забыть это, как страшный сон, но Дори периодически освежала память абсолютно гомерическим ржанием над его психологическими травмами. Или, например, тот идиот-профессор из СГАНа, который сливал сотни тысяч на зохру, пока Тигнари строил ему глазки на парах по философии. В конце концов, вербовка никогда не обходилась без лёгкого флирта. И Мел знал это, потому что ощутил на своём опыте.              А ещё Сайно элементарно был мужчиной, ладно? Тигнари не собирался храбриться и делать вид, что это не пугало. Одно дело – обворожительно улыбаться во все уже-не-тридцать-два и записывать свой номер на салфетке. Другое – передать своё тело в чужое распоряжение. Пока что сайновское распоряжение его телом сводилось к физическому насилию, так что у него не было ни одной причины полагать, что всё будет в порядке.              С ним всё шло прахом. Тигнари не мог смотреть в его глаза и сдавал позиции, даже не вступая в игру. Он вообще не представлял, что ему делать с злым-серым-волком, и Сайно задаче совершенно не помогал. Он бы хоть на пирожки позарился, хоть на бабку – так нет: ходит вокруг на задних лапах и делает вид, что вегетарианец. Тигнари чувствует, как на плечо капает, и понять не может: это дождь или слюна из чужой пасти. Вот так и сходят с ума.              Поэтому Тигнари и решил обратиться туда, где такие задачки решались ежедневно. Чётко по адресу: публичный дом, стрип-клуб, бордель, одним словом – гнездо порока и обитель госпожи Яэ.              На этот раз его узнали сразу. Оставалось надеяться, Мико свободна. Она, конечно, давно не обслуживала клиентов – с тех пор, как заняла место хозяйки. Но вечерний час-пик явно не предполагал свободного времени у кого угодно в этом месте.              Когда Яэ Мико увидела его в своём кабинете, она шлёпнула рукой по рту в выражении безграничного ужаса. И, прежде, чем она начала бы свою неостановимую тираду, Тигнари сложил руки в молебном жесте и, устало выдыхая, попросился в душ.              После троекратного отказа от бани с услугами “натирания спинки” прелестниц Мико, он просочился в обыкновенную девчачью душевую, наконец скидывая с себя килограммы обмундирования. Разорять работниц на шампунь с вишнёвым запахом он не стал – достаточно было смыть струёй прохладной воды огромное количество пыли и мазута. До конца отмылось не всё, но достаточно и того, что кожа снова могла дышать.              Тигнари выжал хвост, обтрусил уши и влез в родные растянутые шмотки, толком не обсохнув. Только ботинки пришлось оставить – в рюкзаке нет места для сменки.              Мико, отложив ноутбук, изводилась ожиданием за небольшим столиком в своём кабинете. Чайник пускал струйку пара, накрыто на двух персон. Лисица, аккуратно придерживая крышку, сливала первую партию чая.              – Надеюсь, ты сбежал из тюрьмы и теперь тебе нужна работа и новые документы, – не отрываясь, начала она. – Иначе твоему внешнему виду нет оправдания.              – Всё так. Я даже начал избавляться от зубов, чтобы работать было удобнее, – Тигнари больше оскалился, чем улыбнулся, демонстрируя неполный белоснежный ряд.              Яэ Мико ойкнула и чуть не пролила чай.       – Шутник малолетний, – пожурила она, отставляя чайник.              Из чахая она наполнила небольшие пиалы и привычным жестом пригласила к чаепитию. От напитка тянуло сладостью и молоком.              – Я правда хочу попросить о помощи, – куда менее дерзко начал он, сцепляя ладони в замок на краю стола. – Но это личный вопрос. Дела… – он сглотнул, подготавливая себя, – сердечные.       Лицо госпожи Яэ прояснялось покадрово. Очаровательный живой румянец не смущения, но безграничной любви к жизни подсветил щёки изнутри, делая её похожей на пышное розовое облако. Она тряхнула ушами, подбираясь, и, не говоря Тигнари ни слова, затрезвонила в настольный металлический звонок.       – Келия! – звучно крикнула она в сторону двери.       Меньше, чем через минуту, после шумной возни и цокающих шагов, в комнату ввалилась девушка при полном параде, на ходу поправляя чашки кружевного бюстгальтера.       – Принеси пирожных, – с предвкушением попросила лисица, бросая на Тигнари жадные взгляды. Кажется, эта женщина сожрёт его вместе с его удивительной историей.       Когда стол разнообразили кремовые пирожные, Яэ Мико вцепилась в них так, как может вцепиться только человек на длительной диете. А в Тигнари – как человек, переживающий сильнейший кризис хороших сплетен в четырёх стенах рабочего кабинета.       – Ну-ну? Кто это?       После глубокого вздоха Тигнари признал, что уже проиграл. Он не имел ни малейшего понятия.       Мужик, который разрушил его жизнь? Помилуйте, Тигнари взрослый мальчик. И очень самостоятельный. С этой задачей он справился сам и уже очень давно.       Мужик, который присматривал за его сестрой? Звучит стрёмно, если говорить без контекста. А “Да, мне сказали, что из-за меня у него поехала фляга” – ещё более стрёмно. Тигнари вообще не хотел быть причиной чьей-то съехавшей фляги – он за мир, дружбу и жвачку, да и Сайно, при всём уважении, тянул максимум на депрессивное расстройство. Альбедо Голд – вот кто настоящий психопат, а не тот, кого у Тигнари сегодня не получилось позвать выпить кофе. Выпить кофе – он его что, сразу в спальню пригласил? Почему это должно было стать проблемой?       – Он… мой офицер по УДО, – выбрал наиболее приемлемую формулировку Тигнари, описывая в воздухе рукой очертания своего взрывающегося мозга.       – Так и знала, – восторжествовала Мико, звонко возвращая чашку на стеклянную поверхность.       – Чего? – Тигнари скривился.       – Ох, мой милый ушастик, – Мико состроила жалостливую рожицу и изящно подпёрла подбородок. – Прости, но ты же… Явно играешь за другую команду.       – Гонишь? – вскинулся Тигнари слишком резко. Щёки запекло, но, конечно, не так сильно, как в участке. – Я встречался с девушками.       – Оу? – она склонила голову и вполовину не так заинтересованно, как когда он заикнулся про мужчину-полицейского.       – На первом курсе, – Тигнари поморщился, пытаясь вспомнить. Многое с первого курса осталось в памяти смутными обрывками. Он смог слезть с употребления только к концу года. – Несерьёзно. Мы называли это обоюдным изучением расовых и видовых анатомических различий.       – Вы спали!? – Мико выпучила глаза.       – Мне двадцать три, – Тигнари испытывал крайне смешанные ощущения от этого разговора. Все они отражались на его кривой гримасе. – Она писала диссертацию по видовой анатомии. А мне было одиноко и всё равно, во что впрягаться.       – Ну ты и оторва, – лисица игриво прищурилась, водя кончиком ноготка по краю горячей чашки.       – Или к дьяволу, Мико.       – У него на меня денег не хватит.       Тигнари спрятал смущение за ободом чашки. Чай обжигал язык, но так лучше, чем продолжать этот возмутительный диалог.       – Итак, – Яэ Мико филигранно протёрла мизинцем уголок губ, запачканный в заварном креме, – ты хочешь спросить у старой и мудрой лисы совета, как совладать с горячим полицейским?       Тигнари давится и откашливается дольше, чем нужно. Никакой Сайно не горячий.       Это ложь. Анатомически Сайно самый, что ни на есть горячий. У него горячее дыхание, горячие пальцы, и от него просто пышет жаром, когда они находятся слишком близко. Зажатый между ледяной стеной каморки в нарколаборатории и Сайно за спиной, он прекрасно чувствовал, насколько раскалён он был под бронежилетом. Даже сквозь тактические перчатки, скользящие вдоль его боков под толстовкой, он просто знал, что под кожей у Сайно жаркая, южная кровь. Такая же красная, как Тигнари сейчас, необоснованно долго застрявший в воспоминании о тесной подсобке, залитой аварийным светом.       А природная привлекательность Сайно, втиснутая в форменную рубашку или драные джинсы, запрятанная под нелюдимостью и морализмом, не играла в этом деле никакой роли. Тигнари здесь не для того, чтобы оценивать такие вещи: у него просто есть работа, которую он должен сделать. Сайно мог бы оказаться женщиной – что было бы проще, и мог бы оказаться жирным, противным мужиком – что, несомненно, было бы блевотнее. Но Тигнари получал свои деньги за то, что показывал отличный результат в любых условиях.       – Вопреки твоей необоснованной уверенности, – он кашляет последний раз и собирается с силами, – я не имею понятия, что делать с мужчинами.       – Сколько ему?       Пусть спросит что полегче. Тигнари и фамилию-то его запомнил только потому, что она стояла в его документах как эпитафия на могильном камне: “не смог слинять от Сайно Аффана”.       – От двадцати до пятидесяти?       – Будь серьёзнее, – Мико погрозила пальцем. – Чего ты от него хочешь?       Глобально Тигнари хотел, чтобы от него отстали. Пока такой опции не наблюдается, и он даже не может быть с Мико до конца честным: она обязательно его пожалеет. Яэ Мико ненавидела Голда Альбедо за то, как он ведёт свои дела, но никогда не имела столько могущества, чтобы сметь ставить слово поперёк. Она не смогла бы помочь Тигнари, а, значит, и нечего зазря мутить воду.       – Запудрить ему мозги.       Брови Мико подскакивают.       – Негодник. Но по адресу.       Она быстро доедает остаток пирожного, уже не растрачиваясь на женственность. Опрокидывает остатки чая, как шот текилы, и поднимается, отряхивая руки. Приобретает такой деловой вид, что Тигнари невольно прижимает руки к груди – хочется как-то прикрыться от профессионализма заядлой сутенёрши.       – Записывай. Менты глобально делятся на две категории: придурки с синдромом мессии и ебанаты с кинком на насилие, – она загибает тонкие пальчики. – Твой кто?       Тигнари невразумительно мычит с виноватым видом: он не ожидал контрольной работы.       – Ясно, – она закатывает глаза. – Тогда начнём с основ. Главное: мужское сообщество гомоэротично. Мужчины любят мужчин, уважают мужчин, прислушиваются к мужчинам. И нет ничего более жизнеутверждающего, чем взять верх над равным. А высшая форма доминации – не драка и не карьерный рост, а старое-доброе проникновение.       От слов Мико пальцы поджимались на ногах. К лекциям в университете он привык, к рекламной чуши Дори – тоже, но слушать про психологическую природу гомосексуальности неловко, учитывая то, что именно он – целевая аудитория. Тигнари крутится на стуле, чтобы не упускать из виду лектора Яэ Мико. На своей небольшой кафедре она вошла во вкус: не хватало указки и очков. Впрочем, учитывая род деятельности предприятия, их можно было бы легко найти в соседней костюмерной.       – В “Бирме” мало парней, но все мои это знают. Те, кто называют себя гетеросексуалами, мечтают о минете с причмоком от субтильного мальчика. Забудь о том, что можешь бегать, бить по яйцам и открывать бутылки. Отдай вожжи и наблюдай, как тестостерон вымещает серое вещество.       Глупо было ожидать от проститутки сглаживающего лексикона. Тигнари постоянно чесал лицо, тянулся то к носу, то ко лбу, только бы скрыться от потока неудобной информации. Воображение у Тигнари, как у любого порядочного планокура, хоть и бывшего, богатое и образное. Слова Яэ моментально рисовали в голове картинки, от которых подпекало щёки. Роль “субтильного мальчика”, очевидно, в этом спектакле отводилась ему, и сценический образ отдавался лёгкой мигренью, стыдом и тревожным спазмом где-то в желудке.       Тяжёлый мыслительный процесс занял все вычислительные мощности: Тигнари сидел, нахмурившись, и даже не заметил, как женщина оказалась совсем близко. Уперев руки в колени и склонившись над ним, она с сомнением вперилась в его лицо. В глаза не смотрела: изучала черты, как карту. Глубокое декольте третьего размера ненавязчиво заполняло пространство и сужало список направлений, куда можно было бы отвести взгляд.       – С мордашкой… – она неудовольственно прищурилась, подводя итог. – Синяки твои закрашивать нет смысла. Тоналка всё только испортит. Обыграем.       Прохладные пальчики подцепили его щёки, заставляя смотреть на обладательницу. Мико гипнотизировала глаза в глаза:       – Сценарий “Побитый щенок”. Над тобой жестоко издевались в тюрьме, у тебя тяжёлая судьба, ты глубоко несчастен и ищешь крепкое плечо, чтобы хорошенько на него опереться. Понял?       Тигнари кивнул, чувствуя, как сплющиваются в чужих руках щёки. Вообще-то, почти всё, кроме последнего, не отличалось от действительности. Он не питал излишнего оптимизма касательно своей жизни.       – Задавай тупые вопросы, смотри большими глазами… – она встрепенулась, отпуская его лицо, – так, ты же умеешь?       Лисица отвела взгляд, плотно зажмурилась, проморгалась, и вернулась к Тигнари с двумя чернильными шарами вместо глаз. Широко разведённый зрачок и фальшивая слезливая пелена, появившаяся в мгновение ока, действительно заставляли его вспоминать всех бездомных, мокрых, дрожащих щенят разом.       Проходит ещё несколько секунд, пока он неловко пытается прокомментировать чудеса актёрского мастерства, и она отводит взгляд к окну с полупрозрачными шторами. Угасающий солнечный свет возвращает её зрачки к состоянию двух тонких иголочек. Она промакивает глаза салфеткой, искусно оставляя окрашенное подводкой веко в прежнем состоянии.       – Угу, – буркнул Тигнари, отводя глаза. Мастерство Яэ восхищало. Тигнари мог достигнуть эффекта, но не так хорошо, и, как правило, с помощью травы. Но он как-нибудь уж справится.       – Короче, веди себя так, будто тебе тринадцать. Мерзко, но смирись: большинство мужчин – педофилы. Я тебя запишу в мой салон. Девочки поколдуют, будешь гладкий, как младенец. И вот это…       Она одарила весь его силуэт критичной оценкой, завершая рентгеновское сканирование.       – Надо придумать что-то с твоей привычкой одеваться в мешки из-под корнеплодов. Где вы встречаетесь?       – За решёткой обычно, – пробубнил Тигнари, невольно вцепляясь в джинсу на коленях. Ему нравились его мешки из-под корнеплодов. Обязательно было превращать и так непростое поручение Мела в парад надругательства над укладом жизни Тигнари?       – Что?       – Я позвал его к нам, – парень сморщился, ещё раз вспоминая сегодняшнюю позорную неудачу. Он обязательно перезвонит и выдавит из себя что-то достойное и заготовленное на бумажке заранее.       – Девочка будет дома?       – Ну, – Тигнари почесал затылок, – не всё время.       – Отлично. Замени джинсы на шорты или толстовку на майку в облипку, что-то одно. Оставим твой бомжеватый шарм, – она махнула рукой, уже активно клацая ногтями по экрану телефона.       Узел под желудком не оставлял его в покое. Общее ощущение неправильности и надвигающейся катастрофы тонким молоточком било по слабым нервам. Сайно не шёл из головы. Попытки представить себя в сценариях, выданных хитрой лисицей на руки, заставляли сердце тревожно разгоняться. Пока он не пришёл сюда, план оставался туманным, далёким и оттого нереальным. “Да, Мел, возможно, немного перегнул, но нет ничего невозможного” – так он думал. А сейчас он получил инструктаж, почти пригласил встретиться и Мико записывает его на какие-то процедуры – судный час приближался великанскими шагами и земля под ногами дрожала.       Он серьёзно собирается соблазнить своего офицера по УДО, раздвинуть ноги и шпионить за ним для наркокартеля? И сделать всё это, учитывая то, что его офицер по УДО – это Сайно?       Да ему крышка. У Тигнари руки тряслись.       Мико жила в печальном мире. Что можно легко понять, если слушать слушать эту женщину дольше минуты. За её плечами годы кабалы в секс-индустрии: накладывает понятный отпечаток. Сохранить жизнь и фасад психического состояния можно, только научившись приравнивать к вещам всё происходящее, включая самих себя.       Для неё этот разговор, может, и рядовая рабочая задача, а он чувствовал, как его прямо сейчас мажут уксусом перед выкладкой на прилавок. К другим кускам мяса.       Ногти щёлкали по экрану, как секундная стрелка на циферблате, тихий гомон с конфедерального канала едва доносился до ушей. Небольшой телевизор в самом углу кабинета наконец кончил транслировать ток-шоу и на экране появились даэнские часы – начинаются новости. Тигнари никогда не смотрел – график не совпадал. Но сейчас монотонный гундёж телеведущей и попытки различить хоть слово крайне эффективно перекрывали внутренний монолог Тигнари, так что он огляделся по сторонам в поисках пульта. Если бы он позволял себе так много думать о своей работе, он бы не заработал и гроша.       – Подъедем сегодня к восьми в салон? Наведём тебе марафет после закрытия, – Мико щёлкнула пальцами, пытаясь привлечь внимание.       – А… наверное, – Тигнари потерялся в словах, уже соскочив с нити разговора.       После короткой сводки в самом начале, декларирующей главные новости выпуска, весь экран заняло крупное информационное табло. Ведущая продолжала говорить, а Тигнари, как заворожённый, уставился на фото. Он видел этого мужчину так часто, будто тот успел стать частью его безрадостной жизни.       – Мико, можно громче сделать? – он махнул в сторону телека и окончательно вперился в экран.       Женщина обиженно хлопнула половинками смартфона, складывая пополам, и подняла глаза на то, что так интересует её собеседника.       “... последний раз видели в районе Вейс, сел за руль автомобиля марки “Форд Мондео” серого цвета и направился в направлении квартала Даэны, в начале третьего часа ночи. Просьба всех обладающих какой-либо информацией…”       – Бедный мастер Кавех, – меланхолично вздохнула Мико, складывая руки на груди.       – Кто? – Тигнари хмурится, оборачиваясь к приятельнице. Он точно помнил, что мужчину с фотографии на экране звали иначе.       – Кавех, – лисица пожимает плечами. – Архитектор из городской думы.       – Клиент? – пока Тигнари не понимает, причём здесь он, но дело о пропавшем аль-Хайтаме преследовало его повсеместно, а ещё он был очень рад сменить тему его “марафета” на что угодно другое.       – Разве что из анекдота, – Мико хохотнула и опустилась обратно на диванчик. – Ох, это было странное знакомство. Я в тот день подменяла подружку, по её таксе. Мало, конечно, но я только начинала, нужно было зарабатывать деньги и уважение карги. Это было лет восемь назад.       Яэ мечтательно подобрала глаза под образа. Новости успели перейти к следующему инфоповоду. Тигнари слушал Мико с подозрением на речевую графоманию.       – Приезжаю на вызов: дом хороший, дорогие автомобили. И парень внутри… Ну, невероятной красоты. Плечистый, высокий, такой, знаешь… Породистый, – Мико выпучила глаза, показательно жестикулируя. – Одет с иголочки, серьги крупные. И в такое говно. Бутылка виски стоит, тушь у него растеклась по всему лицу. Я думаю: “Боги, наконец-то не со стариками трахаться”. Начинаю работать, кружусь, расспрашиваю, а он за стол меня сажает и наливает.       Лицо Яэ Мико приобретает то мечтательно выражение, с которым вспоминают только хороших друзей. Она кладёт подбородок на сцепленные в замок ладони и продолжает с улыбкой:       – Короче… ничего не было. Разбитое сердце. Он дважды продлял, мы несколько часов говорили. С парнишкой у него была история… мутная. “Друг” – она описала в воздухе гиперболизированные воздушные кавычки. – Я даже выпила: он так просил и я рискнула. В Инадзуме другой подход к клиентам: меня даже психологии учили. Вот, в Сумеру тогда первый раз пригодилось. Так и познакомились. Общались, пока он не женился: там семья, у меня работа попёрла… Он помог клуб перестроить, когда Карга померла! – Со счастливой улыбкой до ушей она развела руки к стенам кабинета. – Я семейному человеку мало чем помочь могу, но пару раз подсобила с гастролями жене. Она же танцует. Танцевала…       Улыбка быстро стекла с лица. Мико закусила губу не с искренней человеческой печалью, но, скорее, с выученным смирением.       – Бедная. За год сгорела. А теперь ещё и это, – лисица махнула рукой в сторону экрана, на котором уже транслировали итоги местного марафона.       – Что – “это”? – Тигнари терпеливо ждал, пока Яэ Мико выведет эту историю к какому-то общему знаменателю, но пока решительно не понимал, к чему его так подробно посвятили в жизнь “мастера Кавеха”.       Мико уставилась на него, как на дурачка, проморгалась и озвучила будто очевидное.       – Так это же и есть тот самый “друг”, – она снова изобразила кавычки. – Слушай, я не хочу сплетничать, свечку не держала. Но это мастер Кавех весь город листовками обклеил и эфир повыкупал для объявлений. Поднял шумиху в гордуме, начали говорить и об остальных пропавших. Он лодку раскачал. Я за него волнуюсь, – последнее она добавила неосторожно, сразу же метнула пальцы к губам, проверяя: это из её рта вырвались такие слова?       Тигнари молчаливо согласился. Яэ Мико, вопреки специфическому профессиональному образу, лишена эмпатии точно не была. За любого, кто связался с картелем, стоило переживать.       Что сделал им этот мужчина? Людей похищают с улицы, кажется, просто так: Малек ни в чём не провинился. Все вокруг ищут этого аль-Хайтама. Какое отношение он имеет к Сайно и почему его призрак будто преследует Тигнари?       – Его похитил “Кхаб”, – тихо, да и непонятно, зачем, озвучил Тигнари верхушку своих рассуждений.       – С чего ты взял? – голос Мико прозвучал потусторонне. Слишком голо. Тигнари поднял на неё растерянный взгляд.       – Я видел одного пропавшего в… там, где меня держали. Твоя девчонка ведь тоже пропала, – он ткнул в Мико пальцем. – Ты мне наврала тогда.       – Ушастик… Нет.       Яэ Мико смотрела на него огромными, бездонными глазами. Почти страшными – Тигнари видел своё отражение.       – Нет-нет, это не “Кхаб”, – она замотала головой, подаваясь вперёд. Она говорила тише, не то подстраиваясь под тон Тигнари, не то опасаясь чего-то. – Сумерцы торгуют наркотиками. Это Инадзума ворует людей. Это “Мононокэ”.       – Откуда ты знаешь? – Тигнари недоверчиво нахмурился, впрочем, не отстраняясь.       Выражение лица Яэ Мико смягчилось. Она долго молчала, смотря одновременно на Тигнари, сидящего перед ней, и сквозь, за стены кабинета, города конфедерации, океан и долгие годы.       – Это народный промысел, милый, – она кротко сложила кисти на краю стола и невесело улыбнулась. – Ты ведь не думаешь, что я попала на материк по своей воле?       Квартал Симмати, Инадзума, 15 лет назад       Улицы проспекта пустынны ранним утром. Здесь, в квартале красных фонарей, жизнь бурлила в поздние часы. К шести утра оставались лишь пустующие козырьки, скрипящие на ветру вывески и редкие ранние пташки на разукрашенных балконах. Вечерами их использовали для завлечения клиентов, в остальное время – для флегматичных перекуров с видом на крупнейший комплекс секс-услуг в Инадзуме.       Яэ Мико немного шаталась, но в целом могла сказать, что всё в порядке. Ноги слишком болели для дефиле на шпильках, спина неласково напоминала о последствиях ночных заработков. В бюстгальтере несколько хороших, хрустящих купюр. Половина отойдёт мамочке Сайгу, часть в аренду, часть в уплату долгов, часть на косметику и таблетки… Мигрень препятствовала грамотной арифметике. Девушка дёрнула ухом, откладывая подсчёты хотя бы до тех пор, как доберётся до футона.       – Нээ-сан!       Хлопает рама форточки. Чутким слухом Яэ уже слышит, как грохочут шаги по деревянной лестнице, как выбивается дверь и ругаются девичьи голоса в стенах “Ночной птицы”. Мико до калитки борделя ещё с десяток медленных, надломленных шагов на шпильке в четырнадцать сантиметров, а она уже распахивается, выпуская на улицу стихийное бедствие.       Через секунду её сшибает с ног. Она только и успевает ухватиться за деревянную подпорку балкона в шаге от себя, прежде чем ребёнок врезается в неё на полном ходу, вжимаясь лицом в живот. Хотя ребёнок – это как посмотреть. Мальчишка рос с такой скоростью, будто питался с императорского стола. Но Мико прекрасно знала, как питался Итто-тян. На бордельских харчах не раздобреешь.       – Где ты была!? – он никак не может привыкнуть говорить тише, орёт на всю улицу. Сейчас из окон повыглядывают недовольные и сонные куртизанки.       У мальчишки непослушные волосы, которые он отказывается стричь, неумытое лицо и мелкие, бесовские рожки. Это делает его похожим на маленького дикаря, что, впрочем, недалеко от правды. Он не отпускает Мико, всё ещё мешая твёрдо стоять на ногах, но, на самом деле, его силы хватает на то, чтобы удерживать её от падения. Лет ему было около десяти или двенадцати, а силищи – на все двадцать пять. Сегодня он едва доставал ростом до груди, завтра сравняется, а через неделю перегонит! Вот, что значит – кровь. Где бы он не рос, древние гены гонят его к вершинам гор.       – Бычок, – с укором отрывает его от себя Яэ Мико. – Где я была?       Глупый вопрос для ребёнка, выросшего в борделе. У неё не было никаких сил на то, чтобы объяснять очевидное, изнемогая от ломоты в ногах. Её футон был в трёх минутах корявого подъёма по лестнице.       – Тебя два дня не было, – Итто надулся, складывая руки на груди. Этот жест он точно подхватил у неё. – Он хоть заплатил?       – Падкий на деньги мальчишка, – сладко тянет Мико с хитрющий улыбкой и наконец отрывается от колонны.       Итто неспеша сопровождает её стоический поход, незаметно, как он думал, оглядывая старшую на предмет сильных повреждений. Он знает, что она не примет значительной помощи. А потому только вьётся вокруг, готовый подхватить, если ноги-таки подведут.       – Ты ел? – невзначай интересуется Яэ, подползая к калитке.       У входа наконец-то можно избавиться от пыточной обуви. Она расправляется с застёжками и оставляет туфли около десятка пар таких же парадных и лаковых. Ходовая обувь встречается редко: она подразумевала, что у проститутки есть, куда в ней ходить, кроме работы. Девочкам, живущим прямо в борделе, редко представлялась такая возможность. А вот Итто оставил здесь свои незашнурованные, трижды протёртые кеды.       – Вчера готовила Чиса-сан, – мальчишка избежал прямого ответа, ярко отражая мнение о чужой стряпне на своём выразительном лице.       Яэ Мико в деталях представила последний кулинарный результат коллеги и невольно сморщила нос. Запах периодически терзал воспоминания.       – Иу, – ёмко заключила Мико, ступая на ступеньки в домашних тапочках. – Ну, она хотя бы готовит.       Хлипкая боковая лестница жалобно трещала под ногами, едва выдерживая двойной вес молодой проститутки и её пятитонного выкормыша. На её страдания здесь не обращали внимания также, как на тихий плач из жилых комнат по ночам. Всё здание дышало натугой.       – Ты тоже могла бы готовить, – кривляется подросток, пока Яэ Мико с полным отсутствием интереса проходит мимо кухни. – Если бы не ленилась.       Девушка машет ручкой сонным коллегам в дверном проёме. На кухне по утрам, в одних трусах и футболках, раздуплялись за сигареткой недовольные девочки-жаворонки. Кофе Мико не пила, от завтрака отучена нуждой, а готовить не умела и подавно, так что заходила туда дай боги раз в сутки. Клиентам нравилось, как рёбра просвечивали сквозь её тонкую кожу. “Как у правильной гончей суки” – однажды прозвучало из уст заядлого игрока на скачках и Мико заставила себя воспринять это как комплимент.       – Я делаю то, что умею лучше всего, – беззаботно бросила она, наконец-то заруливая в жилую комнату. – И ты, нахлебник, только поэтому можешь есть, – она ткнула пальцем в упрямый рогатый лоб.       Трое ещё спали, укрывшись одеялом с головой, Томоэ разглядывала свежий прыщ в складном зеркальце, Фуюми просто сидела, уставившись в стену. Классический ритуал перед пробуждением у многих девочек. В жилой комнате никогда не было пусто.       Мико опустилась на футон с вселенским, старушечьим вздохом облегчения. Итто зашёл вслед за ней, как родной: девочки поздоровались с ним наравне с коллегой и даже не подумали прикрывать оголённую грудь. Итто был мальчишкой, с детства посещающим женскую душевую комнату. Ему читали сказки и водили в туалет, утирали слёзы и сопли после ночных истерик и тоски по маме, которую он уже не помнит. Он был выродком этих тонких и уродливых стен и младшеньким для каждой девчоки. Отдушиной светлого и чистого в сердцах падших женщин, и с каждым годом всё больше крепнувшей опорой. Сиротку Итто любили. Ему даже выделили каморку для швабр, когда он вырос настолько большим, что больше не помещался с Мико на одном футоне.       – Вообще-то, я тоже зарабатываю деньги, – мальчишка подбоченился, складывая руки на груди с самодовольным видом.       – Ой ли, – Мико послала ему смешливый взгляд, параллельно разминая свои исстрадавшиеся ступни.       – Мы с ребятами вчера… – Итто совершил торжественную паузу, показушно оттягивая кульминацию, – обнесли дом Унаги.       Яэ Мико замерла, страшно вытаращив глаза на мальчишку. Его самодовольное лицо оказалось в центре оглушающей пустоты, кружащей голову и отнимающей конечности. Мико затошнило от ужаса.       – Вас кто-то видел!? – в полный голос спросила она и подскочила на ватные ноги, не контролируя себя.       – Нет, – вмиг стушевавшись, выпалил Итто, отступив на полшага.       – Что вы взяли!? – Мико наступала, не убавляя громкости. Недовольная соседка заворчала из-под одеяла, Томоэ развесила уши, делая вид, что всё ещё красится.       Мальчишка отступал активнее, бедственно оглядываясь по сторонам. Яэ Мико побледнела, как простыня, и наступала со звериной яростью – быть огромной беде.       – Да мы продали уже, – он махал руками перед собой, пятясь к выходу в коридор.       – Кому?       – На рынке под утёсом…       – Ты, маленький идиот! – разразилась Мико почти на пороге, в один прыжок настигая почти убегающего мальчишку.       Со стороны спящих по кривой траектории полетела видавшая виды подушка. Она могла бы попасть в плечо Мико, если бы та не рыкнула, перехватывая снаряд на лету. Розовые напиленные коготки впились в наволочку, как в утиную тушку, и Итто, вжав голову в плечи, трусливо юркнул в коридор.       – Ты хоть понимаешь, что эти люди с нами сделают!? – грохотало из-за спины, пока он бежал в направлении своего убежища.       – Да мне-то что? Я же не девчонка! – бросил он за плечо, побаиваясь говорить с той же громкостью, как разъярённая лисица. К ней могли присоединиться ещё с десяток невыспанных, злобных женщин.       Врезавшись в закрытую дверь, он не успел ничего предпринять. Тяжёлая сестринская рука отвесила мощный подзатыльник и ухватилась за красный рог, торчащий из белых колтунов. Мальчишка взвыл, пританцовывая:       – Пусти! – вижжал он позорным фальцетом, пытаясь выкрутиться из чужой хватки, не пришибив хрупкую сестрицу.       – Дурацкий о́ни, ты в зеркало смотрелся!? – Мико грозно трясла его бестолковую голову, не отпуская. – Много таких на улице видел!?       – Нет! – Итто готов был охотно отвечать на любые вопросы, только бы старшая отпустила его.       – Догадываешься, почему!? – Яэ развернула пацана к себе лицом, предпочитая лаять лицом к лицу. – Хоть знаешь, что люди из ваших рогов делают!? То, что ты мальчишка, ни от чего тебя не спасает!       – Да пусти ты! – Итто мотнул головой со всей могучей силой и, освободившись, отскочил на несколько шагов.       – Поклянись, что больше не полезешь к людям! – с нотами зачатой истерики выкрикнула Мико, лишившись основного рычага давления.       – Да ты сама к ним ходишь! – мальчишка начинал закипать в ответ.       – Я служу, а не краду!       – Вот и стелись под них! – с силой заорал молодой о́ни, сжимая кулаки. – А я не буду! Это они мне служить будут, ясно!? Я их всех на колени поставлю, и не придётся больше… – он замолчал с открытым ртом, будто кто-то отключил громкость. Мико заметила, как заблестели детские глаза, и вот мальчишка уже с громким клацаньем клыков закрывает рот и разворачивается, на полной скорости вылетая из коридора.       После грохочущего забега дверь хлопнула на первом этаже. В борделе было не так много мест, где мог скрыться взбалмошный подросток. Мико нашла его в одной из пустых рабочих спален. Заходить сюда без надобности запрещали, но и спало руководство в это время беспробудно.       Когда она вошла, впуская вместе с собой полоску света в тёмную комнату, Итто закопошился в своём углу. Вытер слёзы сжатыми кулаками и злобно отплевался:       – Уходи, не хочу с тобой разговаривать.       Лисица поджала губы и тотчас же развернулась, почти не застывая в дверном проёме.       – Да стой! – гораздо менее дерзко и более жалобно сразу крикнул он. – Ну почему ты их слушаешься? Кто вообще эти правила придумал?       Разговор повторялся. Мико тяжело вздохнула, терпеливо поясняя:       – Бычок. У таких, как я, нет выбора.       – Ходи с нами на дела! – он подался вперёд, опираясь рукой в пол. Прикрытая дверь едва пропускала свет, слабо освещавший зарёванное лицо. – Нас примут в якудза, и мы сами будем людей воровать. У нас будет очень много денег, больше, чем у них! И я тебя отсюда выкуплю. И весь бордель выкуплю тоже.       Мико привалилась к дверному косяку. Судьба не позволила ни грамму оптимизма развиться в её сердце, но это – пока что самое лучшее, что она слышала от мужчины. За годы работы она встретила многих, а Итто – просто её маленький глупый мальчишка. Лисица отдала бы всю себя, чтобы спасти его от этой дыры, но она успела увидеть слишком много. Кажется, никому не дано выбраться по-настоящему.       – Я дорого заплатила за своё сопротивление, милый. Мы все, – Яэ говорила нежно, но не подбирала слов. Её фигура закрывала свет из коридора и всё ещё не двигалась, застыв в проходе, пока на детские глаза наворачивались новые слёзы. – А твоя цена ещё впереди. Мне жаль.       Бордель “Бирма”, Сумеру, шесть месяцев назад       Машина частного автоинструктора тормозит аккурат у парадного крыльца “Бирмы”. Яэ Мико, довольная и беззаботная, отстёгивает ремень безопасности и почти покидает машину, когда строгий голос заставляет её приуныть.       – Госпожа Яэ, на улице Сокровищ нельзя совершать остановки и стоянки. Вы остановились прямо под знаком.       – Сейчас поцарапаю чью-то машину на парковке и платить будете вы, – полная недовольства, она пристёгивается снова и хватается за руль.       Инструктор смиренно кивает, привыкнув к нраву клиентки, и, с ногой на педали тормоза, внимательно следит за манёвром.       Мико наконец десантируется, не совсем успешно выполнив парковку задним ходом, но занятие, вообще-то, кончилось ещё десять минут назад. С заднего сидения она подхватывает спортивную сумку и коврик для йоги, обворожительно машет инструктору и скрывается за дверьми родной “Бирмы”.       На сегодня её план по саморазвитию выполнен, остаётся всего навсего настоящая работа. Документация и кадровая политика ждёт в её кабинете наверху. Манящая постель с шёлковыми простынями тоже ждёт, и это почти заставляет её плакать.       Да, госпожа Яэ Мико жила и работала в “Бирме” – также, как и её девочки. Чистая прибыль публичного дома и сети салонов красоты приносили порядка пары десятков миллионов моры в год, что позволяло ей снимать пять люксовых квартир одновременно. Тем не менее, быт в одиночестве сжирал её по кусочку. Она не могла жить одна.       Здесь были её девочки: не все, конечно, жили в борделе, но она предоставляла жильё. На Родине, в Инадзуме, она платила бешенные деньги мамочке Сайгу для того, чтобы ей было, где спать и умываться. На себя оставались копейки. Став начальницей, она пыталась постигнуть суть того самого мифологического создания – хорошего руководителя. Если бы проститутки в публичном доме ни в чём не нуждались, они бы нашли себе нормальную работу. Но госпожа Яэ старалась сделать их жизнь максимально терпимой. Кажется, ещё с тех пор, как она оказалась в чужой стране, худший кошмар из её снов – оказался в одиночестве в пустых, ледяных стенах места, которое ей самой никогда не покинуть.       Девочка Арис, новая хостес, подбегает к ней сразу, стоит Мико переступить порог, с испуганными глазами и плотно прижатой к груди планшеткой.       – Г-госпожа Яэ! – на её лице читается облегчение приходом начальства. – В первом VIP-зале важные гости!       – Кто? – своим спокойствием Мико пытается расслабить и сотрудницу, кладя руку ей на плечо.       – Гости из Инадзумы.       Сердце пропускает удар. Оно пропускало каждый раз, стоило кому-то упомянуть Родину. Яэ Мико почти привыкла.       – Они заплатили наличкой и очень много, – Арис закивала, провожая начальницу к стойке регистрации. – Сказали, у них какой-то форс-мажор и они ищут укромное место для важной беседы. Заказали Ай и Ханако, там такой гибрид огромный, – она сильно понизила голос, – сказал, что хочет посмотреть на инадзумских девочек.       – Гибрид? – уточнила Мико, забирая со стойки анкету посетителя. Графа имени пропущена, лениво указаны лишь предпочтения и жирная приписка в самом низу: “не беспокоить”.       – Да, я таких в жизни не видела, – Ария прикладывает руку к груди. – Они почти час там. Девочки смеются, я слышала.       На душе неспокойно и сосёт под ложечкой. Яэ Мико не верит в совпадения. Она возвращает анкеты на место, нервно поправляет блузку и направляется к первому залу.       Ожидаемые два амбала у дверей отшивают её, не дав раскрыть и рта.       – Новых не заказывали.       Яэ Мико не спорит. Узкий разрез глаз, забитые в татуировки руки, выбритая голова – годы идут, якудза не меняются. У неё тоже есть охрана, но женщина умела оценивать риски.       Она могла подтвердить свои опасения более изящным способом. Дальше по коридору, в самом конце, за дверью с табличкой “Только для персонала” прохлаждался диспетчер охраны, получавший деньги за распитие её лавандового лимонада за монитором регистратора. Яэ Мико выгнала оператора с насиженного места, пожелав прогуляться на свежем воздухе, закрылась на ключ и уселась за мониторы.       Разумеется, в комнатах не было никакой прослушки. Первый VIP-зал – самая элитная позиция. К ней приходили политики и бандиты, она гостеприимно открывала двери для любых переговоров. Бордель крышевал Мел, так что даже он приводил туда партнёров пару раз. Если бы человек вроде Голда Альбедо узнал о том, что она сохраняет записи разговоров, “Бирме” в срочном порядке потребовалась бы новая хозяйка.       Поэтому видеофиксация благоразумно велась исключительно в общих помещениях вроде бара, коридоров и сцены стрип-зоны. Но этого было достаточно для того, чтобы опознать любого гостя, переступающего её порог.       Входная группа, пятьдесять минут назад. Программа вывела аудиодорожку с движущимся бегунком и одно окно видеозаписи. Мико достала из ящика шнур проводных наушников и распутала, увеличивая громкость на максимум.       Входят четверо. Трое людей и один, очевидно, нет. “Большой” из уст Арис – мягко сказано. Картинка плохого качества, Мико переключается на стойку регистрации и выхватывает только обрывки разговора и размытые образы. Но этого оказывается достаточно, чтобы узнать. Она проводит розовым ноготком вдоль изображения. Час назад на первом этаже “Бирмы” стоял в окружении инадзумских бандитов её маленький Итто.       Его коллега о чём-то говорил с Арис, но она не могла заставить себя вникнуть. Только думала о том, как судьба их развела. Они не виделись с тех пор, как Сайгу продала её в Сумеру больше десяти лет назад. Итто тогда отбывал свой первый срок в колонии, и новый хозяин, деспотичный и мерзкий, не позволил ей попрощаться. Она не смогла дождаться своего упрямого бычка и дать напутствия во взрослую жизнь: когда он вернулся, её место давно заняла другая девушка.       Он стал и вправду таким большим, как она ожидала. Рога, за которые она когда-то таскала провинившегося мальчишку, выросли тяжёлой короной уличного короля. Он, конечно, тоже был инадзумским бандитом – какая участь ещё могла поджидать бордельского выкормыша?       Он заговорил, и Мико отмерла ото сна, возвращаясь в реальность. Рокочущий, давно сломавшийся голос совсем не походил на тот, каким мальчишка когда-то ёрничал перед старшей сестрицей. Он кое-как заполнил бланк, посмеиваясь и делая перепуганной хостес игривое одолжение. А потом они ушли, покидая поле видимости камер видеонаблюдения. Мико наблюдала за тем, как в VIP-зал проходят Ай и Ханако, на ходу поправляя короткие юбки.       Стойка опустела. Мико смотрела в недвижимый кадр камеры с забытой тоской. Нащупала в кармане брюк телефон. Первый номер из списка её контактов – конечно же, рабочий.       – Арис? Гости ещё не ушли? – она кивнула, получив отрицательный ответ хостес с первого этажа. – Пусть девочки зайдут ко мне сразу, как их отпустят.

***

      – Аратаки-кун, признайся: у тебя что-то отвалится, если встречи каждый раз будут проходить не в борделе? – Тома, страдальчески вдыхая плотный запах благовоний, таращился в цветной потолок, откинувшись в подушки. – Надо открыть что-то своё. Сил моих нет.       Аратаки Итто, довольный, как клоп в малиннике, поглаживал по плечу инадзумку с четвёртым размером, любезно устроившую свои богатства прямо на его груди.       – Я тоскую по родине, – показательно трагично вздохнул он. – Тебе такое не знакомо.       Тома устало поднял голову, являя миру лицо с удивительным сочетанием мондштадтской и инадзумской крови. Итто часто апеллировал к тому, что Тома – не настоящий инадзумец, когда других аргументов не оставалось.       – Сходи к Синобу.       – Ха! – гаркнул Итто, спугнув удобно устроившихся проституток. – Смешно. Я в опале.       Тома недоверчиво приподнял бровь. Мимика левой части его лица работала хуже после ожога и многочисленных операций, но они провели в Сумеру вместе достаточно времени, чтобы Итто научился различать.       – Она перед тобой на задних лапках ходит.       – Это на людях, – Итто состроил гримасу. – Она в ярости из-за… ну. Есть одна интрижка.       О́ни чесал за ухом очаровательную Ай, уделяя гораздо больше внимания её ласковому мурчанию, чем диалогу с коллегой.       – Ты из интрижек не вылезаешь, – Тома махнул рукой. – Кто мог взбесить Куки Синобу?       – Помнишь мальца-гибрида из бара в Симмати? – с большим нежеланием признался Аратаки Итто.       – Щенка, что ли?       – Я его выкупил за пару месяцев до отъезда, – они кивнул. – Никому, кроме меня, эта идея не показалась забавной.       – Друг, – многозначительно прокомментировал Тома с таким лицом, будто больно ударился мизинцем о тумбочку. – Он же…       – Вам не понять, – Итто только отмахнулся огромной ручищей, раздражаясь с полоборота. Ай под его рукой нервно вздрогнула. – В этом весь шарм. О чём мы говорили?       Тома жил согласно кредо дипломатии, а потому тактично смолчал, позволяя Аратаки сменить тему.       – О Меле.       – Точно, – крупные пальцы громко щёлкнули. – Он согласился.       Тома подскочил на своём месте, в момент выравниваясь.       – Как?! Он отказал мне, но согласился с тобой?       – А что тебя так удивляет, а? – возмутился Итто, также приподнимаясь. Ханако, лежащая под другой его рукой, невесомо отстранилась, готовая исчезнуть в любой момент. У куртизанок вырабатывается исключительный нюх на подступающие разборки. – Мне помогла Синобу.       – Ах. Ясно, – снисходительно отреагировал Тома, немного расслабляясь.       – Ои-ои, чё тебе ясно? – Аратаки вызывающе качнул головой вперёд, набычиваясь, как перед красной тряпкой. – Слушай, у парня какие-то проблемы с гетто. Кого бы он послушал, если не выходца из нищеты?       – Какие у сына миллиардера могут быть проблемы с нищетой? – Тома недоверчиво покачал головой, но снова откинулся на спинку, ощущая себя в компании разозлённого Аратаки вполне комфортно.       – Он же крышует республику, – о́ни раздражённо махнул рукой и упёр её в колено, с горем пополам сдерживая себя от излишней агрессии. – Рассказывал про чистки в гетто при предыдущем президенте. Мол, десять лет назад все восточные окраины выкосили подчистую.       – Да, да, только западные, – нетерпеливо поправил Тома, всё ещё не понимая, как это помогло придурку Аратаки уговорить Мела впустить их на рынок Сумеру. – Что с того?       – Он сказал, наш вариант ему больше нравится. У него какой-то загон на преобразование, затирал что-то про химические реакции, – Итто небрежно скривился. – Сказал, лучше заставит людей работать, чем убьёт, какие-то “нерастраченные ресурсы”. На том и порешили. Мы получим бабки, он получит бабки.              Тома с видом, полным недовольства, сверлил коллегу взглядом. В доводах Итто не было ничего нового кроме того, чем он сам пытался убедить Мела. Что такого мог привнести невыносимый Аратаки в искусство дипломатии, чтобы Голд Альбедо позволил их группировке полноценно зайти в Сумеру?              – А про Глаз Бога ты с ним говорил? – Тома понизил голос.       – Я же не идиот – говорить о подобном на первой встрече.       – Ты и на других не будешь, – качнул головой якудза, задумчиво прикусывая губу. – “Дзёрогумо” накладывает вето. Посторонние не должны знать.       – Чё? – Итто опасно оскалился. – Вы с Камисато совсем от земли оторвались?       – Следи за языком, – взгляд Томы потяжелел.       – Как я вам найду эту херню в чужой стране, и так заваленной наркотой? – Аратаки сдерживался изо всех сил. – Здесь её видов больше, чем я букв знаю!       – Получается, мы здесь надолго.       – Нет, начальничек, иди в пень, – о́ни поднялся на ноги, сразу бросая на всех присутствующих угрожающе огромную тень. – Я спрошу у человека, который в этом шарит лучше всех – грёбаного наркобарона.       – Сделаешь это – и сотрудничеству “Дзёрогумо” и “Мононокэ” – конец.              Отряхнув колени, Тома поднялся вслед за собеседником. Роста в нём не доставало с голову, но страха не ощущалось. Единственный здоровый глаз, хоть и снизу вверх, смотрел с ледяной решимостью. Второй, затянутый молочной пеленой, нагонял жути матовой поверхностью.              – Ну-ка брысь, – не отводя взгляда от Томы, Итто рыкнул и махнул рукой в сторону дивана.              Притаившиеся Ай и Ханако в состоянии низкого старта только и ждали сигнала: им хватило половины секунды, чтобы перескочить обивку и исчезнуть за хлопнувшими дверьми.       Бордель “Бирма”, Сумеру, наши дни       Телевизор продолжает раздражать периферию в полной тишине. Яэ Мико и Тигнари сидят напротив друг друга, уставившись в стеклянную столешницу. Первая – собирает по частям вывернутую наизнанку душу, второй – пытается переварить огромный поток информации.       – Это… – начинает Тигнари, прокашлявшись, потому что тишина начинала становиться ужасно неловкой, – не уверен, что смогу уложить это в голове.       – Зря я тебя нагрузила, ушастик, – невесело хихикает Мико, складывая пустые чашки одну в другую.              Чай давно остыл.              Тигнари жил, не отступая от своего правила: не лезть не в своё дело. Очень полезный девиз, когда крутишься в больших деньгах и петляешь в чужих интригах, просто пытаясь выжить. Но в последнее время он слишком часто задумывался о том, что именно незнание заводит его всё глубже в непроглядную задницу. Возможно, пора начать разбираться в том, что происходит вокруг.              – Выходит, якудза ищут нечто под названием “Глаз Бога”, а работорговля – вторичная выгода? – тихо подводит он.       – Я знаю не больше тебя, – со вздохом отвечает Мико. – Моя жизнь почти ничем не защищена перед этими людьми. Я бы и не подумала влезать, если бы это не был мой мальчик Итто.       – Будь осторожна, Мико, – Тигнари передёрнуло при упоминании его имени. Он потянулся через небольшой стол и накрыл женскую руку, легко сжимая. – У меня дерьмовое предчувствие. На твоём месте я бы закрыл услуги на выезде на некоторое время.       Он помнит этого Аратаки Итто. Ночной кошмар, а не бандит. Никакой объём задорного смеха и шуток-прибауток из его уст не мог заставить перестать таращиться на звериные клыки и абсолютно дьявольские рога. Тигнари вспоминал, с какой лёгкостью его подняли за шкирку, отставляя с пути, и невольно вздрагивал каждый раз, когда Мико называла это чудовище своим “маленьким бычком”.       – Девочки не выезжают с тех пор, как пропала Жади, милый, – она печально покачала головой. – Зато инадзумки чувствуют себя в безопасности. Если работают “Мононокэ”, им бояться нечего: похищают только сумерианцев. Якудза нет смысла отвозить на острова своих же, там этого добра хватает.       – Не расслабляйся, – с претензией на строгость напомнил Тигнари. – Что, если этот Аратаки тебя встретит? Захочет увезти домой.       Мико искренне улыбнулась впервые за разговор о своём прошлом. Тигнари вовсе не разделял её легкомысленного настроя касательно этой банды.       – Если мальчишка попадётся мне на глаза, я хорошенько отделаю его тапком за всё, что он успел натворить.              – Ты не боишься?       – Я хотела вернуться годами, – она небрежно махнула рукой. – Но сейчас у меня свой бордель и сеть салонов. Не знаю, чем меня можно выманить из славного Сумеру.       – Пирожными, – робко улыбнулся Тигнари, всё ещё не способный полностью расслабиться, как Мико. Он похлопал по своей щеке пальцем, намекая Яэ на пятно от пирожного, которое было там всё время их разговора.       Женщина почти взвизгнула, обнаруживая крем на коже и молниеносно вытаскивая из кармана складное зеркальце.       – Раньше сказать – язык отвалится? – возмущалась она, начисто вытираясь салфеткой.       Всё ещё с тяжёлым сердцем, Тигнари позволил себе тихий смешок и поднялся из-за стола.       – Позвони мне, если окажешься в багажнике машины или типа того, – он забросил сумку на плечо и неловко встал в дверях. Хотелось попрощаться правильно, хотелось выразить беспокойство и поблагодарить за совет и компанию. Но получилось то, что получилось.       – Подключишь связи? – Мико смешливо сощурилась. Она поправляла румяна на щеках, но оторвала взгляд от отражения на уходящего гостя.       – Конечно. Смогу доставить тебе туда ЛСД.       Отдел полиции №2 УМВД Конфедерации по городу Сумеру       Полдень субботы, двадцать минут до обеденного перерыва: время, ёмко именуемое младшим лейтенантом Аффаном как “рассосное”. Никто работать и не думает. Скоро обед, потом – послеобеденный променад по коридору с пластиковым стаканчиком из кулера, после зайти в кабинет: узнать, что там делать надо было? Посидеть с умным видом за бумажками час, зацепить коллег на перекур, далее чередовать: полчаса тупняка перед монитором, полчаса – покурить. И – вуаля, до конца смены час, а что за час успеть-то?       Сайно сидит, как крот зарывшись в своё барахло по самые уши. Проходящих мимо по коридору и пинающих балду предпочитает игнорировать, а тех, кто вздумает позвать перекурить – одаривает кипящим варевом презрения из и так переполненного котла. Да уж. Возможно, невзлюбили его не только из-за его святой неподкупности и праведных принципов.       Офисные наушники давят на череп восьмой час. У Сайно мигрень, кофеиновая передозировка и почти зрительные галлюцинации. Главное, чтобы не слышательные: аудиодорожка на экране неумолимо бежала вперёд, вливая в уши Сайно тысячный час отслушанного материала.       Он не помнит, когда последний раз расчёсывался: наверное, тогда же, когда ночевал дома. Такой роскошью он в последние пару недель не располагал. На столе у него бумаги по утверждению и утверждению утверждения операции, подписи трёхсот шестидесяти пяти начальников – на каждый грёбаный день в году – и разрешения на пояснения к постановлению проведения. Сайно не-на-ви-дел это дерьмо. Он готов был опросить всех бомжей на районе и найти самых конченых разыскиваемых в лесных болотах, хоть до утра стучаться в квартиры в поисках понятых и допрашивать каждого встречного-поперечного алкаша, только бы не заниматься бюрократической мясорубкой. Но вот, он здесь: любишь стрелять по бандитам – люби согласовывать выездные операции.       Недосып заходит так далеко, что он начинает ощущать фантомные неровности сухих глазных яблок под веками. Достаёт из первого ящика стола капли с, возможно, истёкшим сроком годности, и заливает в покрасневшие белки, закидывая голову.       Дверь в кабинет распахивается. Сайно вытирает стёкшую по щеке химическую слезу и вперивается воспалённым взглядом в вошедшего коллегу. Выглядит так, будто последнюю неделю либо беспробудно рыдал, либо бухал – но, судя по всему, его коллеги привыкли, потому что взъерошенный следователь совсем не удивляется.       – Аффан, – он стремительно приближается, сотрясая тонкой пачкой бумажек.       Сайно издалека видит знакомые печати и отрицательно качает головой уже заранее: точно нет.       – Ну проведи ты этот обыск, я тебя на коленях прошу, – почти истерично просит следак, подходя к столу вплотную. – Поручение месяц висит.       Сайно мычит отрицательно, уже возвращаясь к своим драгоценным файлам прослушки.       – Я работаю, – поясняет он для особо одарённых на всякий случай.       – Я тебя не бухать прошу! – бумажки хлопают в воздухе в полную пустоту. Сайно без малейших признаков внимания смотрит в свой экран. – Аффан, не будь гадиной! У меня срок в понедельник, меня же полкан раком поставит.       – Вазелин в дежурке спроси, – отмахивается лейтенант, раздражённо хмурясь. Перематывает запись на пять секунд назад: как раз говорят сотрудники, нельзя пропускать.       – Да ёб твою мать! – психует следак, упирая руки в боки.       Понимая, что в покое его просто так не оставят, Сайно ставит на паузу и сдвигает наушник, награждая коллегу взглядом, полным вселенской усталости.       – Чего ты от меня хочешь? Вон парни собак гоняют, – он мотнул головой в сторону коридора.       – Так я уже твоё имя провёл, – следак бестолково перемялся с ноги на ногу. – А переделать не могу, меня Парвати знаешь, как отымеет? Я ей раз пришёл два абзаца на три переделывать, второй раз три на два. В третий раз пришёл – она сказала, что постановление в трубочку свернёт и в жопу мне по часовой вкрутит, – в отчаянии закончил мужчина, ища сочувствие в незаинтересованно прикрытых глазах Сайно.       – Почему у тебя все метафоры на анальной стимуляции завязаны? – чуть погодя спросил он, обрушивая чужие надежды.       – Бля, лучше б помог!       – Ты о делегировании что-нибудь слышал, долбик? – Сайно, опираясь о расшатанные ручки кресла, с кряхтением поднялся. Пластик под его весом жалобно заскрипел. Распрямив позвоночник, он сладко потянулся, сдерживая зевоту, и мазанул ладонью по щеке, рассеянно почёсывая щетину.       – А ты думаешь, почему я этим занимаюсь!? – громогласно сокрушался коллега перед чужим безразличием. Сайно хрустел затёкшей шеей.– Такой ты умный! Это ж лейтёха на меня и скинул!       – У тебя, придурок, для кофеварения, мытья машины и походов в кабинет Парвати есть вон, – он безыскусно ткнул пальцем в дальний угол, к столу у самого выхода, – товарищ младшина.       Стажёр, присевший первый раз за день, и избравший местом убежища именно этот кабинет, замер, как пойманный воришка, и попытался спрятаться за монитором выключенного компьютера.       – Сука ты, Аффан, – цокнул следак, сдавая позиции и опуская руки с бумажками. – Я тебе это припомню.       Стажёр тихо заскулил, следователь пустился в объяснения: Сайно не тратил больше ни секунды на этих двоих. Вернулся в кресло, ныряя в наушники, и снова запустил аудиодорожку.       Он был так близок. Запись отставала на пару часов от прямой трансляции. Он не мог внимательно отслушивать всё в реальном времени как раз из-за таких отвлекающих факторов на протяжении целого дня.       Стук бокалов и гомон посетителей почти перебивал нужные голоса. Но аль-Хайтам явно постарался и был предусмотрителен, для кого бы он это не сделал. Жучок, оставленный им в баре “Биджу” за несколько дней до исчезновения, превозмогал все технические возможности. Сайно нашёл удалённый доступ на его личном ноутбуке, который тот хранил в потайном ящике на рабочем месте. Когда он вломился в закрытый архив в разгар рабочего дня, пытаясь понять, куда делся проклятый архивариус, он нашёл полный стол пропущенной через шредер документации, уничтоженный рабочий компьютер и горстку пепла после сожжения чего-то ещё. Аль-Хайтам работал над чем-то, что не понравилось опасным людям. Его рабочее место разгромили, но не успели вычистить.       Сайно нашёл канал прослушки, подобрав пароль к его ноутбуку. У него было только три попытки, прежде чем гаджет сбросится к заводским настройкам и навсегда сотрёт тайну архивариуса. Было непросто. Но в тот момент, когда последний пароль сработал, открывая доступ к рабочему столу, полному файлов, офицер Аффан понял, чего хотел пропавший владелец ноутбука. Аль-Хайтам, докопавшись до какой-то страшной истины, установил на неё пароль из пяти символов.

“Сайно”

      Аль-Хайтам не понаслышке знал о том, что нельзя хранить всю информацию в одном месте. Золотое правило фрагментации. Сайно смог добраться лишь до его ноутбука, но этого оказалось достаточно для того, чтобы начать действовать сегодня. За последние две недели он услышал столько, что мог запустить операцию от лица любого подразделения полиции и всё равно попасть в цель.       У него были все карты на руках. У него был молодой капитан полиции, ещё не запуганный и верящий в своё дело. У него была хорошая команда, с которой он уже выезжал на штурм нарколаборатории.       И вот – последняя деталька паззла. Это случится сегодня.

– Пора закрываться. Выпроваживай всех.

– Во сколько начинаем? Мне нужно вымыть соковыжималку, пока не засохло.

– Мел будет к восьми.

      Часы показывают второй час дня. Осталось около шести часов. Сайно механически поднимается, забыв об усталости и затёкших коленях.       Ему тоже пора начинать.