Тяжёлые

      Бар “Биджу”, улица Сокровищ, 19:50       Куки Синобу слишком забегалась с самого полудня. Вчера бар закрылся поздно, шумные гости пировали до глубокой ночи. Убрали не везде, и сейчас бандиты, втиснутые в официантские фартуки, бегали по залу из угла в угол, заканчивая приготовления к переговорам. Поставка мондовского игристого задерживалась с утра, и, хоть на сегодняшней встрече пить вино не планировали, Куки всё равно провела на телефоне полдня. Парень из новеньких пришёл на работу пьяным, так что пришлось прятать идиота от Итто в подсобке, а ещё с вестсайдских складов трезвонили весь день, никак не помогая её переговорам с поставщиками: сбоила система безопасности, и, кажется, кто-то сбежал. Ничего хорошего и ничего, разумеется, лёгкого. Всё, как всегда.              Сломалась колонка над баром. Пришлось экстренно освежать память с пособиями по электрике и латать проводки, потому что в чужой стране ей было проще справиться самой, чем искать мастера. Починка состоялась час назад, ноты лёгкой этники сглаживают суету. На стойке стучат бокалы и Куки ненавязчиво молится Сёгуну, чтобы не разбили новый набор из закалённого стекла. Якудза, как выяснилось, не обладали должной аккуратностью для работы на баре. Ещё они не обладали вежливостью, тактичностью и профессиональной гибкостью, но она с самого начала говорила Аратаки, насколько эта затея гиблая.       Итто, как подлинный начальник, прохлаждался на диване в глубине зала. Тома прибыл ещё утром, и это радовало: несмотря на то, что он наводил жуть одним своим присутствием и сливал происходящее своему оябуну практически дословно, он был единственным, у кого здесь руки росли из правильного места, а рот и голова имели между собой фильтр. Возможно, дело в его полукровности. Из всех инадзумцев Синобу могла оставить дела бара исключительно на него. Он тоже был там: сидел напротив Аратаки с напряжённой спиной, уперев локти в колени, и высверливал взглядом дыру посередине лба якудза.       Куки опускает на стол две бутылки премиального скотча и поднос с тремя бокалами. Тонкий хрусталь звякает, подчёркивая перманентное молчание. Игра в гляделки продолжалась: Синобу устало морщится и вытирает пот со лба.       – Что с ним? – спрашивает она у Итто прямо при Томе.       – Ему не нравится, что я рассказал Мелу про Глаз Бога.       – А Томе зачем сказал? – она поджимает губы.       – Вы что, оба больные? – Тома взрывается. – Синобу-сан, ты должна понимать, чем это чревато. Камисато-сама запретил.       – Это обоюдовыгодная сделка, – не дожидаясь ответа Куки, перебивает Аратаки. – Мел сказал, что мы на правильном пути.       Тома оперативно разворачивается, стирая с лица остатки негодования.       – Он что-то знает?              – Что, уже не больные? – Итто злорадно скалится.              Куки стоически наблюдает за перепалкой и думает, что боссы ведут себя, как второклассники, но не влезает.       – Камисато-сама вам головы поотрывает.       – Нет, он попросит это сделать тебя, – отмахивается о́ни, – а с тобой мы договоримся.       – Тешь себя этим, – с большим скепсисом отвечает Тома, откидываясь назад со скрещенными на груди руками.              Встреча ещё даже не началась, а все собравшиеся уже сыты друг другом по горло: паршивое начало. Двери главного входа распахнулись, на мгновение впуская в бар звук оживлённой улицы. Голд Альбедо, на полторы головы ниже каждого из своих телохранителей, появился в баре. Бесцветный и ледяной, как настоящий известняк, он двинулся к столам в сопровождении охраны и подбежавших официантов.              Костюм-тройка, свора телохранителей и залаченные назад в исключительной бандитской манере волосы заставляли его выглядеть на порядок старше, чем он на самом деле был. Куки помнит предыдущего хозяина Кхаба. На репортаже в день его ареста из дома выводили мужчину в годах, почти старика. Альбедо “Мел” Голд на его фоне должен был показаться необузданному Сумеру сопляком. И, тем не менее, он здесь, со своими мёртвыми глазами и скучающим видом. Она бы не хотела, чтобы им всем пришлось прочувствовать причины на своей шкуре.       Аратаки и Тома поднялись для приветствия, Куки за руку не здоровалась, но почтенно поклонилась, не подходя близко. Законы гостеприимства работали в обе стороны, вынуждая рассыпаться в формальностях: Голд являлся принимающей стороной вместе со всей Сумерской Республикой, а якудза, получившие разрешение вести бизнес, организовали встречу в своём опорном пункте.       Свистнув официантов, Аратаки железной рукой усадил Синобу подле себя. Она имела право присутствовать здесь также, как и вредный Тома: они занимали одну и ту же должность в своих бандах. К тому же, когда дело касалось дипломатии, он часто не мог обойтись без участия правой руки.       – Господа, – поставленным голосом без акцента начал Тома, когда все расселись по местам, – на повестке дня сегодня ряд неприятных вопросов. Возможно, на этой встрече нам стоит обдумать корректировку стратегии.              На лице Аратаки Итто быстро появилось смертельно уставшее выражение: он и на инадзумском с трудом понимал обороты речи Томы, а на сумерском и подавно порой даже не пытался.       – Я предпочёл бы дождаться господина Камисато для начала обсуждения, – Альбедо со скукой раскачивал стакан с алкоголем.       – Господин Голд, – неживая улыбка стянула губы Томы. – Камисато-сама не появляется на людях. Но верит в то, что я смогу удовлетворить любые ваши потребности.        Некоторая напряжённость сковала присутствующих. Разговор шёл в дурное русло. Мел сразу начал со столкновения лбами – непубличность главы “Дзёрогумо” была известна каждому, кто вообще слышал об этой группировке. Поднимать эту тему не рекомендовалось.       – Я не работаю с теми, чьих лиц не вижу, – Альбедо цокнул.       – Как представитель “Дзёрогумо” я лишь слежу за соблюдением всех условий договора между “Кхабом” и “Мононокэ”. Мы заинтересованы лишь в том, чтобы все остались довольны сотрудничеством.       – Разумеется, – Альбедо поднимает тяжёлый взгляд от стакана на собеседника. В отличии от твердолобого Аратаки и приторно-вежливого Томы он почти не смотрел в глаза, предпочитая уделять внимание предметам окружения. – И вы точно ничего не ищете в моей стране.       Тома швыряет в Итто красноречивый взгляд “я-говорил-тебе” и возвращается к беседе, обезоруженно разводя руками.       – Ничего, кроме выгоды, как и все мы.       – Господа! – Аратаки хлопает себя по коленям, грубо прерывая напряжение и беря весь огонь на себя. Он отличался исключительным нетерпением к пассивной агрессии и подоплёкам, предпочитая им открытые конфронтации. – Нам стоит обсудить дела. Например, потерю ясненской лаборатории. Мы все понесли ущерб.       Куки по его левую руку болезненно щурится от методов ведения переговоров своего босса, но не делает более ничего. Голд Альбедо, одарив Итто неприятным прищуром, наконец делает глоток и без удовольствия поддаётся переводу темы. По какой-то причине Мел готов был прощать этому о́ни подобные выходки и общался с ним куда охотнее, чем с лизоблюдским представителем “Дзёрогумо”. Взять, хотя бы, их самое первое соглашение по экспансии чёрного рынка Сумеру.       – Я смог вывезти тридцать процентов товара, – Альбедо откидывается на спинку с бокалом в руках. – Остальное, включая людей, потеряно безвозвратно.       – Помнится, мы обсуждали, что наркоконтроль не лезет в наши дела, – в лоб спрашивает Итто.       – А это был не наркоконтроль, – Мел делает ещё глоток и продолжает непринуждённо. – Тактический отряд специального назначения под поручением отдела сыска. Я ещё разбираюсь, но, скорее всего, они пришли из-за похищенных граждан. Похищенных вами, к слову.       – Господин Голд, это обвинение? – невинно интересуется Тома.       – Это Сайно Аффан, – Альбедо смотрит на Аратаки в упор. – Ведущий оперативник по делу и заноза в заднице.       Узкие прорези глаз под кустистыми бровями карикатурно расширяются, Итто сбивается с толку и переспрашивает:       – Тот Сайно Аффан?       Альбедо кивает, наблюдая за медленным осознанием. Аратаки Итто очень старался: это хорошо отражалось на подвижной мимике. Он был из тех, у кого на лице всё написано. Сейчас, например, тяжёлый мыслительный процесс явно приносил ему крайние неудобства.       – Честно говоря, я не воспринял твои слова так буквально тогда, – скривившись, наконец подытожил Аратаки, вспоминая их разговор в машине. – Хочешь сказать, что в лаборатории было что-то…       – Или кто-то, – Мел пожал плечами, не позволяя о́ни закончить реплику. Остальные присутствующие наблюдали за беседой с лёгким подозрением на сумасшествие, но не вмешивались. – В любом случае, мы уже не узнаем. Территорию опечатали, товар изъяли, с похищенных взяли показания. А я не могу убрать этого мента потому, – он невежливо ткнул пальцем в сидящих с другого конца стола якудза, – что он вам нужен.       – Если этот человек нужен, мы его заберём, – вклинился Тома с поразительной непринуждённостью. Он так и не понял, о ком они говорили, но верил, что вник в общую суть обсуждения.       – Нет нужды, – прохладно осадил Альбедо. – Ищеек нельзя сажать на цепь, это снижает эффективность. Есть другие способы.       Итто чешет затылок, очевидно, вспоминая подробности разговора, который не принял всерьёз. Беседа стихает на какие-то полминуты, погружая каждого участника в свои думы – как правило, безрадостные. Поэтому женский голос и звучит за столом полной неожиданностью.       – Если вы хотите сложить все яйца в одну корзину, я не стану лезть в мужской разговор, – она подбирает максимально тактичную формулировку для выражения всего недовольства и разочарования происходящим. – Но прежде, чем делать ставки и строить планы на будущее, стоит обсудить ещё кое-что очень важное.       – Да, милая? – обворожительно улыбается Тома с другого конца стола, между строк поторапливая с сутью дела.       Синобу, в свою очередь, не отвечает сама: она вкладывает во взгляд всё скопившееся красноречие и сверлит, сверлит им Аратаки Итто, безуспешно стремясь передать в его голову нужный ей образ. На удивление всем собравшимся, после изнурительных переглядок ей действительно удаётся это сделать.       – А, да, – якудза досадно кривится. – Прибытие Куникудзуши.       На секунду им всем показалось, что выражение лица Томы способно генерировать звуки: вроде удара по левым клавишам фортепиано в полной тишине. Такой приём, заставляющий слушателя подпрыгнуть и схватиться за сердце, пока на героя телеэкрана из кустов выпрыгивает карикатурный убийца с кухонным ножом – вот такое у Томы сделалось лицо.       – Когда? – спросил он, забывая о любезностях.       – Месяц назад.       – Почему сразу не сказали? – он вперился в них двоих немигающим здоровым глазом, как змея перед броском, даже вперёд подался.       – А должны были? – раздражённо сморщился Итто. – Это ты пас его на Рито. А у нас хватает работы.       Не позволив Томе сорваться, а Итто взбеситься, в разговор вмешивается четвёртый голос, об обладателе которого ненадолго позабыли.       – Что такое Куникудзуши?       Трое якудза по очереди открыли рот в порыве ответить деловому партнёру, но также его и закрыли: выражение подобрать было непросто. Аратаки умыл руки сразу: деликатность никогда не была его поводом похвастаться.Тома и Куки, разыгрывая “камень-ножницы-бумага” одними переглядками, пытались коллективным разумом сформулировать приемлемый ответ.       – Деятель искусства, – с непередаваемым презрением наконец ответил Тома. – Если склоки, интриги и грехопадение можно назвать искусством.       – Давайте без метафор, – Альбедо Голд цыкнул.       – Персона нон-грата наших уважаемых партнёров “Дзёрогумо”, – Синобу взяла на себя ответственность прояснить картину объективно. – Любитель лезть в чужие дела.       – Мне стоит беспокоиться? – не слишком озабоченно поднял бровь Мел, обводя взглядом всех присутствующих.       – Его уже ищут, – Аратаки Итто отмахнулся когтистой ручищей, явно не разделявший нервозности Синобу и дьявольской, подавленной агрессии Томы. – Не бери в голову, уважаемый партнёр.       На носок Аратаки Итто наступает острый женский каблучок и он тихо шикает, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Синобу не упускала надежды отучить босса от панибратства на официальных встречах. Даже если Мел возит его в своей дорогущей тачке и угощает лучшими сортами товара, он не может обращаться к нему без уважительного тона, пока между ними стол переговоров. Аратаки, вряд ли осознав ошибку, открывает рот для следующей провальной реплики, но их застолье прерывает человек, такого права вообще не имеющий.       Официант, из членов “Дзёрогумо”, вспотевший и перепуганный, подлетает к их столику и вываливает, путаясь в языке:       – Там легавые! Движение перекрыли и почти оцепили весь квартал… – он хватается за спинку дивана, на котором сидели “Мононокэ” и пытается отдышаться.       Присутствующие переглядываются в лёгком недоумении. Пока оно ещё не переросло в осознание и всё последующее, взгляды сходятся на фигуре во главе стола – Голд Альбедо медленно поднимался на ноги. На его лице расцветало редкое явление – неподдельная эмоция. Он был в ярости.       Тома и Аратаки, старшие из якудза, отмирают первыми. Пока Альбедо таращится в стену, сжимая зубы, они выпрыгивают из-за стола, звучно сзывая весь персонал. Звуки сотни шагов и беспокойный гомон заражают паникой, охрана опускает на окна тяжёлые ставни. Из тени за спинкой кресла Альбедо вырастают амбалы-телохранители, обступая хозяина неприступной стеной.       Металлический лязг оружия ни с чем не спутать: бандиты наконец освободились от официантских фартуков и возвращались в привычную для них среду. Под одним из тяжёлых столов в VIP-нише скрывался схрон оружия на случай “незначительных форс-мажоров”. С механическим гулом здание обрастало стальной чешуёй: после непробиваемых ставней окна и двери баррикадировали решётками.       Тома появляется у столика, выпрыгивая из бури общей суматохи, как чёрт из табакерки. У него на груди только одна кобура, накинутая в спешке. Голос Аратаки Итто всё ещё отскакивает от стен, раздавая указания. Якудза переворачивают столы, выстраивая линию обороны.       – Уходим через кухню, скорее, – обращается он скорее к Мелу, чем к Синобу, с мрачным видом приложившейся к телефону.       – Связь заглушили. Подкрепления не будет, – она с досадой скидывает телефон в карман. – Тома, выведи господина Мела. Я пойду наведу порядок в документах.       Тома сурово кивает коллеге и достаёт из кармана бензиновую зажигалку. Синобу ловит её налету, удаляясь в сторону кабинетов.        Итто подходит к ним с запозданием, с ручным пулемётом наперевес. Чёрный выход с кухни выпускает их прямиком на парковку у бара. За спиной почти вся группировка заняла свои позиции, готовясь отражать штурм, впереди – неестественно опустевшая улица. Они должны будут закрыть за собой дверь также, как и остальные входы и выходы, как только определятся, куда и насколько далеко им предстоит бежать. Те, кто остались внутри, отвлекут внимание, пока полиция не поймёт, что большая рыба давно ушла.       Самая надёжная, бронированная машина принадлежала, разумеется, Аратаки Итто. Альбедо, наконец отмерев и приступ в активным действиям, бодро направился в противоположную сторону, к своему авто, где его со встречи дожидался водитель.       – Мы в одной лодке, господин Мел, – Тома вырастает перед ним, как из-под земли, преграждая дорогу. Взъерошенный и вооружённый, он выглядел чуть более безумно, чем обычно.       – Лучше разделиться, – нервно отрезал Альбедо, пытаясь обступить преграду.       – Почему здесь полиция? – Тома не унимается. – Это всё выглядит ужасно неправдоподобно.       Молниеносным рывком Тома выхватывает руку Альбедо и сжимает совсем не дипломатично. С серьёзным опозданием ближайший телохранитель пытается перехватить руку агрессора, но Альбедо останавливает возню, скривившись ни то от боли, ни то от раздражения.       – Есть выход через подземную парковку казино напротив. Сможем заехать в бомбоубежище, а через него…       Голд Альбедо не успевает договорить. В сотую долю секунды происходит сразу несколько вещей, и время совсем не замедляется в угоду чужому благополучию. Выстрел грохочет близко, будто под самым ухом. Стена чёрного смокинга взмывает перед ним, пригибая голову и отступая к машине. Итто бросается в другую сторону, скрываясь за капотом чужого автомобиля, Тома исчезает также внезапно, как умеет появляться. Два новых выстрела гремят подряд, заставляя живую броню Мела дрогнуть: один из телохранителей пригибается к земле, на долю секунды открывая траектории пули незащищённое плечо. Ответный огонь открывается с запозданием. Аратаки палит из своего укрытия, охрана Мела отстреливается, пакуясь в бронированный “Мерседес”, ревёт двигатель, крик Томы не пересиливает поднявшийся шум.       – По машинам!       – Где Синобу!? – громогласно орёт о́ни из своего укрытия, разрываясь между укрывшимся за другими машинами стрелком и чёрным выходом бара, который они не успели перекрыть.       “Гелендваген” Мела с рёвом срывается с места, задевая припаркованные рядом машины. Одинокий стрелок не в силах помешать им, но он не позволит Аратаки прорваться к выходу бара. Ему нужно вытащить Куки и закрыть двери, иначе все их люди окажутся в ловушке. “Кхаб” позорно сбежал, оставляя якудза один на один с сумерской полицией.       Улица Сокровищ, Сумеру, 20:30       – Где рация твоя?       Кто именно спрашивал, Сайно не понял: за годы службы участники подразделений вроде ТОСН сливались в единый организм, уподобляясь голосом, повадками и шутками. Поэтому, когда один из них говорил, сложно было определить, чей именно рот за тёмной тканью балаклавы шевелит губами. Фургон подбрасывало на каждой кочке, заставляя плотно усаженных силовиков синхронно трясти головами, делая их похожими на одинаковые болванчики на прилавке.       Сайно уже привык, что, имея дела с этими ребятами, он будет скорее разговаривать со всеми вместе, нежели с кем-то определённым. Так что он мотнул головой, обращаясь ко всему ряду:       – Сдохла. Я всё равно сегодня в оцеплении на подсосе.       – Так ты не с нами? – почти разочарованно.       – Твоя ж операция.       – Разрешение истекло, – Сайно поджимает губы. – Надо стрельбу пересдавать и медкомиссию заново. Времени не было.       – Та не кисни, – в этот раз понятно, кто говорит, потому что на плечо Сайно опускается тяжёлая рука. – Я с инструктором поговорю, сделает за два дня. В следующий раз во вторую волну тебя запустим. Только без рации всё равно не иди.       Поднимается копошение, пара ребят привстают, проверяя ящики под сидениями. Машина как раз тормозит, проезжая в оцепление.       – Во, возьми, – ему протягивают старенький аппарат, найденный-таки в закромах под аптечкой. – Сам настроишь?       Дверь с шумом отъезжает, Сайно согласно мычит, принимая подгон.       – Субтон – 127.3, – напоследок бросает коллега, выпрыгивая из салона. Один за другим, ребята покидают машину и шеренгой направляются в сторону прочих служебных авто.

***

      Голова раскалывалась с самого утра. Ничего удивительного. Последняя неделя – сущий кошмар, мило, что он вообще дожил. Сам виноват, конечно, но неужели нельзя было подождать ещё один день?       То, что поручение на арест принадлежало ему, на самом деле, влияло на результаты максимально безрадостно. К прямому участию в операции его благополучно не допустили. Начальник припомнил все косяки, просроченное разрешение на тактические работы и последний выговор за штурм нарколаборатории – после операции он пропал на два часа, прежде чем явиться в участок. А вот вся бумажная работа до и после инициированного ареста, разумеется, оставалась на нём. Сайно почувствовал себя никчёмно – почти следователем.       В голову лезла всякая чепуха.       Перед глазами маячит первый периметр, который он обходит за двести метров. По оцеплению всё ещё бродят силовики, разгоняя последних гражданских, в его сторону не смотрят, и он просто…       Ну, нужно ему туда. Коллеги разберутся с зеваками и без него, а у него и так башка раскалывается и перестаёт пытку только тогда, когда он делом занимается.       Аль-Хайтам узнал о чём-то в этом баре. Он установил несанкционированную прослушку, которую Сайно мониторил несколько месяцев, как умалишённый прислушиваясь к каждому слову. Аль-Хайтам о чём-то знал и исчез, и теперь Сайно непременно нужно узнать об этом тоже.       Внутри сегодня – самые сливки, четыре всадника апокалипсиса Сумеру. Он не сможет арестовать их всех, но он наведёт шуму в этом курятнике. Перегрызёт столько глоток, сколько успеет, пока его не пристрелят.       За баром дальше по улице – въезд на парковку для посетителей с опущенным шлагбаумом и пустая сторожевая будка.

Левее.

      Сайно потянул носом воздух, замедляясь. Просто привычка. Он, конечно, не чуял ничего в прямом смысле слова. Сделать глубокий вдох часто позволяло собраться с мыслями и принять верное решение. В ста процентах случаев верным решением было повиноваться интуиции.       Операция ещё не началась. До неё минут пять – идут последние приготовления. Здание уже наглухо заколочено стальными ставнями, дебёлая дверь без замка закрывает вход.       На плане БТИ был выход позади здания. Первый периметр займётся и оцепит, уже через пару минут, да и квартал весь перекрыт. Деться им всё равно некуда. Сайно нужно просто…

Идти на парковку

прямо сейчас.

      Он мягко ступает окольным путём и перемахивает низкую ограду, чтобы прийти как раз вовремя. Приметные инадзумские рожи торчат между припаркованных автомобилей, здесь же неприкосновенный Мел, краеугольный камень наркотической империи. Человек, на лбу которого Сайно каждый раз видит красную мишень.       “...через подземную парковку казино напротив.”       Таймер в голове Сайно трещит, в секунду добегая до нуля, и сигнализирует истошным визгом напрямую в мозг. Что-то переключается в теле: мысли уходят на второй план, уступая чистейшему знанию.       Буднично, также, как чистит зубы, он опустошает кобуру и дёргает затвор, досылая патрон. Он не думает, пока становится в стойку, наводит мушку и прижимает подбородок к форменному воротнику. Он не уверен, работает ли вообще кнопка-тангента на этой доисторической рации, но всё равно посылает сигнал в пустоту:       – Цели уходят от чёрного входа, пять человек.

Стреляй.

      Сайно повинуется наитию прежде, чем успевает подумать. Обрывает Мела на полуслове, в паре сантиметров промахиваясь по его собеседнику.       Свора разбегается по сторонам, как перепуганные овцы, охранники пытаются втолкнуть подопечного Мела в машину. Когда Сайно шёл сюда, он не собирался закусываться на наркобарона. Он хотел проучить чужаков, хамевших на земле Сумеру, обнюхать бар и загрести побольше подельников. Но, так уж он был устроен – чем быстрее бежит добыча, тем больше он надрывается.       Чужие пули летели в молоко, пока Сайно прятался за капотом автомобиля. С жестяным стуком отскакивали от корпусов автомобилей-баррикад и сбивали боковые зеркала. В редкие мгновения, стоило ему подняться на линию огня, руки искали цель без помощи глаз. Отточенные движения не мельтешили, мушка точно находила мишень, стоило лишь вскинуть оружие. Один из телохранителей дал слабину, пригибаясь к раненой ноге, на долю секунды открывая беззащитное плечо Голда Альбедо.       Выстрел.       Сверкнули ледяные глаза, взметнулась чёрная тень. Мел скрылся в глубинах салона автомобиля, но Сайно успел услышать звук последней пули, пробивающей плоть.       Палить по газующему “Мерседесу” он не стал – только магазин переводить. Из-за серого внедорожника с другой стороны парковки выстрелили очередью, Сайно прижался к колесу ближайшей машины, вжимая голову в плечи. Ещё несколько выстрелов пришлось в соседние авто, лобовое стекло рядом стоящей машины разбилось в тонкую паутину. Тот, кто стрелял, не знал, где засел Сайно.       Кровь стучала в ушах и подбиралась к самому горлу, била в ритме со звуком выстрелов и вела Сайно без единой осечки. Он вошёл в резонанс с адреналином и с каждым ударом сердца распалялся сильнее. Он упустил Мела, но инадзумская шваль не выйдет живьём.       Пальба прекратилась. Выстрелов не слышно секунд десять, Сайно гипнотизирует взглядом корпус автомобиля, за которым прячется преступник. Скорее всего, это Аратаки Итто. Стрельбу вели крупным калибром, а у его подельника, северянина из “Дзёрогумо” на груди болталась одна облегчённая кобура. И то, что Сайно знал местоположение только одного из них – большая проблема.       Сканирующий взгляд обвёл оставшиеся машины на парковке, клумбы с изгородью и трансформаторную будку. Оба бандита должны были оставаться здесь, и, если один вёл огонь, то второй выжидал возможности напасть исподтишка.       Дверь чёрного выхода примерно в десяти шагах от внедорожника, за которым прячется якудза, и у него не должно быть причин возвращаться туда. Но очередной приступ головной боли скручивает Сайно и пульсирует в черепе, заставляя глаза из раза в раз возвращаться к дверному проёму.       Он сжимает глок крепче, но откуда-то знает, что тот уже не пригодится.

Он промахнётся, если попытается выстрелить в Аратаки Итто. Пуля пролетит сквозь всю кухню, разбивая стекло, и к нему на помощь выйдут ещё несколько якудза изнутри.

Если пистолет будет при нём, когда он проникнет в здание, его застрелят, пробив пулей сонную артерию. Он вытечет, не дождавшись скорой.

      Сердце стучит. Сердце говорит:

три,

два,

один.

      Сайно срывается с места и бежит наперерез. В поднявшемся облаке пыли о землю бьётся табельный пистолет. Аратаки Итто, кажется, стартует позже, чем он.       Они встречаются в дверном проёме. Сайно налетает на якудза, сбивая с ног с невиданной силой: косяк двери шатается под мощью веса тела гибрида.       Откидывают его также мощно. Из груди выбивает весь воздух, когда он проезжается спиной по полу ресторанной кухни, но он внутри, а значит, на пути Аратаки. По венам с каждым ударом бежит концентрированное пламя, Сайно поднимается за секунду до того, как нога в тяжёлом ботинке разобьёт его лицо.       Он любил драться со здоровяками. Чаще всего они плохо понимали, как обращаться со своей силой. Аратаки Итто был хорош, но, кажется, слишком зол.       Сайно стянул противника на пол, схватившись за его же ногу. Грохот падения ста двадцати килограмм чистых мышц отразился от стен небольшой кухни, и полицейский едва успел уйти в сторону, чтобы не быть погребённым под ним.       Огнестрел Аратаки остался валяться у выхода, но он не тянулся к нему, пытаясь передавить Сайно исключительной силой. В узких глазах почти не видно человеческого: удары приходились по всему, что под руку попадалось. Хорошо, если пол – Сайно не слышал, как хрустят кости в кулаке, но это определённо должно было измотать богатыря. Когда удары попадали по Сайно, он с большим трудом заставлял себя оставаться в сознании. Такой мог бы убить голыми руками без промедлений, но в голове только бился неостановимый поток. Сайно продолжал заигрывать со смертью, повинуясь его приказам.       Когда удалось схватить о́ни за рог, мельтешащий из белой гривы, Сайно торжествовал, впечатывая чужое лицо в своё колено. С обычными человеком это знаменовало бы окончание схватки, но Аратаки это погоды не сделало. Раздался такой рёв, что даже рука, обхватившая рог, задрожала. Сайно оторвали от себя мощным рывком, припечатывая к полу и сдавливая плечи в тисках. Аратаки Итто внушал благоговейный ужас в своей ярости, но Сайно смотрел сквозь обезумевшее лицо и уже готовился к следующему раунду.       – 噂以上に面倒くさい野郎だな、お前 !       Он чувствует крик кожей: Аратаки орёт в самое лицо что-то очень злое и наверняка многообещающее. Кровь в венах вибрирует, пытаясь испугаться, но Сайно и так слишком сильно трясёт. В лицо летит огромный кулак, обещая размозжить череп о плитку, и Сайно уходит в сторону за мгновение до того, как удар разгонится. Его бёдра обхватывают чужую грудную клетку и ступни еле смыкаются на спине в замок. Была бы очень глупая смерть: похоронен под огромным бандитом из-за того, что тот был слишком огромен для его приёмов дзюдо.       Аратаки Итто звереет ещё больше, как только Сайно выворачивается из-под него, задавив в треугольник бычью шею с одной из рук, которой он наносил удары ещё несколько секунд назад. Второй он пытается достать его, но полицейский уворачивается с непреодолимым предчувствием.       Кулаком, локтем, снова локтем, но с размаху: на последнем Сайно ловит его и перекручивает, заваливая в бок. Из-под груды ярости пора выбираться. Он подрывается, с грохотом врезаясь в кухонный островок со сковородками. Одну из них успевает перехватить прежде, чем его стягивают обратно.       Аратаки Итто получает по лицу чугунной сковородой и ревёт, хватаясь за голову. Крики из-за двери внутри помещения еле продираются сквозь звон в ушах, несколько выстрелов звучит прежде, чем Сайно понимает, с какой они стороны, но падает на пол подальше от Итто, скрываясь за одной из стоек.       Помещение заполняют крики и только потом Сайно видит стройный ряд одинаковых чёрных фигур, наводняющих пространство. В шуме он различает знакомые команды, треск электрошокера и иноязычную речь, очередь знакомых винтовок и выстрелы со стороны бара. В проход падает тело, которое он быстро узнаёт.

Лежать и не двигаться – лучшая стратегия.

      Сайно благоразумно закладывает руки за голову, прижимаясь щекой к ледяному полу, и очень скоро видит сороконожку армейских ботинок, теснящих противников вглубь помещения. Все реже звучат выстрелы, выбивающиеся из ровной очереди 116-х винтовок.       С момента, как Сайно сообщил о побеге через чёрный ход, прошло около четырёх минут.       Парни хорошо сработали.

***

      В глазах немного двоилось. В целом он был в порядке, правда. Под кожей всё ещё ужасно горячо: Аратаки Итто уже загрузили в автозак, бандитов выводили, согнув в три погибели, а он всё никак не мог успокоиться. Каждый порыв ветра бередил оголённые нервы и он чуть ли не бросался на прохожих коллег.       Жёлто-чёрная лента закрывала периметр, недавно изгнанные зеваки снова собирались у оцепления, скорая слепила эпилептической мигалкой. Сайно таращился на закованного по рукам и ногам Аратаки, еле вместившегося в бобик, и не мигал. Якудза с минуты на минуту повезут в госпиталь вместе с несколькими тяжело раненными подельниками.       – Аффан! – звучит под самым ухом с громкостью подорвавшегося реактора.       Сайно в мгновение ока разворачивается, запуская локоть в источник звука.       Силовик из ТОСН, главный группы, уворачивается, перехватывая удар с ошалевшими глазами в прорези маски.       – Охуел!? – Сайно легко толкают в плечо.       Он промаргивается, стараясь настроиться на разговор. Кажется, он всё ещё не отошёл. Изнутри долбило, как при бомбёжке, и он не знал, как утихомирить нервное возбуждение.       Товарищ, с большим сомнением окинув его взглядом, подходит почти вплотную и приобнимает за плечо. Внутри Сайно что-то воет: хочется взбрыкнуть, ударить, притянуть в ответ и закричать. Много чего хочется. Голова плохо слушается.       – На парковке валялось, – ему в руки всовывают оружие, в котором Сайно сразу узнаёт свой глок. Также незаметно, как получил его, он прячет ствол в кабуру. Боец отходит сразу, как передача состоялась.       – Спасибо, – хрипло благодарит Сайно.       Говорить тяжело, каждое слово будто вспоминается заново. Усилия проступают гримасой на лице. Его собеседник, несмотря на плотную маску, смотрит очевидно осуждающе.       – Езжай домой. Тебя контузило походу.       Сайно пытается отмахнуться, но снова спотыкается на слове, которое обычно говорит в таких ситуациях. У него в голове только калейдоскоп из бесконечных кровожадных образов. Аратаки Итто, падающий без чувств от удара током, Альбедо Голд с десятью дырками в груди вместо одной на плече, столб пламени на месте бара позади него.       Пока Сайно честно пытается отмахнуться от болеющего сознания и вернуться в строй, его хлопают по плечу и навязчиво толкают в сторону служебных машин.       – Давай, давай. Весь регламент попустил, табельное проебал, выглядишь, как обдолбыш, езжай проспись, – поток слов влетает в одно ухо и вылетает из другого. – Из участка всё равно тебя выпрут, и без тебя в дежурке будет не протолкнуться.       Сайно топит в себе желание развернуться и сломать руку, которая толкает его в бок, и мотает головой, проясняя мысли. Впереди полдюжины машин, но он не видит свою. Вспоминает – сломалась ещё утром. Он в любом случае чувствует себя слишком странно, чтобы садиться за руль.       – Оружие сдай и домой, бля, ты слышишь меня вообще? – его ощутимо хлопают по плечу. – Я твоему капитану доложу, с тебя показания сегодня брать нельзя. Завтра и так тебе секир-башка за самодеятельность.       У парня расстёгнут ворот – один удар в кадык и он взвоет.       Сайно проглатывает. Слюну, агрессию и то, как его ещё раз хлопают по плечу на прощание. Нельзя бросаться на коллег, он что, психованный?       До дома он и пешком дойдёт. Проветрится, угомонит гормоны. Сейчас должно быть часов девять вечера, даже успевает поспать больше четырёх прежде, чем явиться завтра заполнять триллиард документов и получать дисциплинарку.       Звонилка болтается в боковом кармане на бедре. Сайно проверяет дисплей – 22:14. Ух ты. Он даже не понимает, когда успел пережить столько времени. Он стрелялся на парковке, кажется, минут двадцать назад.       Счётчик непрочитанных сообщений цепляет взгляд.       Контакт не записан, но, вообще-то, Сайно знает эти цифры наизусть.

[Неизвестный номер]

18:21

Я зову тебя на кофе

Оперативники работают до 6, я смотрел в акаше

Приедешь?

[Неизвестный номер]

18:59

У меня сломалась стиральная машина, чайник и слетела винда, нужна твоя помощь

Я сломал палец?

Донимает алкаш сосед

Чайник не сломался. Я же на кофе зову

[Неизвестный номер]

20:45

Роняешь мою самооценку

      Квартира Тейдж-Аррар, 18:30       Таймер на телефоне пищит, оповещая об истёкших двадцати минутах. Тигнари уже вооружился прихватками и стоял наготове, гипнотизируя экран смартфона. Духовку он открывает, благоразумно убрав лицо подальше. Пять минут назад, когда он беспокойно проверял печенья, столп раскалённого пара обжёг его любопытный нос, так что он учился на своих ошибках.       Зрелище не особенно радовало. Ещё смотря на два аккуратных ряда остывающего на противне песочного печенья он подозревал, что получилось скверно. Шарики теста расплылись, обнажая начинку из сухофруктов, и выглядели намного темнее, чем на картинке в акаше.       От самокритичных раздумий и перечитывания рецепта его отрывает Коллеи, привалившаяся к дверному косяку. Неясно, на что она смотрела с бо́льшим скепсисом: на прикид Тигнари, по совету Мико немного выбивавшийся из ежедневного образа голыми коленками, на кулинарную неудачу или на плотную завесу дыма, незаметно затянувшую весь потолок. Воняло жжёным сахаром.       – Мы кого-то ждём?       – А? – рассеянно оборачивается Тигнари в одной прихватке, второй рукой пролистывая рецепт заново. – Нет, наверное. Просто.       – Просто впервые за десять лет притронулся к кухне?       Она проходит вглубь, игнорируя обиженное лицо брата, и снимает с противня горячую печеньку. Обгорелая с краёв и очень твёрдая, почти в два раза меньше, чем была до выпечки.       – Ты сахара пересыпал. Это больше карамель, чем тесто, – выдаёт неутешительный вердикт она.       – Я по рецепту готовил! – Тигнари указывает пальцем на кухонные весы, засыпанные мукой.       Коллеи хмыкает. Уж кто-кто, а Тигнари точно умел соблюдать граммовку.       – Ну ты сам не слышишь, что сладко?       Ответом служит удручённо-кислая мина. Тигнари складывает руки на груди, пытаясь как-то сохранить имидж взрослого и ответственного, но его расстройство витает в воздухе. У весов, в жестяной миске Коллеи замечает остатки теста. Поскрести по стенкам, добавить яйцо и муки – и хватит на ещё одну порцию.       – Попытаемся реанимировать, – девочка закатывает рукава выходной кофты, подходя к столешнице.       Тигнари уступает место, не задумываясь, но робко переспрашивает, тоже закатывая рукава:              – У тебя разве не ночёвка?       Коллеи мычит, отмахиваясь рукой. Достаёт из раковины мокрое сито для муки и тяжело вздыхает, пытаясь оттереть липкую смесь.       – Подождут. У Сахарка и Эмбер всё равно общий вебинар по физике до восьми, – она кривится, – не хочу даже слушать.              – Цени халявные знания! – Тигнари возмущённо щёлкает сестру по лбу.       Пока Коллеи ругалась и заставляла Тигнари оттирать смесь муки и воды, накрепко облепившую сетку сита, она сама нарезала холодное сливочное масло мелкими кубиками. Метод её готовки показался Тигнари абсолютно хаотичным и необоснованным, но он знал, что она, в отличии от него, готовила неплохо. Всё делала на глаз и принюхивалась: добавила ванильного сахара, которого в рецепте не было, и количество муки отмерила, полагаясь исключительно на чувство прекрасного. Месить заставила Тигнари, поднимая уставшие ладошки.       Они давно не проводили вместе столько времени. Тигнари бы даже не смог вспомнить, когда в последний раз такое было. В её жизни успела появиться новая подруга, а он даже про Сахарозу знал только в общих чертах. Он подозревал, что она уже с кем-то встречается, но сегодня, стоило только спросить, получил в лицо залпом мучного облака. Пачкать новую кофту в ответ было, конечно, жалко, но он старший брат или кто вообще?       Он, на самом деле, очень давно не слышал её смех.       Печенья получились действительно намного вкуснее. И всё-равно на то, что Сайно его бортанул.              Они съели почти половину начинки из орехов и сухофруктов и обсудили огромное количество сплетен из школьной жизни Коллеи. Например, про парня из её класса, который встречался с племянницей завуча, чтобы украсть ответы на годовые контрольные и раздать всей параллели. Или ту, в которой её считают ребёнком богатых родителей из-за частых прогулов и дорогой косметики. Коллеи превращала любую историю в представление с миниатюрами и пантомимой, так что Тигнари не заметил, как орехов с сухофруктами в миске осталось плачевно мало. Последнее печенье ушло на противень почти пустым.       Кофту она переодела, даже не прекращая разговаривать из соседней комнаты, и, вернувшись, также непринуждённо взяла на колени хвост брата, вытряхивая из него муку, пока он рассказывал похожую историю из своей школьной поры.       Её прерывает только второй телефонный рингтон подряд. Она с лёгким разочарованием останавливает беседу, поднимая трубку.       – Алло? – Тигнари успел увидеть имя Сахарозы на дисплее. – Я помню, вы же днём ещё сказали…       Она бросает на брата извиняющийся взгляд и выходит из комнаты, продолжая разговор.       Тигнари смотрит ей вслед и подпирает щёку кулаком с такой глупой улыбкой. Он даже не понимал, как скучал по этому.              Его телефон тоже вибрирует. Он каждый раз проверял, но это всё ещё была Мико.              

LADY SACURA

волнуюсь так будто замуж тебя выдаю

трогай его побольше !

      

LADY SACURA

[Непрочитанные сообщения]

      

ну как?

я надеюсь игнору есть веская причина?

ты же всё сделал как я сказала?

напиши СРАЗУ как закончите

             Тигнари злобно фыркнул. Ага, как же. Быть отвергнутым оказывается очень неприятным событием. Ещё более неприятно то, что у него нет выбора, кроме как продолжать попытки. Даже хуже сгоревшего печенья.              [Не прочитано]       20:45              Роняешь мою самооценку                     Под чатами с Мико и Сайно, пропуская по венам концентрированную ледяную тревогу, висит всё ещё не прочитанное:              

[Неизвестный номер]

Прогресс?

Долго возишься

                    Тигнари дёргается, сгоняя наваждение. Рано или поздно он позвонит.              Одиннадцатый час на дворе. Ждать Сайно, конечно, уже глупо. Завтра он попробует что-то хуже. Станет его ночным кошмаром, если потребуется. Сайно-то не чурается сниться ему в идиотских снах про суды и решётки с самого задержания.              Время с Коллеи в любом случае того стоило. Кто знает, сколько ещё они не смогут вот так поговорить. Жизнь по ним обоим проезжалась асфальтоукладчиком с завидной регулярностью. Стоит ценить такие моменты до того, как потеряешь.              Коллеи появилась в проходе с рюкзаком, дописывая что-то в мессенджере с озорной улыбкой. Он и так занял непозволительно много от её крутой ночёвки с одноклассницами: стоит отпустить ребёнка развлекаться.              Тигнари поднялся, чтобы проводить её, когда прихожую сотряс стук в дверь.              Как стояли, так и застыли на мгновение. Коллеи медленно подняла взгляд от экрана телефона, не шевелясь. Это не страх. Просто опыт.              Не сговариваясь, они двинулись каждый в своём направлении. Коллеи скрылась в своей комнате, беззвучно закрывая дверь, а её брат двинулся по коридору прихожей, ступая на одних носках. У обувницы, спрятанная за осенним плащом, который никогда не снимался с крючка, неожиданных гостей дожидалась старая-добрая бита. Вестсайдская привычка.              Беззвучно оружие скользнуло из укрытия в руки, Тигнари подкрался к двери, напоследок оглядываясь на дверь комнаты Коллеи.              Дыхание замерло так, будто сквозь дверь кто-то действительно мог его услышать. Тигнари отодвинул задвижку глазка, приник к стёклышку, и, увидев позднего гостя, наконец шумно выдохнул.              Это просто Сайно. Стоял напротив двери и смотрел прямо в глазок, не моргая, будто тоже его видел. Звякнули ключи, дверь отворилась наружу, заставляя полицейского сделать шаг в сторону.              Тигнари не планировал радоваться, но, очевидно, если ждёшь кого-то, его приход даже под полночь заставляет воодушевиться. Лис громко приветствует его, пропуская в квартиру, чуть не путается в ногах и неловко стукается о свою же биту.              Оружие незамеченным не остаётся. Сайно внимательно следит, как Тигнари ныкает биту за обувницей и никак это не комментирует, но от взгляда становится неудобно. Он вообще немного странный.              Становится понятно, почему он не отвечал на сообщения, и удивительно, что он вообще пришёл. Сайно всклокоченный: из рассечённой брови подсохшая струйка крови к самому глазу, причёска такая, будто выжил в эпицентре урагана, форма мятая, как из задницы. Сам он ничему из этого внимания не уделял. На самом деле, Сайно выглядел намного бодрее, чем в любой день до этого в стенах участка. Тигнари слышал, как громко бьётся чужое сердце и видел, как широко расходится грудь на глубоких вдохах. Поднимался без лифта, что ли?              Из комнаты вываливается Коллеи, уже услышавшая их приветствия. Иногда Тигнари казалось, что Сайно она рада больше, чем ему. Полицейский оторвал взгляд от Тигнари с большой задержкой, шумно сглотнул и поздоровался с девочкой немного хрипло.              Он опустил свои вещи, приваливая к стене там же, где пряталась бейсбольная бита. Тигнари только сейчас заметил: сумка формата А4, наверняка для документов, и бронежилет, который Сайно всё это время держал в руках. Скрипучий пол под весом скинутой поклажи дрогнул.              Пока Тигнари таращился на Сайно, пытаясь разобрать, что его напрягает в чужих резких движениях, он не замечал, как Коллеи откровенно хихикает у своей двери. Поймав её взгляд, он осуждающе поднял брови. Сестру ничего не напрягало: стоило Сайно появиться в их квартире, она расслабилась и одаривала их двоих бесстыже-хитрющими переглядками.              – Я пришёл на кофе, – негромко озвучил Сайно, снова привлекая к себе внимание.       Тигнари мелко вздрогнул, будто пойманный на чём-то неприличном, и натолкнулся на взгляд, снова вперившийся в него через тёмную прихожую. Показалось, что глаза Сайно почти светятся.       – Да-а, – протянул Тигнари, пока неспособный собраться в кучку под таким цепким наблюдением. Он слышал, как прыснула Коллеи, прячась в своём телефоне.       Из кухни всё ещё тянуло горелым.       – Пахнет вкусно, – Сайно идёт следом за Тигнари и это третья фраза, которую он говорит за сегодня, так что от его вкрадчивого голоса бегут лёгкие мурашки.              – Оу. Ха-ха, – Тигнари нервно разворачивается, задом паркуясь к обеденному столу. Спиной он закрывает все, что на нём есть. – Прости, мы всё съели. Ты поздно.              В полной тишине Сайно терзает его своими сжавшимися в точку зрачками. Свет на кухне яркий, после полутьмы подъезда и прихожей это ожидаемая реакция человеческого глаза, и всё же у Тигнари во рту пересыхало.              – На самом деле, – ехидно звучит из коридора и Тигнари страдальчески зажмуривается, – там ещё целая тарелка ужасно сладких уродцев Тигнари. Можете угоститься, если зубы крепкие.              Сайно склоняет голову набок, запуская свои жуткие любопытные глаза за спину Тигнари и тот чувствует, как температура поднимается на пару градусов.              – Ну, я пошла! – с лёгкой руки щебечет Коллеи после того, как поставила его в худшее положение из возможных, и вскакивает в свои чешки.              Дёрганым рывком Сайно разворачивается кругом.              – Ты куда на ночь глядя?              – На пижамную вечеринку, – буднично отвечает Коллеи, так, будто в вопросе от Сайно нет ничего неуместного.              – Я отвезу.              – О-о-о, нет, – Коллеи тянет с довольным лицом, размахивая перед собой ладонями, – Эмбер живёт в соседнем подъезде, встретимся с ней внизу. Веселитесь.              Тигнари не уверен, как реагировать на этот диалог в целом и на предательство Коллеи в частности. Он смотрит, как его любимая сестричка подхватывает сумку и, прихрамывая, выпархивает из квартиры, оставляя его наедине с Сайно. Тигнари, вообще-то, уже отчаялся и не ждал его, и всё, что было в его голове несколько часов назад, уже смешалось с тестом, запеклось и было зверски съедено в попытке заесть стресс.              – Так, – после паузы Сайно возвращается к нему, пытливо уставившись на миску со сгоревшим печеньем маамуль, – ты меня накормишь?              – Они правда ужасны, – поникше посмеивается Тигнари, сдаваясь.              – Я не ел часов восемнадцать, – Сайно бескомпромиссно присаживается за небольшой стол. Тигнари вместе с его бёдрами, оперевшимися на столешницу и хвостом, нервно снующим из стороны в сторону, оказывается совсем рядом. – Или печенье, или ты.              На безмятежном лице Сайно непробиваемая серьёзность, об которую бьётся нелепый испуг Тигнари. Он неконтролируемо прижимает ладони к груди, поглядывая с опаской.              – Это шутка, – всё же поясняет полицейский.              Легче не становится. Тигнари смеется с огромным нервным напряжением и отмирает, занимая место с другой стороны стола. Если Сайно сейчас же не прекратит смотреть на его ноги, оголённые шортами, он не поверит больше ни единой его “шутке”. У него шерсть дыбом стоит ещё с внезапного стука в дверь: нормальная реакция для испуга. Но Сайно вошёл, оставил шмотки, сел за стол, а мурашки со спины всё не пропадали, пробегая вверх-вниз от каждой реплики. Ему казалось, он слышит низкий гул, но, стоило прислушаться, и уши дёргались, улавливая лишь тишину. Тело вело себя странно.              С громким хрустом печенья исчезают во рту Сайно, один за другим. Мужчина молотит их, как блендер, не обращая внимания на каменное сахарное тесто. Тигнари и сам пробовал – нет, это правда было ужасно.              – И как тебе? – осторожно спрашивает он, отрывая Сайно от уничтожения сладостей. Это печенье было девятым, если он считал верно, и прошло минуты полторы.              Сайно не отвечает, только одобрительно кивает головой, дожёвывая очередное и снова протягивая руку к миске.              – Не ври, – Тигнари кривится.              – Я всеяден, – Сайно делает небольшую передышку между подходами и заглядывает в миску. Осталось три штуки.              Это немного поднимает уничижительный настрой. Тигнари тянет улыбку, довольный, что и на его убожество нашёлся любитель, и немного расслабляется. Стоило Сайно заняться едой, странное наваждение спало, он снова вернулся в образ всегда-уставшего легавого с нуждой во сне, каплях для глаз и вот – сегодня еде. Мужчина, должно быть, действительно слишком устал после работы. Нужно предложить ему умыться.              – Коллеи сказала, я с сахаром промахнулся. А я сладкого почти не чувствую, так что не особенно хорош в этом, – он упирает щёку в кулак, наблюдая, как Сайно проглатывает последние печенья.              – В сладком?              – Да… в готовке вообще, – он неопределённо машет ладонью. – Я в бытовых делах довольно бесполезен.              – Ты же вырастил дочь.              – Сестру, – в который раз одёргивает Тигнари, вскидывая указательный палец. – Она сама всё делает. Как, ты думаешь, она выживает, пока я на заработках пропадаю?              Сайно молчит, дожёвывая орехи. Смотрит без осуждения, но Тигнари хватает своего. Парень недовольно проводит большим пальцем по губам: это немного не то, что он планировал рассказывать в рамках сегодняшней развлекательной программы.              – Я бестолковый опекун, Сайно, – он невесело улыбается. – Всё, что у меня получилось неплохо – продать душу.              – Зато она живая, – просто пожимая плечами, отвечает Сайно. – Это в любом случае намного лучше, чем расти в детдоме.              Волна настоящей благодарности мешается в Тигнари с необходимостью играть на скупую публику и он ощущает волну стыда, прилившего к щекам.              – Спасибо, что не дал ей туда попасть, – он пытается поднять глаза от настольной клеёнки. – На тебя можно положиться.       Сайно уже не жуёт, но молчит, и Тигнари через стол чувствует, как тот напрягся. Перегнул, всё-таки.       – Кофе! – он подскакивает, выметаясь из-за стола.       Плита находится прямо за спиной Сайно, и это значит, что, проходя к ней, его можно задеть пятью разными способами. Он протискивается за спинкой стула, шелестя хвостом по чужому боку, зажигает конфорку и дёргает рукой в сторону чайника, но колеблется.       – У меня ещё обычный кофе есть, – он машет джузвой, купленной сегодня утром. – Я просто не знаю, может, ты 3 в 1 пьёшь из-за работы… Молоко и сливки тоже есть, короче, выбирай, – он пытается остановить поток слов изо рта и на всю открывает кран, наполняя чайник.       Тигнари не замечает, что Сайно разворачивается в его сторону, осматривая столешницу. У банок со специями стоят две упаковки недешёвого молотого кофе и штук двадцать пакетиков его любимого рассыпного, который он заваривал здесь при Коллеи. На новенькой джузве ещё висит этикетка.       – Ты сказал, что не пьёшь кофе.       Тигнари вздрагивает, разворачиваясь и вжимаясь в кухонный гарнитур. Поясницу жжёт горячий воздух у конфорки.       – Я и не пью.       – Коллеи тоже не пьёт.       – Ну… – глаза у Тигнари бегают, – да.       Сайно выразительно смотрит на кофейный шведский стол за его спиной.       – А! – парень несуразно хихикает, потирая затылок за распущенными волосами. – Это для тебя. Ну, когда будешь заходить.       – А я буду? – белая бровь недоверчиво изгибается.       Тигнари сглатывает, перебирая вспотевшими пальцами на краю столешницы.       – Может быть, ты сможешь ставить печать в мой табель здесь, ха-ха? – он закусывает губу изнутри, отводя взгляд, но не выдерживает и продолжает слишком быстро. – Просто шутка. Я готов приходить в участок хоть каждый день.       Заметив только зачатки чужого недоумённого выражения, он схватил с раковины влажную тряпку и занял себя оттиранием фантомных крошек с клеёнки, спрятатавшись в своём усердии.       – Это УДО заставило тебя так кардинально передумать?       – Что? – он вскинулся. – Какого ты обо мне мнения?       – Весьма объективного. Основанного на “Иди нахуй, Сайно”, “Отсоси” и, – Сайно завёл глаза к потолку, припоминая точную цитату, – “Когда я выйду, я отравлю тебя стрихнином и никто не придёт на похороны”. Вкусное печенье, кстати.       Сайно ткнул кончиком пальца в пустую миску с крошками и откинулся на спинку стула, позволяя собеседнику и дальше оттирать ненастоящие пятна. Тигнари сокрушённо опустил голову с тихим трагичным выдохом. Пальцы скользили на мокрой клеёнке, он сжал тряпку, пытаясь не отчаиваться.       Да уж. Он сам виноват в заложенном фундаменте. Кто вообще знал, что ему придётся заигрывать с тем, кого так усердно крыл всеми детородными? Ему было нечего сказать в своё оправдание и Сайно, судя по его тону, прекрасно это знал.       – Я не особенно хорош в общении, ясно? – буркает он, склоняясь над столом и протирая под миской.       – Твои клиенты бы не согласились.       – Так это работа, – парень раздражённо цыкает. – Подбивать людей на ошибки я умею, а вот…       Основание ушей печёт, он поднимает голову, перехватывая взгляд Сайно. Они как-то чересчур близко, и, когда его так досконально разглядывают, Тигнари кажется, что роль трещит по швам. Что это не он здесь – самый умный, а просто скачет под зубастой пастью, отплясывает последний в жизни танец.       – …а благодарить нет, – он шумно сглатывает, не может отвезти глаз и, кажется, видит в отражении багряных жуткий пожар. – Но я бы хотел.       Нарастающий свист режет уши. Чайник кипит давно, но Тигнари думал, это свистит разрывающая ушные перепонки паника. Волоски на загривке всё ещё стоят дыбом, отдавая дань животному началу.       Прозрачная струя кипятка заливает порошок, превращаясь в тёмную жижу. Тигнари потряхивает. От нехитрого напитка идёт пар, стенки кружки нагреваются, и Тигнари всё меньше уверен в том, что эта идея хорошая. Мико назвала это классикой “школы развращённых девиц”, но он плохо представлял себе, как после такого возможно сохранить интимную атмосферу, на которую он здесь батрачил последний час. Пока Сайно не видел, что Тигнари делает с кофе – очень опрометчиво для человека, получавшего угрозы об отравлении – он влил в кипяток заранее приготовленной холодной воды. Этот вечер должен был закончиться в квартире, а не в ожоговом отделении.       Задержав дыхание, как перед прыжком в воду, он подхватывает кружку, подносит её к столу, почти опуская на место, и, нарочно споткнувшись, опрокидывает всё содержимое на Сайно.       Сайно дёргается, хватаясь за кофейное пятно на светлой рубашке, и шипит, оттягивая ткань от кожи. С рукава капает на пол, часть попала на стол, плотный запах кофе заполняет нос, а Тигнари судорожно ставит кружку на стол и бросается за приготовленными салфетками.       – Боги, бля, прости! – он накрывает беспорядок бумажными полотенцами, подбираясь совсем близко. – Я сейчас…       Сайно снова шикает, но не отстраняется: Тигнари в панике втирает мокрую горячую ткань прямо в раздражённую кожу. Кофе пропитывает салфетки, пачкает руки, Тигнари почти закашливается от сильного запаха.       Эта идея действительно была плохой – ему нужно было приблизиться к Сайно и ощутить полное стального напряжения тело под ладонями, чтобы понять это.       – Надо застирать, – лепечет он, отбрасывая в сторону салфетки. Они летят на пол и сайновские брюки, пачкая и их, но он уже вообще не контролирует, что творит.       Пальцы, дрожащие, как после бэдтрипа, плохо справляются с мелкими пуговицами форменной рубашки. Соскальзывают, марая ткань вокруг, Тигнари чувствует мышцы груди и думает, что сейчас загорится. Сайно не двигается, видимо, позволяя ему самому справиться с этой катастрофой, и он просто физически не сможет поднять на него глаза в этот момент.       Он всё думает, что вот-вот и его руки отстранят, заканчивая самостоятельно, но вот он доходит до живота, спускается до кромки брюк и всё ещё не встречает сопротивления. Он только чувствует, как поджимается кожа живота, стоило неумело задеть пальцами ткань бельевой майки под рубашкой. Уши Тигнари дёргаются совсем близко от лица Сайно, когда до них доносится потяжелевшее дыхание. Только в самом конце Сайно подаётся вперёд, заставляя Тигнари пережить сердечный приступ, и, поведя плечами, скидывает рубашку. Тигнари перехватывает испорченную вещь и почти отскакивает назад, к раковине, но его выверенный план прерывается, совсем немного не дотянув до конца.       Пока Тигнари забирает рубашку из рук Сайно, сам Сайно хватается за чужое запястье и тянет на себя. Оставляя всё ещё цивилизованное расстояние между ними, он истязает Тигнари пристальным пятисекундным взглядом, после чего выдаёт:       – Ты меня клеишь, Тейдж-Аррар?       Очень хорошо, что Тигнари успел поставить кружку на стол, потому что иначе он разбил бы её прямо сейчас. Он отскакивает, вырывая руку, и почти роняет рубашку, но подхватывает, нелепо прижимая к груди.       – Нет!       От жара стремительно начинает кружиться голова, Сайно не верит ни единому слову и опускает взгляд на его шею, где судорожно ходит кадык. Горло пересохло. Тигнари разворачивается к раковине, снова задевая что-то хвостом – на этот раз ненарочно. На всю открытый кран заглушает панику в голове, он подставляет под струю перепачканную в хлам рубашку и беспорядочно трёт пятна непослушными руками.       Чего он вообще так испугался? Сайно не спросил ничего неожиданного, не кричал и не ругался, и, разумеется, он очень точно описал то, что делал Тигнари. Не было абсолютно никакой причины для настолько быстро стучащего сердца и панического ужаса, но вот, из раковины прёт пар, потому что Тигнари вфкрутил кипяток и совершенно этого не замечает.       – А чем, по-твоему, ты занимаешься?       Охрипший голос звучит над самым ухом и Тигнари замирает, сжимая мокрую ткань до побелевших костяшек. Его накрывает куполом чужого запаха. Капкан схлопывается.       – Одежду твою спасаю, – мямлит он, перебирая складки ткани в руках.       – Я до последнего говорил себе, что мне кажется, – над ушными раковинами склоняются ниже, – но ты в курсе, как по-блядски себя ведёшь?       Тихим и вкрадчивым голосом из головы выдувает все мысли до одной. Он не двигается, по рукам течёт горячая вода. Зрачки медленно, скованные страхом, ползут вниз. Слева и справа, едва не касаясь его, пути отхода отрезают смуглые руки, упёртые в столешницу. Спина под тканью толстовки вспотела, сзади припекает, будто стоит под полуденным солнцем. Впереди разлитого кофе и перманентного табака несётся густой запах чужого тела.       Стук сердца складывается в нарастающий гул – это кровь шумит в ушах. Всё естество бьётся в истерике. Он вспоминает тюрьму и всю свою жизнь, никогда к нему не ласковую: человек за спиной – смертельная опасность. Ты либо бежишь так быстро, что никто не в силах догнать, либо больно бьёшь с разворота, либо прижимаешь спину к стене и терпишь, как тебя бьют лицом к лицу. Даже зная, что это Сайно, особенно зная, что это Сайно – Тигнари нужно вывернуть кожу наизнанку, чтобы сдержать природные позывы и позволить.       Это ведь то, чего он добивался с самого начала? Ему стоит наконец выдохнуть.       Тигнари легко отталкивается назад, отпуская мокрую рубашку в пустую раковину. Чужое тело горяче́е, чем кипяток из-под крана. Ему проще закрыть глаза, хоть он и не видит Сайно перед собой. Стоит упереться в чужие бёдра, как его толкают обратно, немилосердно прижимая к раковине с заинтересованной твёрдостью. Тигнари распахивает глаза с беззвучным вдохом – у него определённо получилось добиться эффекта.              Мел не шутил?              Его действительно хотели?       Ему кажется, что он падает, но в равновесии его удерживает пара чужих рук. Пока вполне гуманно разместившись на его боках, они не лезут под одежду и не оглаживают слишком похабно: Тигнари только чувствует, как подушечки пальцев гладят кромку шорт, не касаясь кожи.              – Чего хочешь? – глухо звучит у самой шеи. Капюшон толстовки и собственная копна защищают поверхность кожи, но он всё равно чувствует, как Сайно вдыхает его запах.              Он ненавидел эти вопросы.              – Тебя? – выходит задушенно и ему стыдно от того, как быстро нашёлся ответ.       Смешок щекочет шею. Сайно, не переходя границы руками, зарывается в его волосы и упивается возможностью притереться к основанию ушей.       – Это я понял. Будут последствия.       Сердцебиение всё не унимается, но Тигнари медленно восстанавливает дыхание. Ему кажется, что всё не так страшно. Он добился своего, и его всё ещё не раздирают на части, а ощущать человеческое тепло так близко даже приятно.       – Я надеюсь.       – Ты бы меня хоть на свидание позвал для начала, – шершавые пальцы задевают кожу живота, ледяные мурашки заставляют хвост поджаться. Сайно, не желающий отстраняться от чужих бёдер, не позволяет этому случиться.       – А это… – Тигнари сглатывает, чувствуя, как руки ползут выше, медленно размазывая тепло по его телу, – не оно?       – Нет, – чужое колено не спеша вклинивается между его ног. Жёсткая синтетика форменных брюк проезжается по чувствительной коже внутренней поверхности бёдер, подрагивающие уши падают, плотно прижимаясь к черепу. – Ты позвал меня к себе домой, чтобы светить голыми ногами и снять с меня рубашку древнейшим из приёмов, а потом выставить всё так, – он поддел носом ушную раковину, – что это я сорвался и отодрал тебя, маленький манипулятор.       У Тигнари подкашиваются колени, но это ничего не меняет. Чужое возбуждение прижимает его к раковине так плотно, что он чувствует себя распятой на бумаге стрекозой.       – Я… – он глотает воздух, теряя связность в чужом жаре. – Это не так.       Разумеется, всё именно так. Он проиграл главенство ситуации ещё в тот момент, когда открыл входную дверь. Но, в конце концов, всё пришло туда, куда было нужно, ведь так?              – Тогда объясни мне как-нибудь задницу, прижатую к моему члену?       Тигнари жмёт уши к черепу так плотно, чтобы не слышать больше ни слова. Утекающий сквозь пальцы контроль оставлял голову пьяняще пустой, и желание просто поддаться потоку только раскачивало лодку. Сайно, кажется, прекрасно знал, что делать дальше, а Тигнари и так еле дополз до этой марафонной отметки.       – А мы можем… – он опустил голову, позорно скрываясь за шторкой волос, – приступить к делу, а не пиздеть?       Слова с трудом выталкивались из глотки напополам с тяжёлым дыханием.       – Вау, – крупные ладони на мгновение сжались на его теле совсем несдержанно. – Ты серьёзно позвал меня, чтобы воспользоваться? Ты же не думаешь, что так откупишься от УДО?       – Нет! – Тигнари всхлипнул и дёрнулся вперёд, когда чужие руки дошли до груди, мягко сжимая соски. – Боги…       Сзади Сайно всё с большим напряжением вжимал его в кухонный гарнитур, снизу – колено, подпирающее его жалкую задницу, и из путей отступления остаётся только вверх – полёт на небеса для его триждыпроклятой души. Никогда в жизни ещё не было так стыдно. За все части тела, к которым прикасались с голодом, за все свои вздохи и поскуливания, за хвост, сходящий с ума и больше всего – за кровь, стекающую вниз. За то, что сам распалился от того, как крепко Сайно держал его и обличал все эти ужасно грязные и абсолютно правдивые вещи под самое ухо. Полный позорный пиздец – худший день в его жизни.       Мондштадцы были правы, Чистилище существует. Оно оглаживает рёбра и трётся коленом о ягодицы, распиная Тигнари на собственной кухне, над хлещущим из крана кипятком. Край его сознания плыл от собственной беспомощности. Наконец он дошёл до той точки, где ничего от него не зависит. Все преступления свершены, и дальше – только наказание. Он хотел, чтобы его сжимали сильнее, чтобы приговор припечатал к земле. Пусть Сайно скажет ему, что делать, и Тигнари сделает, пусть поставит его так, как нужно. Он был груб с ним на обысках, он может быть грубее здесь, когда Тигнари позволяет сам. Держать рот на замке – привилегия волевых и умелых, а из его рта не прекращается скулёж. Он хотел бы, чтобы ему не оставили такой возможности вместе с правом отказать, чтобы суд постановил лишение всех человеческих прав вместе с обязанностями. Чтобы не было больше “да” и “нет”, только чужая сила, которой его возьмут.       Но Сайно, как и подобает хорошему судье, жалости к его душе не знал.       Он продолжал задавать вопросы, задерживаясь на грани бесповоротности, и делился с ним – вливал в него ответственность за происходящее. Терпение плескалось у самого горлышка, но он тянул, блуждая ладонями по дрожащему телу.       – Ты же не девственник? – на мгновение его голос звучит более напряжённо, а движения замедляются. Тигнари чувствует стальные силки на своих рёбрах, и, не имея возможности глубоко вдохнуть, мычит:       – Нет.       – Мужчины? – Сайно мягко толкается, проезжаясь пахом между ягодиц.       – Все, – пропустив вдох, лжёт Тигнари.       – Хорошо, – Сайно одобрительно мурчит на ухо, возобновляя изучение чужого тела. Одна из его рук ловко спускается к резинке шорт, оглаживая вставший член через ткань. – Даёшь, принимаешь?       Тигнари кажется, что Сайно сжал всё его тело в огромной ладони. Кости трещали, прогревшись чужим жаром, руки были повсюду, а, куда ни подайся – натыкаешься на безапеляционную ласку.       – А с тобой, – он сглатывает, откидывая голову на плечо Сайно и поддаваясь его прикосновениям, – можно и так и так?       Сначала он чувствует, как пропадают тёплые пальцы: без Сайно внезапно становится холодно и тревожно. А потом опора пропадает, снося его тело с рельс. Стены кружатся, он думает, что сейчас рухнет, но всё прекращается спустя какую-то секунду. Поясница больно ударяется о твёрдое, его перетряхивает, перед глазами из пьяной дымки вырастает Сайно. Тигнари врезается в беспросветный голод в чужих глазах. На него смотрели так, как не смотрят на еду после недельной голодовки. В отражении почти чёрных глаз Тигнари видел свои обглоданные кости.       Пока он слушал вкрадчивый голос из-за спины и плыл от мягких прикосновений, позади до небес распалялось бедствие. Тигнари охнул, когда его талию рванули на себя, он врезался в чужое тело, только и успев подставить руки, влетевшие в крепкую грудь. Пока его губы были раскрыты, набирая дефицитный воздух, Сайно впился в них, придерживая за затылок.       Из конечностей ушла вся кровь: Тигнари почувствовал себя резиновой собачьей игрушкой, из тех, которым первым перегрызают горло. Так не целуются – так сжирают вместе с хрящами. С него ещё не сняли одежду, а он уже чувствует, как Сайно из него душу вытрахивает. Губы у него горячие, а язык гибкий, и Тигнари даже не пытается соперничать, только мычит в чужие губы, когда свободная рука сжимается на ягодице и прижимает плотнее. Когда у него кончается воздух, а Сайно только алчнее вцепляется в его тело, Тигнари понимает, что черта невозврата пройдена. Очевидно, с Сайно “и так и так” не получится.       – Я снизу, – так ничтожно он не звучал в своей жизни ещё никогда. Язык учится двигаться заново, губы опухли, и, если его задницу отпустят прямо сейчас, он свалится на пол.       На столе что-то грохает и летит вниз. Хвост со вставшей дыбом шерстью мечется в другую сторону, почти сшибая ещё и салфетницу, но Сайно перехватывает его кончик, прижимая Тигнари теснее.       – Пойдём, – не своим голосом выдаёт он и тянет лиса в сторону прохода.       – К-куда? – Тигнари дезориентированно спотыкается, хватаясь за что-то, что даже не мог опознать.       – Если ты хочешь “быть снизу” на кухне, я не против, – на лице Сайно проступают видимые усилия, пока он собирает такую длинную фразу. – Но я твои красивые коленки в кровь сотру.       Комнату Сайно выбирает безошибочно. Заваливается в чужую спальню, утаскивая за собой Тигнари, будто в свою. Тигнари тоже так кажется: он сейчас и ногам своим, и рукам, и языку – совершенно точно не хозяин.       Сайно запускает потерянного Тигнари на кровать, точно выверив траекторию, и приземляется следом. Стоит ему поставить на край одно колено, как ноги перед ним сами разъезжаются: стыдно, но уже совершенно плевать. Матрас пружинит под их двойным весом, Сайно устраивается удобнее, запуская руки по гладким бёдрам. Он мимолётно хмурится, скользя по выбритой коже, но быстро переключается на возможность довести ладони до самого паха, поддев края задранных домашних шорт. Чем выше поднимаются его пальцы, тем плотнее прижимаются уши к закинутой голове. Тигнари наблюдает сквозь ресницы, как ладони скрываются под чёрной тканью и думает, что не выдержит, когда они прикоснуться к члену.       – И что мне с тобой делать? – Сайно сжимает чувствительную кожу на внутренней стороне бёдер совсем близко.       – Хватит, умоляю, – плаксиво дёргается Тигнари, наблюдая за ним из-под прикрытых век.       – Обычно я слышу обратное, – Сайно пожимает плечами. – Как тебе нравится?       Всех богов ради, его вопросы не прекращались. Тигнари думал, театр одного актёра закончится на кухне, где его выдерут, уложив на стол, а Сайно устроил допрос с пристрастием: где, когда, с кем и как Тигнари трахается, как будто он вообще это делает. Последний свой раз он даже помнит плохо благодаря чудодейственной терапии доктора Альбедо Голда. С Сайно у него, кажется, разрыв величиной с Фонтейнскую впадину: даже если Тигнари будет заниматься сексом трижды в день, он не научится так беззаботно болтать, пока в руке переминают яйца.       – А тебе? – заискивающе мычит Тигнари. Справедливости ради, он вообще не рассчитывал, что его желаниями будут интересоваться. Стоило подготовить легенду прочнее того, что он обычно делает в закрытой комнате самостоятельно.       – Я многое могу, – Сайно хитро улыбается, пригибаясь к чужим шортам и смотря исподлобья. – Но обычно просят полегче.       Новая эмоция на его лице воспринимается Тигнари слишком интимно. Даже несмотря на то, что они уже дошли до подобной позы. Парень прикладывает все оставшиеся в верхней голове ресурсы к тому, чтобы сообразить внятный ответ.              – Мне нравится, когда мокро, – с каждым словом всё неразборчивее бурчит Тигнари.       – Где смазка? – Сайно с готовностью выпрямляется.       Не в силах сподобиться ни на одно более слово, Тигнари зажмурился и отбросил руку на подушки, указывая на прикроватную тумбу.       В ящике – едва начатый тюбик без вкуса и запаха. Тигнари ненавидел выходить из комнаты, весь пропахнувший ванильной или цветочной дрянью: у него шея краснела и перед Коллеи было стыдно. Рядом – лента презервативов, купленная сегодня же в аптеке. Тигнари прошибло на холодный пот, когда он не смог вспомнить – не запихнул ли он в ящик и чек до кучи. Это выставило бы его совсем жалким.       Сайно цепляет блестящую упаковку с собой, щурится на мелкий шрифт, высматривая размер, и удовлетворённо кивает. С его стороны было очень мило замолчать и наконец приступить к делу, но теперь Тигнари осознал, насколько холодно было оказаться без взгляда глаза в глаза. Его потянули за лодыжку так, будто он ничего не весил, и принялись распаковывать с большим накалом терпения. Дёрганные движения выдавали предел, кадык на шее Сайно заходил с удвоенной частотой, стоило Тигнари оказаться без верха. Худое тело почти физически плавилось в его руках, теперь он не только чувствовал, но и видел, как оно отзывалось дрожью на прикосновения. Жёлтые разводы почти сошедших синяков напоминали обоим о том, о чём думать в постели не хотелось.       Смятение проступило на лице Сайно. Он несколько секунд гипнотизировал следы побоев, перебарывая одну за другой смешанные эмоции на лице. В очередной раз сглотнув на сухое горло, он склонился над чужими рёбрами, смыкая руки на талии. Тигнари беззвучно ахнул, широко раскрыв губы и засучив ногами: растрёпанные пряди щекотали живот, Сайно горячо дышал у самой груди, а потом влажно поцеловал, оставляя мокрый след там, где ещё неделю назад красовалась лиловая гематома. Запах от его волос достиг чуткого нюха: остывший след шампуня мешался с порохом, которым обычно от него не пахнет. Следующий поцелуй пришёлся ниже, в центре жёлтого ареола такого же сошедшего синяка. Слюна остывала на коже, соперничая с плавильным жаром за рассудок Тигнари. Сайно, обласкивая его трижды растоптанное тело, проезжался горячим животом по его стояку, лихорадочные поскуливания Тигнари растворялись в звуке тяжёлого дыхания, уже не ясно, чьего.       Свободные домашние шорты успели стать настоящей пыткой, и, когда Сайно нетерпеливо потянул резинку вниз, Тигнари не смог сдержать облегчённого стона.       – Бля-я-я, – осоловело протянул Сайно, пошатнувшись.       Шалыми глазами он вперился в место, где должно было быть нижнее бельё, но Тигнари, как настоящая порнозвезда, не озаботился подобной мелочью. Сидел там, на кухне, без трусов и совести, и жаловался на тяжёлую жизнь.       Когда между ног сидит кто-то со смазкой и презервативами в руках, как надзиратель с орудиями пыток, естество сжимается само собой. Тигнари подбирается, вздыбленный хвост прикрывает пах. Колени дёргаются в бесплодной попытке свестись, но, поймав предупредительный вгляд Сайно, Тигнари замирает, стыдливо раскрываясь снова. На чёрной шерсти блестят капли естественной смазки, привлекая к беспорядку больше внимания.       Лубрикант растекается по ладони Сайно, он нажимает дважды, выдавливая побольше, и отбрасывает упаковку. Вязкая прозрачная жидкость норовит стечь сквозь пальцы, но он подхватывает капли, растирая на ладонях. Холодная субстанция пропитывается неисчерпаемым теплом, течёт по запястьям, когда он склоняется над поджавшим пальцы Тигнари и обволакивает смазкой всё, до чего дотягивается.       Небеса спустились на землю и дрочат ему все вместе – вот так ощущались раскалённые ладони Сайно, неторопливо обмазывающие его член. Лубрикант мешается со смазкой Тигнари, стекает на живот и ниже по выбритому наголо лобку, кожа непривычно беззащитная и падкая на касания. Сайно спускается пальцами к основанию члена, заставив Тигнари подавиться стоном, перебирает мошонку, проходясь по розовому шовчику и, поддевая пальцами, давит на точку, спрятанную ниже. Член дёргается, таз прошивает мягким удовольствием, и Тигнари закрывает лицо и мычит в ладони от стыда, поджимая пальцы на ногах. Он даже сам с собой подобных вещей не творил, а они едва осилили треть от всей программы. Сайно не должен настолько ювелирно точно знать, куда в его теле давить, а что гладить, чтобы сводить его с ума, но он похож на грёбанного пилота космического корабля у приборной панели с кнопочками и тумблерами. Тигнари точно вот-вот куда-нибудь улетит.       Оторвать руки от лица и снова взглянуть на мир мокрыми глазами сложно, но слепота не помогает его положению. Он и так распят перед чужими руками, без единой преграды и страховки позволяет давать волю фантазии. Без глаз он вынужден погружаться в мир запахов и звуков, а это ещё более унизительно, чем вид Сайно, громадиной нависшего над ним, как кошки над мышами. Нос забивает собственный запах, ещё никогда не проступавший так сильно. Смесь пота, смазки и конченого отчаяния действует на нервы намного сильнее, когда они свои собственные. Сайно наконец перестаёт дышать раздражающе ровно и гоняется с ним: кто быстрее и надрывнее.       В плывущей картинке проступают контуры его фигуры. Он всё ещё бесконечно более одет, бронзовая кожа блестит от пота, будто полированная, Тигнари слышит чужой мускус и закатывает глаза, чувствуя, как их запахи смешиваются. Сайно выглядит неоправданно хмурым, пока измывается над его членом, и бросает на Тигнари озадаченный взгляд, будто в его гениталиях притаилась какая-то загадка.       Тигнари стирает это выражение с чужого лица, случайно проезжаясь задницей по простыни и плотнее отдаваясь в умелые руки.       Пальцы Сайно, приставленные к обильно смазанному стекающей смазкой входу, встречают нешуточное напряжение. Мягко обводя отверстие, он смотрит, как метается в его руках Тигнари, как таз уходит назад от прикосновения и шуршит по кровати хвост, залитый прозрачной жидкостью.       – Эй, – сипло подаёт голос Сайно, сбавляя обороты. Он всё ещё крепко держит тощие бёдра одной рукой, не позволяя брыкаться слишком сильно, но склоняет голову, участливо заглядывая в лицо. – Порядок?       Поглощённый жаром, затопившим тело, Тигнари пропускает вопрос мимо ушей. Его волнуют пальцы, массирующие мышцы анала, и то, как крепко его удерживают на месте. Только когда всё пропадает, а Сайно хмурится сильнее, речь к нему возвращается.       – Скажи, если что не так, – он оглаживает кожу поодаль, немного отстранившись. – Мне начинает казаться, что я тебя принуждаю.       – Н-нет! – Тигнари приподнимается на локтях и ощущает приступ морской болезни. Ледяная паника мешается с возбуждением и в голове штормит, заставляет путаться в языке. – Я просто реально волнуюсь, – он выдыхает с истеричным смешком.       Выражение лица Сайно смягчается. Тёплые, скользкие пальцы возвращаются к проходу, Тигнари изо всех сил напрягается, пытаясь расслабиться, и почти хнычет от непослушности мышц.       – Когда у тебя было в последний раз? – спрашивает Сайно, мягко, но уверенно надавливая.       Второй рукой он возвращается к ласкам, и Тигнари попускает: стоило Сайно теперь хоть пальцем прикоснуться к его члену, как у него слабели и разъезжались ноги, и всё его тело становилось таким безвольным и никчёмным. Он ощутил, как раскрывается под ним совсем немного, внизу живота скрутился сладкий, тревожный узел. Руки скачут по простыне, не зная, за что ухватиться. Он хотел бы пригреть их на Сайно, пользуясь его теплом даже так, но не дотягивался.       – Ещё пару дней в тюрьме, и было бы совсем недавно, – он пытается отшутиться с нервным смешком, ощущая, как миллиметр за миллиметром Сайно раскрывает его тело.       Сверху фыркают, но не особенно весело. В следующее мгновение сквозь натяжение мышц проникает целая фаланга. Тигнари дёргается, загнанно шикая, но его таз строго вдавливают в кровать.       Кажется, Сайно не нравятся его шутки.       – Всё-таки, ты пользовался популярностью, а?       Внутренние органы покрываются ледяной коркой от его тона. Тигнари распахивает глаза, и Сайно всё также мягко проводит туда-обратно по его длине, но смотрит, как хищник перед рывком. Палец в его нутре увереннее двигается глубже, Тигнари сжимается от смутной тревоги, но его это уже не останавливает.       – Когда тот ублюдок лез в твои трусы, ты был такой же красный, – Сайно склоняется ниже, его грудная клетка подрагивала на глубоких вдохах. – Ты и ему позволял делать с собой подобное?       Он выкручивает руку, немного меняя направление, и накрывает второй ладонью низ живота, будто отпечатывая на коже раскалённое клеймо. Тигнари чувствует острую вспышку ощущений, разливающую от живота горячие волны. Руки, сиротливо прижатые к груди, подрагивают.       – Я не… – начинает Тигнари, но спотыкается и стонет, потому что Сайно повторяет.       Сайно повторяет раз, два, он водит подушечкой пальца туда и обратно, заставляя Тигнари подобрать колени и сжаться вокруг его корпуса, мелко подрагивая. Острое удовольствие прокатывается по нервам, Тигнари впервые ощущает подобное и, в ужасе от реакции тела, прикрывает рот руками. Он знал, что Сайно делает с точки зрения анатомии, но никогда не думал, что ему придётся подобное пережить.       Он чувствует, как в него проникают почти свободно, как пошло хлюпает смазка и как плаксиво он мычит, как последняя сучка, когда Сайно плотно проводит по комку нервов внутри. Второй палец ощущается непреодолимым испытанием, на которое Сайно обрекает его, безжалостно натягивая.       Возбуждение нарастает до того, как упирается в незримую преграду: Тигнари кажется, что он сейчас лопнет, но не может сообразить, что ему со всем этим делать. Он сжимается от перегрузки и нервных спазмов и расслабляется, когда очередная волна прокатывается по нутру. Когда он тянется руками вниз, его запястье оперативно перехватывают, отводя в сторону. Это почти больно, и он стонет загнанно, хватая ртом воздух.       – Никто меня там не трахал, – с громким всхлипом заканчивает простую мысль Тигнари, когда удаётся набрать воздуха для слов.       Будь он проклят, если эта фраза не заставила Сайно довольно оскалиться. Его член мягко сжали, выдавливая из прорези на блестящей головке новую каплю смазки. Скользкие пальцы поощряли его, стимулируя внутри и снаружи ровно настолько, чтобы ему хотелось разрыдаться, но не кончить.       – Знал бы я, что всё так просто, разложил бы тебя на первом же свидании, – признаётся Сайно, движением пальцев снова заставляя выгнуться в пояснице.       Характер вякает на самом краю сознания: Тигнари бы не дался. Точно не тогда, когда он ненавидел Сайно всей душой и терпел его компанию только ради связи с сестрой. Подавленная гордость, текущая на чужих пальцах, справедливо заявляет: он бы попытался не даться. Это осознание прошибает волной жара, новый пот проступает на коже. Мысли о том, что Сайно мог его заставить, забрать контроль с самого начала, вызывают ненормальный ураган в его теле. Было бы проще. Ему бы вообще не пришлось думать обо всём этом дерьме. Тигнари чувствует, как у него встаёт только крепче, и думает, что хочет нарваться на всю грубую силу Сайно, которая у того только есть.       Когда основание пальцев упирается в его ягодицы, Тигнари скользит по простыне, подтягиваясь на ногах, сжатых вокруг бёдер Сайно, и насаживается глубже, судорожно выдыхая.       – Можешь оторваться за каждый пропущенный раз, – с придыханием предлагает себя он, ужасаясь, как такие слова вообще могут выходить из его рта.       Он почти слышит треск, с которым перегорают предохранители в голове Сайно. Последнее, что он видит перед собой – как остатки рассудка вытекают из чужого взгляда. Его руки всё ещё скользкие, когда хватаются за лодыжку и запястье, и, будто совсем не приложив усилий, переворачивают его тело в другую плоскость. Тигнари чувствует себя соломенной куклой: такой же лёгкой и безмозглой.       Коленно-локтевая поза – не часть его повседневности, но, то ли Сайно профессиональный марионеточник, то ли Тигнари окончательно слился со своей сегодняшней ролью – колени и локти сами упираются в сырую от пота простынь. Он чувствует хватку на своём теле, но с большой задержкой понимает, где: их жар слился в одно пекло, Тигнари уже не ощущает так чётко, где его трогают.       Давление на спину увеличивается – он послушно выгибается в пояснице. Локти уезжают вперёд, он касается ткани грудью и опускает голову на вытянутые руки. В лицо лезут волосы, дышать тяжелее, но он только плотнее притирается к простыне, устраиваясь под защитой спутанных прядей.       Тигнари думает о том, насколько сильно разведены его колени – воздух холодит остывающую смазку, перемазавшую всё от живота до бёдер, хвост давно не стремится прикрыться, только услужливо стелется вбок, открывая для Сайно полный доступ. Неясно, когда он перешёл грань, после которой подобные мысли распаляют его, а не уничтожают, но он занят ими ровно до тех пор, пока не слышит быстрое вжиканье молнии.       Шелестит целлофановая упаковка.       Пара секунд, и чужое тепло накатом возвращается. Широкая ладонь накрывает ягодицу, жадно сжимая и отводя в сторону, к сфинктеру пристраивается головка, и Тигнари, замерев, задерживает дыхание. Тонкий латекс не до конца пропитался теплом, прикосновение остужает голову. Презерватив и обезличенность, в которой его прижали лицом к простыне, вызывают неприятные ассоциации с резиновыми перчатками во врачебном кабинете. Он прикрывает глаза, зарываясь в предплечье, и пытается вернуться к тем ощущениям, что так хорошо заглушали мысли.       Новая, только из тюбика смазка стекает прямо в место их соприкосновения. Тигнари чувствует, как она вязко ползёт по коже, смешиваясь со всем беспорядком, в котором он перепачкан, как обволакивает мышцы на самом проходе, и как Сайно легко толкается, размазывая капли по ложбинке.       Его ладонь всё ещё на коже, всё ещё немного влажная и такая же горячая. Тигнари хватается за это ощущение и выдыхает, расслабляя мышцы так сильно, насколько может.       Вот так все и произойдёт. Прямо сейчас.       Литым движением в него проникают, крепко удерживая бёдра, и он дёргается, не в силах сдержать тихий всхлип. Звук тонет в копне волос, он сжимает зубы, глубокими вдохами успокаивая накатившие ощущения. Несколько секунд Сайно не двигается. Тигнари хочется верить, что это из заботы. Он слышит над собой тяжёлое дыхание сквозь зубы и чувствует, как подрагивают чужие пальцы на его коже.       Тесные стенки с силой сжались обратно, когда Тигнари почувствовал, что его тело покидают, но Сайно толкнулся снова, возвращаясь глубже, чем в первый раз. Крупная дрожь взяла колени, поднималась к кончикам пальцев: Тигнари заставлял себя расслабиться, чувствуя, как его разрывает надвое.       Анатомически Сайно не мог быть настолько огромным, каким сейчас ощущал его Тигнари. Чувств было слишком много что для его несчастной, обессиленной головы, что для тела, ползущего к краю пропасти. Его выжигали изнутри, распирая стенки всё шире, и всё это слишком похоже на очищение огнём. Тигнари казалось, его насквозь таранят: через лёгкие с конопляным налётом, лживую глотку и уродливые язвенные нарывы.       Когда их бёдра сомкнулись, выдох сзади выдал Сайно с головой. Длинный и судорожный, ни капли ни облегчённый. Как у больного лихорадкой в самый страшный пик приступа. Вес его тела давил на ягодицы, и это первый раз, когда их кожа соприкасалась так бесстыже. Тигнари выплыл из зарослей волос, краем глаза зацепив склонившийся над ним силуэт. Пока он терялся в рассуждениях о том, насколько естественно ощущалась его телом поза задницей кверху, с Сайно пропала майка, и сейчас, пропитанная потом, лежала рядом. Брюки, едва спущенные, впивались в его бёдра колючей молнией, но Сайно стоило оставить их. Пока он был в форме, Тигнари чувствовал себя особенно ничтожно.       В первый толчок колени проехались по простыни, и Сайно только вернул его обратно, снова выставляя под себя. Сил держаться не было, возражать – тоже. Тигнари держался за простынь подрагивающими пальцами и чувствовал, как головка прокатывается по стенкам внутри. Уже на второй минуте из бесконечности Сайно, кажется, окончательно закончил работу по сбору материала. Он замедлился, подбил безвольное колено изнутри, опуская его бёдра пониже, и, навалившись всем своим неподъемным весом, проехался членом под другим углом. Тигнари взвизгнул, обессиленно дёргаясь, но Сайно повторил, и он просто смирился. Проникая, он проезжался прямо по оголённым нервам. Это невозможно задавить, проигнорировать: короткие стоны Тигнари слились в один общий и протяжный, он глушил себя, прикусывая немеющие пальцы.       Когда Сайно впечатывался в него, их кожа слипалась и хлюпала от обилия лубриканта, вылитого на Тигнари. Хвост, весь измазанный, облезло блестел перепачканной шерстью и ёрзал, задевая разъезжающиеся коленки. Перманентный напор сзади выбивал последнюю силу из конечностей, Тигнари казалось, его тело держится исключительно на чужом члене.       Он назвал бы темп педантичным, если б соображал хоть на толику. Член изредка напоминал о себе, шлёпая по вытянутому животу на тяжёлых толчках, Тигнари выгинался сильнее, пряча стоны в плаксивых всхлипах. Потому что имеют его, как портовую шлюху, лицом в простынь и без нежностей, и больно с каждым толчком, а когда больно – нужно плакать, а не стонать. Тигнари так только подтвердит, кем он себя чувствует, а подтверждать было, что. Нельзя кайфовать от того, как кто-то загоняет болт под самые яйца и гладит по взмокшей пояснице. Он не такой, никогда таким не был и не должен был, но вот, он здесь. Не было ни секунды с тех пор, как он вступил на кривую дорожку, когда он чувствовал себя лучше.       Побои? Полная херня. Ни один удар никогда не заставлял его чувствовать себя отмоленным. Он выплюнул из себя столько грязи, что вовек не отмыться, и даже в эту постель его привела вязкая, липкая ложь. За такое нельзя отделаться разбитым носом и сломанными пальцами. Раньше Тигнари думал, что ему уготована мучительная смерть от рук тех, чьи жизни он переломал, но сейчас он понял, что было достаточно одного Сайно.       Сайно был тем, кто знал о каждом его грешке, тем, кто поймал его тощую задницу, когда он затупил, тем, кто посадил и вытащил из-за решётки. Сайно хорошо подходил на роль судьи и палача. Если кто-то и должен воздать по заслугам глубоко увязшему в дерьме Тигнари, то это он – офицер Аффан, сорвавшаяся с цепи наркоконтроля гончая.       На самом деле, всё было правильно с самого начала.       Тигнари наконец-то мог получить своё искупление. Сайно Аффан держал в руках листок индульгенции и смилостивился, принимая взамен всего лишь какое-то тело.       Его имя отдалённо доносилось до ушей, пока он, зажмурившись и клеймя себя последними словами, выстанывал невнятные мольбы. Он был уверен, что довёл себя до галлюцинаций на нервной почве, но на мокрые волосы легла тяжёлая ладонь и он слабо встрепенулся, являя миру обморочно-красное лицо. Сайно навалился на него, остановившись, и тревожно всматривался в расфокусированные глаза. Макушку мягко оглаживали, проводя по волосам и слившимся с ними прижатым ушам.       – Ты здесь? – Сайно с одышкой марафонца склоняется над ним, убирая с лица спутанные, мокрые волосы.              Свежий воздух опаляет щёки, Тигнари с трудом перебарывает приступ дереализации и поднимает шалый взгляд. У Сайно окончательно растрепались волосы. Они длиннее, чем всегда казалось. Тигнари смотрит, как тому в лицо лезет длинная светлая прядь, как всклокоченные волосы укрывают широкие плечи и как красиво блестит мокрая кожа.              – Будь грубее, – тихо, но так просто срывается с губ.              Лицо Сайно украшает – правда, красиво – усталая улыбка.              – Ты и так еле дышишь, парень.              Тигнари подбирается. Медленно и томно, будто проснувшись от векового сна, он напрягает мышцы и, уперевшись, подаётся назад, так плотно насаживаясь на Сайно, как только позволяли физические тела.              – Разбей меня, – мычит он, блаженно прикрывая глаза. Рука, мягко оглаживающая его бок, неконтролируемо сжимается, Сайно сбивается с дыхания, ощущая, как тесно вокруг него сжимаются.       Этим вечером Тигнари узнал про себя много нового. Например то, что он та ещё подстилка. Пока грудь проезжается по простыне в животном темпе Сайно, он забывает сумерский язык. Это какое-то помешательство – он хочет, чтобы Сайно вечно втрахивал его в этот матрас.       У него, кажется, есть соседи с четырёх сторон, которые не будут в восторге от того звукопредставления, что он для них организует, но у Тигнари хватает сил только на слабую надежду на краю сознания, что Коллеи действительно умная девочка и не вернётся внезапно за какой-нибудь ерундой. Его роль опекуна не выдержит подобного удара.       Когда в его мокрые волосы вплетается рука, первая мысль наводит на незамысловатую ласку. Сайно сжимает пальцы, прихватывая у самых корней, и тянет на себя, вырывая из Тигнари испуганный стон.       Под новым углом у Тигнари будто всё нутро переворачивается. Он вдыхает судорожно, как рыба на суше, и, когда толчок выбивает из него весь воздух, он понимает, что не может издать ни звука. За волосы его тянут назад снова и снова, распуская по телу сладкую дрожь, но Тигнари только тихо мычит, не справляясь с поступающими слезами.       Никогда-никогда. Даже под ГГБ не было так хорошо. Бутираты проиграли соревнование хорошей трёпке от исполнительной ветви власти Сумеру.       Внезапная вспышка настигает его, когда Сайно сжимает руку вокруг основания хвоста. Тигнари хрипит, дёргаясь вперёд, пытаясь уйти от волны незнакомых ощущений, но из хватки вырваться не удаётся. За хвост его тянут назад, снова засаживая по яйца, и этот момент он кончается. Его будто выключают из сети на секунду или час, в нутре что-то разрывается, растекаясь по венам, и из рук, которыми он пытался сохранять связь с твёрдой поверхностью, уходят последние силы. Связь с материальным миром теряется за ненадобностью, он чувствует чужое тепло и больше совершенно ничего важного. Его грудь снова соприкасается с простынью, спина выгибается с гибкостью, о которой он в себе не подозревал. Всё, что ниже пояса, сохраняет потрясающую чувствительность, и поэтому он слишком хорошо чувствует, как болезненно сильно сжимаются руки на его ягодицах.       Сдавленный стон Сайно доносится даже сквозь ватную завесу.       Это хороший звук.       Хвост из последних сил перекатывается, шурша по чужим коленям.       Тело Тигнари покидают с ужасно пошлым хлюпаньем. Этот звук нравится Тигнари меньше, и ещё:       Это холодно.       Как только пропадает горячая, сумасшедшая опора, колени Тигнари разъезжаются, как разводной мост над рекой Авидья. Сайно выдаёт своё присутствие коротким мычанием позади.       – М-м, стой на коленях, – строго поручает он и окончательно забирает с собой тепло, скрипнув напоследок матрасом.       Шаги удаляются. У Тигнари ноги потряхивает и с конца течёт. Но он стоит, переминаясь с одной красной коленки на другую и вслушиваясь в тихую возню.       Вода шумит.       Это на кухне? Он вообще выключал кран?       Мысли о набежавшей коммуналке не успевают его удручить. С неохотой повернув голову в другую сторону, он видит Сайно с полотенцем в руках. Штаны цивильно застёгнуты, лицо и шея блестят свежей водой.       Это несправедливо. Почему он может ходить? Тигнари никогда больше не сможет пользоваться своими ногами.       Полотенце оказывается для него. Пропитанное горячей водой – такие оставляли в уборных комнатах буржуйских ресторанов, куда Тигнари приходил по делам. Сайно в первую очередь стирает капли спермы с его живота. Тёплое и шершавое полотенце похоже на кошачий язык. Сайно со знанием дела проводит между бёдер и ягодиц, освежает чистой стороной мокрую спину и напоследок вытирает излишки с хвоста, деликатно придерживая шерсть. Как будто не тянул за него пять минут назад, как любопытный двухлетка на прогулке.       Тигнари издаёт тихий гортанный звук, похожий на урчание. Что-то почти забытое и из детства, что странно в таком контексте, но Тигнари не обременяет себя моралью в данный момент. Сайно валит его на бок под слабое ворчание и укладывает на относительно свежую сторону постели. У Тигнари ломит поясницу и он кривится, лениво растягивая спину.       У Сайно на лице снова появляется странное выражение, которое за вечер Тигнари видел не впервые. В мрачном сомнении он еле заметно качает головой, разворачиваясь в сторону выхода из комнаты, но останавливается, пойманный за штанину. Тигнари, морщась от боли во всём теле, оперативно подтянулся и ухватил его в последний момент.       – Не уходи.       – Тебе воды нужно, – хрипло возражает мужчина.       – Просто останься, – мурлычет Тигнари, утягивая ткань к себе.       Остаточная послеоргазменная пелена мешала беспокоиться и думать в целом. Тигнари помнил, зачем он пошёл на это, но то, как было хорошо, помнил лучше.       Сайно отводит взгляд. Впервые за вечер, и, очень возможно, за их знакомство, он выглядит растерянным. Присаживается на край кровати, наблюдая за Тигнари из-за плеча, и вот, кому оргазм совсем не мешал забивать чем-то голову – в отражении глаз видно, как крутятся шестерёнки.       К Тигнари медленно возвращаются силы. Он на локтях подползает ближе к чужим коленям и укладывается аккурат рядом со сложенной на них ладонью. Снизу вверх он смотрит в затуманенные раздумьями глаза и думает, что каждый раз они приобретают новый оттенок. Сегодня, например, они казались ему такими свежими и безумными, как дикие красноплодники.       – Оставайся на ночь, – он просит, притираясь головой к обтянутым брюками бёдрам.       – Зачем? – Сайно спокойно принимает гляделки, ища в глазах Тигнари что-то взамен.       – Поздно уже.       – Да. И завтра на работу.       – Мне тоже, – безмятежно улыбается Тигнари. – Подвезёшь?       Ему кажется, Сайно двадцать раз собирался открыть рот и что-то сказать, но так и остался таращиться молча. Тигнари всё ещё лежал здесь, абсолютно обнажённый, даже не прикрывшись простынкой, но красноплодные глаза смотрели исключительно на лицо.       Это смущало сильнее, чем должно было.       Вместо слов Сайно легко опустил ладонь на его макушку. Она давно напрашивалась на ласку. Он огладил влажные волосы, скользнул за ушко и несколько раз провёл коротко остриженными ногтями у основания. Тигнари снова потёрся носом о чужое бедро и склонил голову, подставляя ласке наиболее чувствительное место.       – Если будешь так делать, придётся повторить, – без угрозы предупредил Сайно.       – Ты против? – уточнил Тигнари не без нервного смешка.       Сайно, не отвечающий на вопросы – уже привычная классика. Скользнув по бархатной раковине до кончика в последний раз, он поднялся, основательно вздыхая.       – Нужно постирать простыни, одежду и тебя.       – Меня? – Тигнари трясёт головой.       Сайно, тягающий его за лодыжки, тоже грозит стать классикой. К такому легко привыкнуть, когда в чужих руках шестьдесят восемь килограмм наркоторговца ничего не весят.       Он пискает, оказываясь в чужой хватке. Не на плече, как в прошлый раз, а в двух руках, почти комфортно. Но в лицо Сайно смотреть всё равно неловко. Кроме него в поклаже сдёрнутая с матраса испорченная простынь.       В ванной Сайно методично расставляет всё по местам: Тигнари – в душ, простыню – в стиралку. Через пару секунд он приносит вымокшую рубашку с кухни. Тигнари стоит посреди кабинки также, как его поставили.       – Тебя помыть? – мужчина вскидывает бровь.       Тигнари её сбреет, когда он уснёт.       Он пристыженно отворачивается к краникам и поджимает пальцы на ногах.       – А тебе не нужно?       – Нужно, – Сайно в раковине по-новой полощет кофейное пятно с изнаночной стороны. – Я после тебя. У тебя есть хозяйственное мыло?       – Я рассчитывал вывести это смесью уксуса и средства для мытья посуды.       – Весьма подробный план.       Щёки Тигнари слабо припекает. Удивительно, что он сохранил способность краснеть от чего-либо после пережитого.       Неясно было, какого мнения Сайно о произошедшем. Он не выглядел ни недовольным, ни смущённым, и Тигнари не отпускало ощущение неясного дипломатического расстояния между ними. Как будто Сайно закончил с рабочими обязанностями порядочного мента и вот-вот уедет домой. Привычка игнорировать вопросы и бедная мимика делу не помогали.       Стиральная машинка мелодично пиликает, Сайно крутит колёсико уверенно, так, будто реально разбирается в режимах и температуре. Затыкает раковину пробкой, замачивает рубашку по-новой и оборачивается на Тигнари, всё ещё мнущегося на своем месте.       Да, он принимал душ при сокамерниках. По двадцать человек, в пропитанных чёрной плесенью кафельных залах, с паническим страхом за сохранность тыла.       Нет, это не одно и то же.       Со смиренным вздохом Сайно наблюдает, как сухой Тигнари разглядывает узор на шторке. Расстёгивает ширинку. На этот звук у Тигнари теперь будут весьма однозначные ассоциации. Возможно, даже когда будет расстёгивать свою.       Сайно аккуратно складывает свою одежду на полочке у раковины. Трусы отдельно, носки отдельно, почти по линейке, как психопат.       Места в кабинке для двоих маловато. Он тянется к вентилям мимо Тигнари, застывшего в ступоре, включает воду и окатывает обоих прохладной водой из верхней лейки.       Думать проще не становится, но ленность уходит, сбитая холодом. Спутанные волосы лезут в лицо, Тигнари зачёсывает их между ушей и подставляет струям воды опухшее лицо. Сайно здесь же, смешно умывается, натирая лицо почти до красноты, пышет жаром даже под холодной водой. Под кровавым следом у брови остаются красные края рассечённой кожи. Наложить бы пару косметических швов – Тигнари только заикается, но Сайно сразу отмахивается.       У него красивая, широкая мужская грудь. Даже если Тигнари отойдёт максимально далеко и упрётся в стену, у него всё равно не выйдет не смотреть на неё: между ними ровно шаг свободного пространства. Тигнари до этого особенно не задумывался, как выглядит красивая мужская грудь, но это, очевидно, была именно она.       Странно, что он разглядывает его сейчас. После всего. Тигнари был в некотором замешательстве физическими ощущениями, чтобы успевать проводить зрительный анализ.       Сайно сухой. Его рельеф мышц не спортивный, но рабочий: к физической подготовке вопросов не возникало. Тигнари вспомнил тяжесть его бронежилета и сразу же – как легко его телом вертели в постели. Кожу у лица снова запекло. Теперь так будет всегда?       В целом, Сайно выглядел как тот, кто мог не есть по восемнадцать часов и всё ещё поднимать тощих гибридов за лодыжки. Всё верно.       А вот на зону ниже пояса у Тигнари смотреть духу не хватало. То, что двадцать минут назад происходило в этой самой зоне у них обоих, к делу никак не относилось. Это принципиально другое.       Вода давно не текла. Сайно, хмурясь, рассматривал полку с огромным количеством уходовых средств в разных бутылках. Бо́льшая часть из них была подписана на фонтейнском или лиюйском языках. Он перевёл подозрительный взгляд на Тигнари, усиленно что-то анализируя.       В углу самой нижней полки сиротливо стояла бутылка “25 в 1” с химозным цитрусовым запахом. Возможно, это было средство “анти-жир” для посуды. Обычно Тигнари был слишком уставшим, чтобы вникать.       – Коллеи рассердится на нас, если завтра мы будем пахнуть её… – он всмотрелся в картинку на геле для душа в розовой банке, – личи и лилией?       Коллеи будет просто счастлива, но об этом Сайно можно и не говорить. Выражение лица, с которым она оставляла их накануне, нужно было видеть. Его сестра болела за их отношения больше, чем триждыпроклятый Мел.       – Она добрая девочка. Можешь взять её молочко для тела, – Тигнари указывает на новую зелёную бутылочку.       – Зачем мазаться молоком? – Сайно хмурится совершенно серьёзно. Мокрый, с бедово забранными за уши волосами, он выглядит непривычно нелепо. Тигнари не может сдержать хихиканья.       – Забей, – он отмахивается и выбирается из душа, на носочках дотягиваясь до полки над раковиной.       Возвращается с бутылью парфюмированного геля для душа в понтовой упаковке с орнаментом. Из тех, что подарила Коллеи триста лет назад, когда ещё верила в то, что Тигнари можно спасти от зачуханства.       Даже пломба не сорвана. Он выдавливает лужицу на ладонь, принюхивается к запаху сандала, а затем, почему-то, тянется к чужим волосам. Сайно принимает участь смиренно, немного склонив голову вперёд для удобства. Уж Сайно-то его сегодня натрогался, а Тигнари значительно отстаёт в счёте.       У него мягкие и тонкие, как стеклянные, волосы. И, судя по тихому мычанию, чувствительная кожа головы.       Тигнари старается смотреть на мыльные волосы, потому что ниже – глаза Сайно, стеснения не знающие и палящие в упор. Что, не насмотрелся, что ли?..       – А ты моешь хвост и волосы на голове одним и тем же?       – Ага, – Тигнари фыркнул, встряхивая ушами. Брызги разлетелись. – И зубы этим же чищу.       Сайно расценил это, как шутку, и Тигнари решил не уточнять, что хронические стресс и недосып толкали его и не на такую чушь.       К этому можно привыкнуть. Тигнари впервые в жизни оказывается настолько близко с чужим человеком, и ему нравится то, как Сайно смотрит на него с расстояния в полшага. Люди называют это интимом. Он знал об этом и без того, но у него тоже очень чувствительная кожа головы – и Сайно проявляет к ней исключительную нежность.       Ему будет не хватать подушечек пальцев Сайно на своих щеках.       – Шея в порядке?       Тигнари, разморенный импровизированным массажем головы, по одному приоткрывает глаза и вопросительно смотрит на Сайно. По затылку стекает пена, пальцы Сайно мягко массируют шею у первых позвонков.       – Я не повредил? – он хмурится, и Тигнари чувствует, как массаж перетекает в тактильный осмотр. Позвонки аккуратно прощупывают один за другим. – Под конец немного увлёкся.       Тигнари смотрит в сосредоточенное лицо с отстранённым пониманием. Его шея была в порядке, да, спасибо. Он никогда не говорил Сайно о своих проблемах со здоровьем.

“Это несложно. Он тобой одержим.”

      Пальцы на его шее очень ласковые. Так бережно к Тигнари прикасались только родные люди.       Мел мог быть прав. Но Тигнари смотрел на Сайно и точно больше не боялся.       Когда они заканчивают, быстрая стирка тоже подходит к концу. Тигнари, всё ещё на нетвердых ногах, заливает кофейные пятна своей нехитрой смесью. На воротнике подсматривает бренд и размер – вероятно, полностью вывести пятна не получится. Правильно будет подарить Сайно новую.       Оный гремит на балконе за кухней. Бельё вешает. Странно всё это – кто-то хозяйничает в его доме, вот брюки лежат, а сейчас Тигнари пойдёт и ляжет с ним в одну кровать. Сказал бы ему кто ещё полгода назад.       В постель они вернулись без одежды, здраво рассудив, что Тигнари слишком жарко, а Сайно с комфортом не втиснется ни в одну из его домашних шмоток. То, что это будет элементарно приятно, оба записали в уме.       Глаза устали от света. В комнате наконец-то мягкая темнота. В углу мигает роутер, электронный будильник подсвечивает половину второго ночи. Окно бросает на постель полосы лунного света.       Тигнари открыл форточку, когда они разбирались со стиркой, и сейчас по ногам, высунутым из-под простыни, пробегал сквозняк. С Сайно тепло, как с портативной печкой, и Тигнари, конечно, соврал, что ему жарко. Ему очень, очень холодно. Ему всегда было холодно, но до сегодняшнего дня он даже не подозревал об этом. На самом деле, не так важно, брал ли его Сайно самым развратным образом или развешивал простыни на балконе вне зоны видимости: он был рядом и заодно, и Тигнари, хлебнув раз, не хочет этого лишаться. Даже если всё это, на самом деле, совсем-совсем неправда и не по-настоящему.       Далеко внизу шумит трасса и лают уличные собаки. По потолку пробегают фантомы света от проезжающих машин, Тигнари зарывается носом в чужую грудь и свежие простыни. Пахнет порошком, его комнатой и Сайно, и Тигнари кажется, что это потрясающее сочетание. Его естественный запах почти выбил раздражающий табак – при Тигнари Сайно ни разу не закурил – и теперь размеренные вдохи у чужой кожи успокаивали, усыпляли своей теплотой.       Сайно не спал. Его рука расслабленно приобнимала Тигнари, устроив ладонь на лопатках, глаза были закрыты, но в груди бодро билось сердце. Лисьи уши таким не проведёшь.       – Ты не устал?       Слова, даже тихие, звучат в ночной тиши, как инопланетная речь. Сайно глубоко вдыхает.       – Редко сплю не дома.       – По тебе не скажешь, – Тигнари хихикает.       Сайно открывает глаза, непонятливо всматриваясь в полусонного Тигнари.       – Ну, – он тушуется, – навыки у тебя как минимум на пять ночей не дома из семи.       Сайно глупо моргает, с трудом доходя до смысла сказанного.       – Не преувеличивай, – он снова прикрывает глаза. – И ночевать меня обычно не зовут. Только если спьяну.       – Они многое теряют, – буднично отвечает Тигнари, укладываясь удобнее.       Его большое ухо, устроенное на чужой груди, слышит, как сердце прибавляет в скорости.       Он сыто улыбается.       Мило.

***

      Рано или поздно дыхание выравнивается. Они больше не говорят, и Тигнари чувствует, как сначала расслабляются мышцы, затем замедляется сердце, и вот, размеренное сонное дыхание выдаёт уснувшего Сайно.       Тигнари тоже хочется. Возможно, сейчас – больше всего на свете. Под рукой Сайно он чувствовал себя, как в глубоком бункере. С прекрасным отоплением. Его сопение заражало, веки тяжелели с непреодолимой силой, и несколько раз он почти бросил затею, почти поддался простому желанию покоя.       Холодок тревоги всё равно сдавливал внутренние органы.

Прогресс?

Долго возишься

      Тигнари мягко ступает по линолеуму на самых носках, избегая скрипучих мест. Прикрывает дверь практически до замка, оставляя узкую щель. Размеренное дыхание не прерывается, пока он выбирается из постели, бредёт в выходу и садится на пол в прихожей.       Он в деталях запоминает, как лежат вещи, которые он берёт. Как привален к стене бронежилет, перемазынный в чём-то… в чём-то. Как стоит сумка, какие карманы в ней расстёгнуты, и какие бумажки завлекающе торчат из отделов.       Он фотографирует всё по очереди, возвращая на место с ювелирной точностью.       Вспышка быстро работает в беззвучном режиме, Тигнари прислушивается к телу Сайно, выжидая малейший лишний стук или задержку выдоха.       Сердце разрывает тревога. Если бы Сайно имел такой же чуткий слух, как он, его бы раскусили за секунды.       Он шёл к этому даже не целый день – с момента, когда он получил задание, прошло больше недели. А теперь, наконец оказавшись у порога, он выполнял работу через тошноту и зачатки панической атаки. Всё нутро крутило спиралью от чувства, нет – знания, что он совершает ошибку.       Удостоверение оперуполномоченного, кипа постановлений – черновых и подписанных, наброски рапортов по последним делам. Тигнари смотрит только на даты и не хочет вчитываться.       Он почти поверил сегодня в то, что всё это – реальная жизнь, а не исчерпывающее задание наркобарона. Когда они стояли там вместе, в пене, и болтали про худшие места, где им приходилось принимать душ, всё казалось таким настоящим. Они могли бы.       Сайно бы приезжал после службы, забирал Коллеи по дороге, Тигнари бы тоже обязательно где-то работал, или научился нормально готовить. Они бы глянули тот сериал, который был дико популярным два года назад, а он так и не успел его посмотреть. Тигнари бы даже кофе начал пить, чтобы сидеть по утрам за одним столом, или ещё какую чепуху, только бы это не-одиночество задержалось в его жизни.       Тигнари привык, что ничего и никогда не бывает, как он хочет. Это что-то из сказок для детей.       В карманах брюк чеки из супермаркетов и телефон. Не запороленный, естественно – у него ведь эта кнопочная херня. Щёлк, щёлк, щёлк. Номера телефонов, сообщения. В боковом отделе сумки кипа фотороботов. Записная книжка. На каждую страничку – вылетает птичка. Там же – серийный номер табельного оружия.       У него руки слабеют и дрожат. Не так, совсем не так, как несколько часов назад. И глаза мокрые совсем не поэтому. Он злобно утирает слёзы и тихо шмыгает носом. Делает ещё несколько фото.       Последнее – постер. Всё тот же тупой постер, какое-то дурацкое и бессмысленное проклятие, никак от него не отвяжется. Тигнари разворачивает свёрнутый лист, снова встречаясь с аль-Хайтамом.       На строгом лице морщины заломов бумаги. Скоро совсем разорвётся на кусочки. Тигнари озлобленно фотографирует, распрямляя на полу.       Кто ты, блять, такой, аль-Хайтам?       Тигнари неприязненно смотрит на лицо пропавшего человека. Пропавший человек в ответ смотрит с огромным укором.       Ему легко говорить. Он бумажный, и, скорее всего, вообще мёртвый.       Что он делает в кармане Сайно, такой затёртый и надёжно спрятанный?       Тигнари почти сворачивает лист обратно, но замечает в темноте бледные карандашные заметки. Они – по всей поверхности обратной стороны. В прошлый раз, когда Сайно спрашивал его об этом человеке, их не было. Или это другой постер.       Тигнари всматривается, с трудом разбирая бледные буквы. У него уходит несколько минут на то, чтобы прочитать всё.       Он складывает лист обратно в сумку. Последняя находка осталась только в его памяти. Тигнари не сделал фотографию.