Тяжёлые

      Средняя школа Чакрам, Сумеру       Вторым уроком по средам неизменно стояла история. Учительница заболела ещё на прошлой неделе, но этот предмет никогда не выпадал из расписания: проводился в бурю, землетрясения и, наверняка, войну. Так что восьмой класс даже не надеялся получить окошко между первым и третьим уроком.       Учителя для них отобрали у пятиклашек. Подменный господин Гупта путался в материале и постоянно сверялся с книжкой, что окончательно уничтожило его авторитет и повергло коллектив в хаос. Никто особенно не слушал о первых признаках государственности додинастической эпохи древнего аль-Хамра.              Жирная, нерасторопная муха перелетала с доски на одноклассника за передней партой и обратно уже пятнадцатую минуту. Коллеи казалось, её жужжание перекрывает лекцию учителя.       Девочка подпирала подбородок локтем и блёкло следила за траекторией движения учителя, такого же тучного и невнятного, как и муха. Она могла бы провести этот урок сама, кстати, не сверяясь с учебником. Для поступления на журфак любой университет требовал хороших баллов по истории.       Сахароза прилипла к телефону под партой. Коллеи пришлось перебороть язвительность: её бесило, что подруга не отзывается на половину её реплик в это серое и скучнейшее утро, но она знала, что ей нездоровится. Бедная Сахарок страдала со вчерашнего вечера. Всю ночёвку, пока они с Эмбер обсуждали фестиваль в порт-Ормосе и смотрели новый выпуск тру-крайм подкаста, Сахароза бегала в уборную с серым цветом лица. Эмбер вызвалась сбегать в круглосуточную аптеку, а Коллеи — сварить бульончик из того, что было в холодильнике, но страдающая махнула рукой и попросила просто остаться с ней и её пищевым расстройством.       Сегодня следы бессонной ночи и затянувшегося отравления ярко проступали на её лице. Весь первый урок она проскроллила ленту, не записав ни единой строчки, и с историей явно намеревалась проделать тот же трюк.       Учитель развернулся к доске, принявшись расчерчивать хронологическую таблицу. Такая у Коллеи была ещё в конспектах с начала года, к тому же, она устала поддерживать репутацию их парты своим примерным и внимательным видом. Так что она предпочла откинуться на стуле, заглядывая в ленту Сахарозы, хоть так находя с ней единство.       Пальчик с аккуратным розовым маникюром двигался механически, не задерживаясь на публикациях дольше пары секунд. Мелькнула яркая фотография огненного всполоха и заголовок, написанный капслоком. Коллеи хлопнула подругу по плечу, шёпотом комментируя:       — Жесть, — она придвинулась ближе, вглядываясь в публикацию. — Это где?       — ХЗ, — безучастно отозвалась Сахароза, пролистывая на гифку с котами.       — У тебя бесхребетная гражданская позиция, — Коллеи пролистнула обратно, почти забирая телефон из чужих рук.       «БАР «БИДЖУ» В ЦЕНТРЕ СУМЕРУ СГОРЕЛ ДОТЛА ПОСЛЕ ВООРУЖЁННОЙ ОПЕРАЦИИ ТОСН»       Коллеи нецензурно выразила ошеломление, её подруга устало пожала плечами.       — Девочки с третьей парты, — скорее жалобно, чем строго одёрнул их учитель.       Скорчив виноватую мину, Коллеи вернулась к своему учебнику, открытому на случайной главе. Муха приметила новую посадочную площадку на дужке очков учителя, и, пока тот брезгливо отмахивался, Коллеи бессовестно скосила глаза обратно.       — Во сколько пост был? — не оставляла она тему в покое.       — Почти в полночь, — Сахароза близоруко прищурилась в экран. Её очки лежали на парте — у бедняги после бессонной ночи болело всё, включая глаза.       — Точно, мы даже пожарные мигалки слышали, — Коллеи закивала. — Ну, мы с Эмбер. Ты тогда в туалете была.       Сахароза ещё больше посерела от воспоминаний. Тошноту, поступающую к горлу, почти можно было заметить снаружи: она приложила ладонь ко рту и выругалась. Унылые уши плотнее прижались к черепу.       — Так, я домой, — она мотнула головой и сразу пожалела, прикрывая глаза.       Коллеи, жалостливо поджав губы, положила руку на чужую коленку. Вроде ели всё вчера одинаково. В их тандеме страдала от неприятных физиологических реакций обычно именно она — побочные эффекты лекарств регулярно давали о себе знать. К мучениям лучшей подруги она совсем не привыкла.       — Почему таблетку не хочешь? У меня от диареи есть, от тошноты, от спазмов, — она была готова расчехлить свою школьную аптечку. — Если болит, могу даже трамадол.       — Не, не, — Сахароза снова замотала головой. Вот дурочка. Очередной рвотный позыв утонул в её руке и она подняла вторую, обращаясь к учителю.       Спустя десять минут после того, как Сахароза вылетела из класса, на телефон пришло уведомление.

sugar

классучка отпустила

слушай я за рюкзаком не доползу

закинь в шкафчик пожалуйста

cuilein_anbar конечно напиши как дома будешь :(

sugar

кис не переживай

я отлежусь буду как новая

      Монотонный голос учителя проходил мимо ушей, Коллеи занималась тем, что её действительно волновало — Сахарозой. Низко пригнувшись, практически ложась поперёк стульев и прячась под партой, она сгребала в рюкзак подруги её вещи. Оживившиеся одноклассники не давали покоя. После того, как Сахароза покинула урок, ещё два человека попытались повторить её трюк, а остальные уделяли огромное внимание спецоперации Коллеи. Соседи спереди, не стесняясь, об уроке забыли и развернулись к её парте.       Учитель, разумеется, не мог терпеть этого вечно.       — Так, заканчиваем балаган, — со вздохом он привлёк к себе утраченное внимание. — Как фамилия?       Коллеи, про себя проклиная человеческое любопытство, поднялась.       — Тейдж-Аррар.       — Где подружка?       — Она отравилась, — взгляд против воли вернулся к телефону, спрятанному за пеналом. Экран пустовал. — Госпожа Рани её отпустила.       Лицо молодого учителя искривила досада. Он потёр переносицу, смиряясь с фактом, что ученики ни в грош его не ставят, и вынес вердикт.       — Положи телефон на мой стол. И, раз ты занимаешься на уроке чем угодно, но не историей, тему ты уже знаешь. Расскажи о предпосылках объединения Та-Кем и Та-Дешрет в додинастический период, будь добра.       Тяжёлый вздох свидетельствовал скорее о раздражении, нежели о боли. Если бы она плакалась каждый раз, когда больно, не дожила бы до своих четырнадцати.       Проход уставлен развороченными рюкзаками одноклассников. Даже со здоровыми ногами периодически кто-то нырял носом в пол, Коллеи пробираться было тяжело и подавно. Прихрамывая, она не смотрела на учителя: положила телефон на край стола, напоследок проверила уведомления и вернулась на место.       Их учителя позволяли Коллеи отвечать, не вставая. В этот раз она ничего не сказала просто из вредности: не в её характере было тыкать людям в лица удостоверением инвалида. Колено разъярённо посылало болевые импульсы, но Коллеи благополучно стерпела, наслаждаясь выпученными глазами подменного учителя.       События, которые они разбирали на уроке, происходили почти две тысячи лет назад. Если сравнивать с прочими регионами, древняя история республики аль-Ард аль-Хамра прекрасно сохранилась. Жители пустынных земель вели записи на каменных изваяниях и сохранились в веках лучше прочих: по истории древнего мира они обскакали и республику Сумеру, имевшую когда-то славу страны знаний, и Ли Юэ, считающую себя древнейшим регионом.       И, несмотря на всё это, древняя история оставалась древней. Никаких точных дат, однозначных событий и точных утверждений. Сплошная схоластика. Ни в какое сравнение с новейшей историей, топящей Коллеи в своих водах каждый вечер в преддверии переводных экзаменов.       — Предпосылок было много, но я объединю их по группам, — Коллеи, подняв глаза к потолку, расчехляла утрамбованные знания. — К географическим отнесём разлив Нифрата в южной долине. Хамраиты были вынуждены переселяться севернее, к тому же, на юге назревал династический кризис, но это уже политические причины. С востока наступали натланские кочевники, объединение играло на руку как Та-Кему, так и Та-Дешрету.       Коллеи раздумывала над тем, стоит ли вдаваться в подробности, учитывая то, что уже не слышит свой голос за шумом класса, учитель что-то отмечал в журнале, а ещё она думала о Сахарозе и о том, что, если это была инфекция, ей срочно нужно укрепить иммунитет — болеть перед сдачей анализов нельзя. Слова срывались с языка сами, она уже десять раз писала эссе про ассимиляцию кемитов.       — О, ещё были религиозные предпосылки, но в учебнике про них мало, — она вскинула палец. Возможно, в этот унылый пересказ можно было внести хоть что-то стоящее. — Культ Дешрета противостоял культу аль-Ахмара на стыке додинастической и династической эпох. Хамраиты, перемещаясь севернее, слились с западными хасабитами по дороге. Хасабиты поклонялись Германубису как первому последователю Дешрета, так что, без осознанного намерения, они, скорее всего, укрепили культ Дешрета, когда добрались до Та-Кема, и Дешрет поглотил аль-Ахмара. Тогда же заложили Кинополис, историки считают, в благодарность хасабитам. Их выселили туда и дали частичную автономию, у Германубиса вообще был один из сильнейших культов в Раннем царстве! Его послушники считались потусторонними существами, и самое большое количество мистерий…       — Спасибо, Тейдж-Аррар, — учитель повёл рукой, останавливая поток речи Коллеи, вошедшей во вкус. — У тебя пятёрка. Класс, тишина!       Коллеи опустилась на место с облегчённым выдохом и лёгкой досадой от того, что не дали закончить мысль. Про Германубиса она могла бы болтать ещё долго: в школьные учебники, к сожалению, не входила большая часть мифов о нём. Министерство образования не посчитало нужным для четырнадцатилеток знать об особенностях обрядов мумификации и теории «гниения знаний».       Звонок прозвенел, не позволив учителю провести повторную попытку прилюдной экзекуции над менее сообразительным одноклассником. Она проверяет телефон, наконец забирая его с чужого стола. Прошло двадцать минут. Сообщений от Сахарозы нет.       Судостроительный завод «Авидьевские верфи», Сумеру              Четыре месяца назад, до потрясающей истории с исправительными учреждениями несчастный Тигнари Тейдж-Аррар был вынужден балансировать между работой, выжимающей все соки, и учёбой, заливающей вместо них тонны лучшей материковой образовательной программы. Бедняга спал по четыре часа в лучшем случае.       Зато сейчас, покаявшись в мерзостных свершениях перед бравым правосудием, он получил в своё распоряжение целые сутки, которые мог посвятить батрачке на заводе. Для того, чтобы зарабатывать в прежнем темпе и не сбиваться с намеченного плана, ему нужно было отрабатывать примерно 680 часов в сутки.              В семь вечера он только выходит со смены. Здраво рассудив, что три смены — лучше чем одна, он принял решение вкалывать, чтобы отделаться от исправительных пораньше. Они сжирали драгоценное время, которое ему стоило потратить на Коллеи. Время поджимало.              Тело рыдало. Вчерашний вечер он провёл под Сайно, выгибаясь намного развратнее, чем ему позволяла его растяжка. Ломило поясницу и жгло задницу, а совесть в своей рубке уже не растрачивалась на лекции — она просто орала без перерыва. Мышцы даже не пытались заработать. Утром он потерпел сокрушительное поражение, как сотрудник, в честь чего полдня слушал ласковые поучения бригадира. Конечно, рано или поздно он заткнул и боль, и рот, всё порывавшийся огрызнуться, и принялся за работу. Это он умел.              Угрюмо смотря под ноги, в дорожную пыль и щебень, он не сразу заметил припаркованную у ворот тонированную иномарку. Долго смотрел на неё, злорадно представляя, как матерился водитель, заезжая на ухабистую грунтовую дорогу, пока его не поторопили. Круглые фары мигнули дальним светом, не оставляя надежд на то, что это не за ним.              Как же всё-таки удачно! Тигнари благодарил Руккхадевату за то, что успел добыть сведения аккурат перед тем, как у Мела сдадут нервы. Он почти не нервничал, пока ехал на заднем сидении к базе в полной тишине. Водителя он знал, но вот напряжённая тишина в салоне ненавязчиво действовала на нервы.              Как вскоре выяснилось, ехали они не на базу. За окном пролетали частные дома — чем реже, тем дороже, и так он понял, что Мел вызвал его в одну из семейных резиденций. В ту самую, где арестовали когда-то его отца.              В последние пару лет Тигнари редко бывал здесь. Раньше — другое дело. Частым гостем он был, когда плотно сидел на бутиратах. Альбедо оставлял его отмокать у себя, совсем не беспокоясь о безопасности и конфиденциальности.              Некоторая нервозность витала в воздухе. Ничего конкретного, что Тигнари мог бы уловить. Но и водитель, и охрана на воротах, и вооружённый «лакей» — все немного нервничали. Тигнари досмотрели впервые за время работы на Голда Альбедо.              Раньше он всегда сам добирался до его кабинета, но сегодня его проводили до дверей. Ещё в холле Тигнари понял. Пахло полным бардаком: следы десятка людей, порох, кислый пот. Но, что самое главное — медикаменты и кровь.              Альбедо сидел в кабинете. Воняло раной.              Тигнари хорошо чувствовал такие запахи. Свежие ранения, только что зашитые, и запущенные, грязные. Раны на разных частях тела, неверно перевязанные и пущенные на самотёк. Смертельные раны, гниющие. Он успел насмотреться, когда был младше и чище. Такое запоминаешь против воли. Альбедо вот, например, пах качественным лечением на дому. В кабинете воняло кровью и антисептиком, а ещё алкоголем — на столе, прямо на бумажках, стоял пустой бокал.              Его босс сидел посреди чистого, несвойственного ему хаоса, и, что важнее, сегодня он с этим хаосом сливался. Он клацал в ноутбуке одной рукой, пока вторая покоилась на перевязи под накинутым на плечи халатом. Тигнари долго таращился, не в силах поначалу даже идентифицировать образ, как Голда Альбедо, которого он знал.              В кабинете Мела всегда царил психопатический порядок, но сейчас вещи валялись на полу красивым полукругом — так, будто их смели со стола в одно движение. Здесь же он различил засохшие капли крови, которые уже не выйдет оттереть, и следы от нескольких пар грязной обуви.              Сам Альбедо бил все рекорды. Отдалённо знакомое собранное, но измождённое состояние отправляет Тигнари в те воспоминания, когда они курили марихуану на крыше. Альбедо били дома, но Тигнари никогда не видел ни повязок, ни пластырей. Его отец издевался так, чтобы не привлекать внимание общественности. Тот, кто зацепил Мела в этот раз, так не умел. Тигнари видел на белой коже груди, оттенённой халатом, засохшие следы кровавых мазков. Причёска наркобарона сбилась, но не превратилась в гнездо — несвежий лак держал общую конструкцию. Лоск окружал Альбедо ещё сутки назад.              Тигнари складывает в голове интуицию и опыт и делает вывод. От Альбедо воняет пулевым.              Мел глубоко недоволен чем-то в мониторе или чем-то в реальной жизни, но он не реагирует, когда Тигнари заходит в кабинет или когда пялится на него около минуты. Необычно было видеть его таким… Раздражённым? Эмоциональным? Таким злым. Тигнари топчется на пороге, наблюдая за тем, как чужие глаза бегают вправо-влево по экрану ноутбука.              — Тебе лучше меня чем-нибудь обрадовать, — тихо встречает его Мел. — Я устал от дерьмовых новостей.       Тигнари вздрагивает, избавляясь от смятения, и вытягивает телефон из заднего кармана.       — Я всё сделал, — он делает пару шагов вглубь и снимает блокировку.       Брови Альбедо удивлённо подскакивают и он смотрит на визитёра, не отрываясь некоторое время.       — Когда успел?              — Вчера вечером, — без задней мысли отвечает Тигнари, копаясь в галерее. Плоды его шпионажа занесены в отдельную запароленную папку. — Вот, фото… В три часа ночи делал.       Альбедо нехорошо хмыкнул, не принимая телефон. Что-то пиликнуло в его ноутбуке и он снова отвлёкся, быстро набирая ответ по щёлкающим клавишам.       — Какой продуктивный тип, загляденье, — не прерываясь, прокомментировал он.       Обычно, когда Тигнари не понимал смысла чужих слов, он пропускал это мимо ушей. Только с Мелом это чаще всего оборачивалось катастрофой персонально для него, так что он склонил голову в непонимании.       — И тебя трахнул, — Мел вздохнул, возвращаясь к Тигнари от ноутбука, — и меня, и всё за одни сутки.       Тигнари не знал достаточно хорошо ни Сайно, ни Альбедо, но интуиция подсказывала, что буквально понимать сказанное не стоит. Он думал о бронежилете, простоявшем всю ночь в его коридоре. О рассечённой брови Сайно и о том, что пришёл тот только к одиннадцати вечера. И об Альбедо с простреленным… плечом? Наркобарон морщится на каждое движение корпуса, печатает одной рукой, но грудь выглядит целой. Плечо.       Мысль о том, что Сайно подстрелил его босса отдаётся в Тигнари крайне противоречивыми чувствами. Да, теперь злой, как Шайтан, Мел — его проблема, и да — как тесен мир. Но он не мог отрицать, что это откровенно горячо. Всемогущий Голд Альбедо оказался человеком из крови и плоти. Тигнари отвык думать о нём в таком ключе. Он бы не отказался посмотреть на то, как Сайно размазывает Мела по стенкам также, как его когда-то.       — Была облава?       Альбедо не ответил. С новой злостью что-то застрочил, а в следующую секунду в дверь постучали. После полного раздражения дозволения входить в кабинет протиснулся запуганный подручный.       — Наконец-то, — Альбедо впился в него всем вниманием. — Быстро выдерни Мирзу и достань мне расписание патрулей. Больше десяти штук не давай. От сержанта что-то есть?       — Да, — спешно закивал мужчина, — пообещал все имена с ордера на арест. Просится под крышу.       — Идёт. Жду через три часа.       За хлопнувшей дверью застучали торопливые шаги. Немилосердно хлопнула крышка ноутбука.       — Ебучий Аффан пожалеет, — с лихорадочным блеском Альбедо смотрел прямо на Тигнари, будто угрожал ему. — У тебя что?       Телефон всё ещё бестолково телепался в руках. Во всей этой спешке и напряжённой ярости Тигнари чувствовал себя не в своей тарелке. Возможно, из-за того, что он вытворял ещё вчера с виновником сего торжества.       — Всё что у него с собой было, — он разблокировал телефон снова с третьей попытки. — Куча документов, книжка записная, телефон тоже прошарил…       Душу холодило, как горло после мятной жвачки. Руки и язык двигались автономно, в программе, которую не могли отменить, но кончики пальцев немели, когда отпускали телефон в руки Мела.       Мел оперативно пролистал данные со смутным мраком на лице и застучал пальцами по его экрану.       — Умница, — небрежно бросил он. — Нужен его рабочий аккаунт. У тебя остался троян?       Тигнари кивнул, принимая телефон из его рук. Открытая переписка с ним, с Мелом, всегда пустовала. Сообщения удалялись сразу после отправки.       — Времени до завтра.       — Подожди! — запротестовал Тигнари. — Он ноут хранит дома под замком.       — Если вы трахаетесь, это не проблема, — Мел откинулся в кресле, болезненно сморщившись.       — Это проблема, — лис аккуратно прибавил в голосе протеста, пытаясь не распаляться слишком сильно. — Слушай, он же не идиот, это палево. Дай мне время, он никуда не денется.       — Сайно Аффан залез пиздец, как далеко, — Альбедо поднял палец и снова сморщился. Так мог вести себя только человек, отвыкший от глубоких ран. — В Сумеру такие долго не живут.              — Он меня подпустил, — Тигнари сделал шаг навстречу, собираясь с силами. — Чем дальше, тем больше я смогу взять.              Под столом нервно застучала ступня. Альбедо сидел здесь без обуви. Он смотрел на Тигнари и закусывал щёку изнутри, мерил его взглядом: не верил. Тигнари теперь никто не верил, ни свои, ни чужие. Что хуже, он перестал понимать, кто из них кто.              — Ты задрал планку, Опёнок, — наконец протянул Мел. — В таком случае я хочу его душу. Чего боится, кого любит, на что дрочит — всё о его тонкой душевной организации. Я подселю в твою бригаду на верфи Бано, отчитываться будешь перед ним. Никаких звонков и СМС.              Что бы Тигнари ни делал, в какую сторону бы ни шёл — ловушка всё плотнее закрывалась. Солнечный свет проникал в его камеру тонким лучиком, и его скоро перекроют. Тигнари думал о том, что продаться на органы будет проще, когда Мел снова влез в его рассуждения.              — Если сработаешь чисто, дам лям.              — Что? — он тряхнул ушами, возвращаясь к реальности.              — Хороший эндопротез стоит лям моры, — Альбедо пожал только одним плечом. — Я знаю, что вы только закончили химию. Я получаю Аффана — ты получаешь бабки.              С ржавым скрежетом завращались лопасти мясорубки. Альбедо крутил ручку, перемалывая кости с потрохами, на крутящихся ножах разрывались в фарш все хрупкие чувства, которым он не смог помешать расцвести и последние объедки моральных принципов.              Мел следил за ним? Наверняка. Чтобы грамотно манипулировать сотрудниками, ему необходимо знать, у кого из них есть сестра на химиотерапии, кому нужен охерительно дорогой протез и кто ждёт очереди у самого высооплачиваемого хирурга в Сумеру. Ничего удивительного, и всё равно слишком жестоко.              У него были деньги на операцию и терапию. Но он не успеет заработать на протез без прежней работы. Саркома не будет ждать, пока он получит официальное трудоустройство и возьмёт кредит — метастазы могут появиться в любой день и уничтожить надежду на выздоровление Коллеи. Они тянули с операцией из-за плохих анализов, и после химиотерапии нужно было время на восстановление, но прошло уже несколько месяцев. Операция была нужна как можно скорее, на кон поставлено всё — Коллеи либо выживет, либо нет.              Тигнари действительно сделает это?              Ради неё он что угодно сделает.              — Будь паинькой, — Мел вздохнул, так и не получив утвердительного ответа.              Но он знал. Конечно, он знал, что у Тигнари нет выхода.              — Брысь.                                   Восточные окраины, Сумеру, 2 недели спустя              За одну остановку до дома был хороший супермаркет. Тигнари бывал здесь каждый день. Он ненавидел поездки на общественном транспорте и выходил на остановку раньше при любой возможности.              Солнце дразнило горизонт. В воздухе озоновая духота и выхлопные газы. Собирались тучи, в преддверии сумерек они на небе делались синими, почти чёрными, похожими на далёкие, страшные горы. Дорога шумит, его бывшие попутчики встряли в пробку на подъезде к крупной развязке. Тигнари дышит не полной грудью.              В супермаркете толкучка в послерабочее время. Хлеб опять разобрали. Фрукты в сетевых универсамах не ахти, но у него нет возможности попасть на рынок. Тигнари берёт с прилавка упаковку персиков зайтун. Три маленьких, бедненьких, они примотаны к пластиковому поддону дюжиной слоёв блестящей пищевой плёнки. Ценник закрывает их почти полностью, он видит, что упаковка стоит девяносто моры, но не может рассмотреть даже цвет кожуры. Всё равно они окажутся пресными.              До дома ещё минут десять пешком, вдоль шумной трассы и чужих многоэтажек. Дворами идти дольше, а вдоль отбойников — совсем задохнуться. Раскалённые машины пышут жаром, ветер поднимает пыль и треплет волосы, резинку потерял в раздевалке. По другую сторону шоссе простираются уродливые ящики восточных гетто, а за ними лиюйская граница. Он никогда там не был.              Телефон сел ещё на работе. Тигнари надеется, никто не звонил ему и не беспокоился зря.              Он сворачивает незадолго до первых мостовых опор. Дорожки вниз нет, он скатывается по выжженной траве с трассовой насыпи и приземляется в клумбу очередного жилого дома. Дальше, глубоко внизу, обмелевшая река Авидья. Запах ила и камышей давно не перебивает дорожные выхлопы.              За четырьмя одинаковыми девятиэтажками виднеется пятая такая же, его адрес. Во дворе, пока протискивался между припаркованными авто, прицепилась дворовая собака. На вислом ухе болтался зелёный чип — не должна быть агрессивной. Но у Тигнари с ними были особые отношения. Она не отставала, вилась следом, порыкивая, и всё норовилась ухватиться за хвост.              Всё-таки цапнула. Не ранила, но выдрала кусок шерсти. Он прихватил хвост, прижимая к талии повыше, поднял пакет с персиками и злобно шикнул, показывая зубы. В ответ на него по-хамски разлаялись, но преследование прекратилось.              В подъезде пахло кумином и топлёным маслом. Тигнари плыл в приятном запахе, не замечая тоскливого урчания в животе. На этаже запах усилился и он, отрицая очевидное, до последнего не верил, что пахнет из их квартиры. Дверь открыла счастливая Коллеи в фартуке.              Тигнари весь в поту и пыли, а сестра — в муке, но протесты были проигнорированы. Коллеи обняла его с порога одной рукой, отводя вторую, запачканную в тесте. С кухни доносился теперь оформленный запах домашних лепёшек.              — У нас Сайно, — вместо приветствия предупредила она. — Я заставила его чинить сифон.       — Что? — Тигнари моментально возмутился, прыгая на одной ноге, пока разувался. — Коллеи!       Сестра скрылась на кухне, изобразив крайнюю озабоченность готовкой.              Сайно действительно в ванной комнате. Разлёгся на полу, по грудь скрывшись в доисторической дебёлой тумбе под раковиной. Тигнари приваливается к дверному косяку, закручивая на пальцах пакет с персиками. Оценивая вид, он грешным делом подумывает прикрыть дверь и сделать что-нибудь с этими беззащитными бёдрами.              Он сам себе противен. Периодически. С тех пор, как товарищ оперуполномоченный вернул в его жизнь секс, гормоны не на шутку взыграли в молодом теле. Когда Сайно появлялся в поле зрения, помыслы моментально скатывались в позорную яму похоти, как будто ему снова было четырнадцать.              Справедливости ради, когда ему действительно было четырнадцать, он с малолеткой на руках покидал руины, усыпанные телами его сородичей и голодал неделями. Так что, возможно, тело просто навёрстывало упущенное.              — Муж на час? — наконец мурлыкнул он, выдавая своё присутствие.       Копошение в тумбочке замерло на секунду.              — Не подкрадывайся ко мне, — серьёзно, но не сердито донеслось из недр. — Подай прокладку.              Тигнари завис на пару секунд. Около тумбочки стояло всё содержимое, которое Сайно вытянул, чтобы добраться до труб. Здесь, конечно, были гигиенические принадлежности Коллеи, но это всё равно не объясняло того, зачем Сайно нужно нечто подобное.              — Чёрное резиновое колечко, Тигнари, — пальцы Сайно требовательно сжались на открытой ладони.       После мысленной оплеухи самому себе Тигнари быстро нашарил нужный пакетик среди деталей.              Спустя ещё пару минут кряхтения и угрожающего дребезжания Сайно показался наружу, немного чумазый, но довольный собой.              — У вас не водопровод, а гора гнилушек, — он убрал мокрую чёлку со лба чистым участком запястья. — Но теперь не течёт.       — А текло? — виновато скривившись, спросил Тигнари.       — Там сифон из нержавейки стоял, — Сайно выдохнул устало, — такие сейчас только в музеях остались. Я заменил.       Тигнари всё ещё сидел перед ним на корточках и озадаченно осматривал. Одежда не рабочая — редкое событие. Сайно в своей футболке, которой только полы намывать. Тигнари пока не определился, хочет он больше скинуть свою вонючую спецовку или его затасканную рвань.       — Наконец-то мужик в доме, — он мечтательно склоняет голову.       Сайно только позавчера изолировал стеклопакеты на балконе: теперь не дует. Действительно починил стиралку, про которую Тигнари, в его сообщениях двухнедельной давности, вообще-то, преувеличил, и теперь это. Сам Сайно только прыскает и смотрит влево и вниз, как будто небрежно. В той стороне не на что смотреть.       — Спасибо, — Тигнари склоняется ниже, нагоняя его.       — Не за что, — Сайно собирает в пакет из-под сифона старые запчасти.       — Без тебя мой дом развалится, — продолжает лис, опускаясь с корточек на колени.       Он седлает только его ступни и края голеней, поза почти приличная, но Сайно всё равно одаривает испытующим взглядом из-под мокрой чёлки.       — Ну хватит, — он невнятно хмурится. Его смуглые щёки темнеют всего на тон, и Тигнари слышит, как привычный пульс ускоряется.       — Слушай, а тебя на второй час как мужа продлить можно? В другой комнате? — Тигнари разыгрывается, купаясь в безнаказанности, и впервые веселеет после тяжёлой смены.              Сайно ведёт плечами, выпрямляясь, и уже приоткрывает губы, готовясь ответить.       — Я съем ваши лепёшки через пять минут! — звонко доносится с кухни.       — Ты голодный? — невинно интересуется Тигнари, с жадностью наблюдая за тем, как сдерживается Сайно.       Они долго соревнуются в гляделках. Тигнари видит в нехорошем блеске багряных глаз отражение своего собственного и ёрзает, теряя выдержку. Пока Сайно не сдаётся первым.       — Тебе повезло, что девочка в соседней комнате, — он качает головой, шумно выдыхая.                     

***

                    Тигнари сто лет не ел горячей, домашней пищи. Он при всём желании не смог бы вспомнить, когда не перебивался печеньем или лапшой быстрого приготовления в перерывах между работой и работой. Почти мурлыча, он опустошал тарелку и обжигался на крупных кусках. Голод был сильнее страха ошпарить рот. Сайно делает комплимент стряпне Коллеи: по нему видно, что он тоже голодный, как собака, но очень уж старался вести себя прилично.              Коллеи, довольная и разморенная похвалой, откусывает по небольшому кусочку и долго жуёт. Тигнари мелком ловит её влюблённый взгляд. Не на ком-то, просто… Она спокойная, очарованная и очаровывающая. Смотрит на них так, будто это обычный семейный ужин. Так очень давно смотрела на Тигнари с отцом его родная мама. Женщины умели смотреть так по-родному и тепло. Коллеи, хоть и была совсем маленькая, успела научиться.              До душа Тигнари добрался только после того, как уничтожил немаленькую порцию. Пыль и пот беспокоили его гораздо меньше на сытый желудок.              Уже мокрый насквозь, опираясь о скользкую кафельную стену, он осмотрел блёклую шерсть на хвосте. Выдранного клока совсем не видно. Задумчиво провёл по колючей щетине на ноге, недовольно поджал губы.              Тигнари встряхнулся по-собачьи и высунулся за шторку. В шкафчике над раковиной снова не отказалось того, что было нужно. Ну, разумеется.              Была проблема. На протяжении последних пары недель ему раз через раз удавалось убрать с тела волосы. В первый раз он на нервах довёл себя до состояния блеска, пока готовился к визиту Сайно. С тех пор он постоянно лез на полочку и не обнаруживал там полоски, которые покупал уже несколько раз.              Это было странно как минимум. Бритва всё ещё лежала на полке, но ему бы не хотелось тупить лезвия каждый раз. Тигнари с сомнением провёл по колючему лобку и нахмурился отражению в запотевшем зеркале. Яэ Мико так запугала его этими волосами, и сам он был перепуганный, так что послушался. Но теперь вся ситуация казалась откровенно тупой.              Пару дней назад он прямо спросил у Коллеи — эти прятки были для них не типичны. Он был не просто старшим братом, но и опекуном, медбратом и сиделкой. После химии у неё вообще не должно было остаться таких проблем. Они еле сохранили три волосины на её голове. Короткие волосы медленно отрастали, редкие брови держались на остатках мужества, и, если ей нужна депиляция, значит, организм восстанавливается так быстро?              Вообще-то, когда у неё начался переходный возраст, она сама заявила об этом по приходе из школы. Чаще она любила огорошить его внезапными подробностями своей девчачьей жизни, чем скрывать, так что он всегда был в курсе. Могла бы просто попросить купить ей такие же полоски. Может быть, в деле замешан мальчик?              Подходя ближе к делу… Коллеи покрутила у виска. Посмотрела, как на дурачка.              — Полоски — это прошлый век, — вздохнула. — Если будет надо, я попрошу лазер.       Вот он и запутался с концами. Что за шутки? Куда из его дома пропадали вещи?              Сайно ждал его в комнате. Торчал в ноутбуке, и, судя по звону системных уведомлений, настраивал антивирус. Тигнари просил об этом накануне.              — А? — он не отвлёкся от экрана. — Да, я их выбросил.       Тигнари, мокрый, стоял на пороге и моргал, как идиот.              — Ты пытаешься казаться женственнее? — Сайно наконец поднял взгляд от экрана и облизал им Тигнари с головы до пят. — Я прекрасно осознаю, что ты мужчина, и хочу тебя со всеми волосами, — говорил он ровно и спокойно.       Ощущалось это щелбаном по носу. Сайно говорил простые и очевидные вещи, но в его голове они неизбежно сталкивались с картинкой, нарисованной непонятно кем и непонятно для кого. Он всё ждал, как Сайно прыснет и скажет, что это шутка, но тот только поманил его к себе жестом головы.       — Значит, я могу отрастить бороду? — нервно усмехнулся Тигнари, вплывая в комнату.       — Можем отпустить её наперегонки, — Сайно хмыкнул, перекатывая во рту конфету, которую стащил из вазочки на столе после обеда. Вентиляторы ноутбука грозно загудели, раскаляя старенький процессор, и он нахмурился, возвращая взгляд к экрану.       — О-о-о, — хищно улыбнулся Тигнари и направился к кровати. — Ты не готов к скорости волос на моём теле.       Жара поздней весны не щадила, в комнате не было кондиционера, но Тигнари всё равно с удовольствием примостился к чужому горячему боку. От Сайно пахло яблочным химозным леденцом и топлёным маслом, а он и без того подумывал откусить от полицейского кусочек, когда тот потеряет бдительность.       На экране ноута под дюжину открытых окон и вечная загрузка, занявшая всю оперативную мощность десятилетнего старичка. Сайно, запустив очередной процесс с тихим пиликом, позакрывал всё лишнее и отложил гаджет в сторону. Не говоря ни слова, он развернулся к Тигнари, и, уперевшись в его грудь, вдавил в подушки всем своим весом. Привычно закинул ногу, седлая бёдра, будто делал это сотни раз, и уставился на бедолагу, наблюдая, как сбивается дыхание и стремительно наливаются щёки. Он немало весит, и Тигнари уже успел испытать это в не менее компрометирующих позах, но всё ещё плавился под ним каждый раз, как в первый.       — Ты плохо понимаешь, как строятся отношения между мужчинами, — не спрашивает, а констатирует Сайно, перебрасывая леденец от щеки к щеке. — Тебе не нужно никого отыгрывать. Я мужчина, ты мужчина. Кто кого трахает — ничего не меняет. Можем поменяться, если тебя это сильно парит.       Слова даже не сразу до него долетают. Сначала Тигнари слишком фиксируется на том, что слышит язык Сайно, скользящий по липкой конфете во рту, и хочет занять её место в любом доступном варианте. Следом, когда разум обрабатывает услышанное, его глаза вылезают из орбит.       — Ты… — он сглатывает. Сайно сверху выглядит большим и страшным, но в совершенно порочном смысле. — Типа, чтобы я…       — Это не такая проблема, — мужчина буднично пожимает плечами. — Я давненько этого не делал, но ты мне слишком нравишься.       В голове полный кавардак. Слова Сайно какие-то очень далёкие и иноязычные, Тигнари не может собрать их в одно предложение. Всё у него так просто и повседневно, а у Тигнари мир подрывается. Слова о симпатии, непрошенные образы перспектив, всё ложится на грудь весом крепкого, горячего полицейского и не даёт вдохнуть. Даже представить то, о чём говорит Сайно, ужасно стыдно, а этот сидит прямо на нём, и… Помилуйте.       Дверь распахивается. Тигнари подбрасывает, он порывается отстраниться и спихнуть с себя Сайно, но тот спокоен, как скала.       — Святая Руккхадевата, — дверь сразу же хлопает обратно, и голос Коллеи доносится приглушённо с другой стороны. — Закрывайте двери!       Тигнари откидывается на подушки с выражением оголённого страдания. Такой стыд, что на нём сейчас самосожжётся кожа.              — Блядский мент, — ругательство на родном языке срывается само собой.       — Чего? — в голосе Сайно сквозит широкая улыбка.       — Комплимент такой, — Тигнари сквозь ладони продирает глаза на красном лице. — Ты не говоришь на наяди?       — Я неуч. Только всеобщий сумерский.       — Ещё немного и я влюблюсь в тебя, — скороговоркой выпаливает Тигнари на наяди, и, не останавливаясь, добавляет. — Ну ты и неженка центровой. Ты вообще был в гетто?       — Не доводилось, — оперевшись на спинку кровати, Сайно заслонял Тигнари весь свет. Загнав его под себя, он оценивал добычу с удивительной сытостью, ловил каждую ужимку и зубоскалил ярким, сочным эмоциям. — Будешь моим переводчиком, если придётся?       — Надейся, что не придётся, — Тигнари фыркает, отводя взгляд. Тёплые пальцы поправляют прядь, прилипшую к щеке, он млеет, но всё равно озвучивает мысли. — Я парень ненадёжный.       Сайно строит искреннее удивление и это смешно и нелепо. Тигнари бы посмеялся, если бы не знал, что говорит правду.       — Но я думал, выбирать в исправительной колонии — хорошая идея.       Тигнари улыбается, сглатывая горечь. Вот он только что как будто признался, а Сайно его как будто простил и принял. И всё как будто хорошо. Он притягивает Сайно за мягкие волосы на затылке и хочет поцеловать яблочные губы. Может быть, украсть конфету и показать язык. В дверь стучатся.              В их доме ещё никогда не было так оживлённо.              — Заходи!       Тигнари подскакивает и в этот раз Сайно легко поддаётся. Мягко оттолкнувшись коленом, он падает вбок, всё ещё сохраняя драгоценный телесный контакт. Коллеи настороженно появляется в дверном проёме и пилит их подозрительным взглядом.       — Хотела сказать, что у меня дистанционный урок через пять минут. И очень, — она сделала акцент, щурясь на румяных, но одетых домочадцев, — чувствительный микрофон.       — Да, госпожа Тейдж-Аррар, мы будем сидеть с открытой дверью, — серьёзно кивая, заверяет её Сайно, и сразу получает ощутимый шлепок по затылку.       Коллеи фыркает почти убеждённо и уходит, показательно плотно закрыв дверь. Тигнари таранит Сайно неясным взглядом, смешавшим в себе недовольство, беспомощность и щенячий восторг, и, не определившись, складывает руки на груди.              Он не сможет всерьёз лезть к нему, пока Коллеи дома. Когда Сайно рядом, Тигнари слишком громкий, и эту проблему решить пока не выходит. Сам Сайно, сидящий бок о бок с самой живой улыбкой на свете, трепетно тёплый и домашний, заставляет его усомниться в том, что это является проблемой.                                   ФКУ СИЗО-4 ГУФСИН Сумеру по Центральному району              Время тянулось медленно, как опухшая, больная улитка с тяжёлой раковиной на горбу. Колония и следственный изолятор должны были иметь основательные различия, но, в конце концов, сводились к одному. В тюрьме ты ждёшь окончания срока, в СИЗО — суда, и что там, что там, время — главный враг рассудка.              А ещё в СИЗО было проще со взятками. Мел пока не мог вытащить их, но обеспечил неплохими условиями. Самым роскошным допущением из всех было само нахождение Куки Синобу в этом корпусе. Женское крыло находилось в другом месте. Но Аратаки вынес мозги всем в зоне досягаемости из своей камеры, чтобы правую руку оставили при нём.              Синобу накостыляла бы каждому похотливому гаду, посмевшему к ней подойти, но её благоразумно подселили в соседнюю пустую камеру. Условия люкс, не иначе. Пустые нары только в её распоряжении и даже возможность поссать почти в одиночестве — сказка, а не жизнь.              Будто бы она об этом только и мечтала: никакого стресса. Никаких подстав от подчинённых, публичных экзекуций, сорванных поставок, головной боли и документов. Целыми днями она плевала в потолок, развалившись на любых полюбившихся нарах. Это в тюрьме надо работать, а здесь ты — свободный гражданин по бравому принципу презумпции невиновности. Только выходить нельзя и решётки на каждом шагу.              У стены стопка литературы на четырёх языках — припрягла суетливых шавок Мела. Они приносили бытовые принадлежности и сигареты, таскали пачками пакетированный чай и предлагали протащить для Куки косметичку, но она открестилась. Нищебродская обувь на плоской подошве, на которую ныли и жаловались взрослые дядьки из якудза, казались для неё манной небесной после ежедневных марафонов на каблуках. Две недели она успешно выживала без шпилек, юбок-карандашей и бюстгальтеров с острыми косточками, а без макияжа проживёт и подавно. Она никогда не занималась таким на зонах. Вот и пребывание в СИЗО казалось для неё достаточным поводом пренебречь канонами женственности до судебного процесса.              Во всём были свои плюсы. Синобу склонна искать преимущества и возможности в самой дерьмовой ситуации, чего не скажешь про абсолютное большинство состава банды. Якудза заводились с полоборота, утопленные в унынии и затхлом пессимизме.              Почти у всех из них за спиной был реальный срок, как и у самой Синобу. Но то в Инадзуме: среди своих, в родной среде. Уличная шелуха курсировала с кварталов в колонии и наоборот, в любую ходку обязательно свидишься с товарищами. Практически летний лагерь. У Куки с этим было туже: женщины редко встревали в большой криминал и на улицах ошивались исключительно в роли давалок для банды. Бо́льшая часть осужденных женщин проходили по статье за бытовое убийство. Мужей, разумеется. Низкий процент рецидивизма сводил почти к нулю шанс встретить знакомое лицо. Куки не любила сидеть. Говорить было не с кем.              Ей всегда тяжело удавались разговоры с другими женщинами. С детства повелось. Сначала она малолетняя оборванка в пацанячьей толпе, потом свойская девчонка на районе, которую нельзя трогать, потому что старший положил глаз на её задницу, ещё дальше — ценный кадр в мужском коллективе, и вот, ей четвёртый десяток, она держит за яйца несколько бригад отморозков якудза, спит с оябуном «Мононокэ» и заканчивает пятое высшее заочно, но всё ещё не умеет разговаривать с женщинами по-человечески. Проблемы на уровне пятнадцатилетнего обдроченного подростка. Она предпочла не пытаться. Так проще.              В случае Синобу самое большое отличие от колонии заключалось в том, что ей не разрешалось покидать камеру. Такой справедливый обмен на то, что она вообще могла здесь находиться. Хотя, честно говоря, даже если бы она попала в неприятности там, снаружи, Аратаки бы не дал её в обиду. Она всегда могла рассчитывать, что он насадит на рога любого за неё. Как и за любого в банде, но это не умаляло её благодарности. В первую очередь она была его правой рукой, и только потом — женщиной.              Так что, лишившись прогулок и просмотра телевизора в общей комнате, у неё, кроме чтения, оставалось одно-единственное занятие.              Она привалилась к жёсткой кованной спинке, разведя локти, и, за неимением больше абсолютно никаких зрелищ, развлекала себя происходящим в камере напротив — её собственном телевизионном канале.              Итто занимался. Коротая часы в изоляторе, бесцельно слоняясь в трёх стенах и одной гряде решёточных прутьев, он не мог справляться с гневом иначе. Его привезли сюда со второй волной, из госпиталя, вместе с остальными ранеными. Когда Куки в тот вечера увидела Итто, скорчившегося на полу от боли, она не попыталась тягаться с вооружённым до зубов ТОСН. Просто подожгла бухгалтерию, значительно подпортив легавым красивую картинку задержания. Последних якудза вытаскивали уже из задымлённого здания, парочке даже удалось уйти. Но Куки не смогла бросить босса.              Через «Быка» Аратаки пропустили сто тысяч вольт тока в 4 миллиампер. Такое оборудование даже не входит в типичный арсенал ТОСНа, они подготовились к встрече с ним. Итто восстанавливался несколько дней, отходил в госпитале и в камере СИЗО, и первым, что он выдал прояснившимся сознанием, было красочное обещание Сайно Аффану физической расправы. При одном только упоминании полицейского у якудза падало забрало, так что в камере быстро установился негласный запрет на эту тему.              Но Куки всё равно знала, чьё лицо он представляет, пока тупит костяшки о стену.              Сейчас его ежедневная тренировка была на этапе отжиманий, и здесь было, чем полюбоваться. Аратаки всегда был компанейским парнем, что значило, что вместе с ним на ежедневные тренировки были обречены все якудза, но Синобу никогда не смотрела ни на кого, кроме босса. Они и рядом не стояли.              Тело Аратаки Итто было сотворено богами. Куки следила за мышцами, перетекающими под татуированной кожей, с почти обыденной леностью. Ничего такого, что она бы не видела, порой даже с более приятных ракурсов. Но это, объективно, как льющаяся вода и горящий огонь.              Каждая мышца идеально сидела на своём месте, выточенная из античного мрамора, свет и тень молились на Аратаки, облизывая рельеф. Босс «Мононокэ» мог скинуть рубашку на главной площади и затопить пару провинций восторгом женской половины населения, вот настолько он был хорош собой. Куки Синобу никогда не была единственной, кто на него смотрел, даже в мужском крыле СИЗО он заимел фанатскую базу, истекающую слюнями на косые мышцы живота и бычью шею. Все бывшие завсегдатаи спортзалов единогласно признали якудза королём качалки.              Серая куртка от робы висела на нарах, Итто отжимался на пальцах одной руки, медленно опускаясь к самому полу и также медленно поднимаясь. Капли пота стекали по блестящей коже на пол, скапливаясь в небольшую лужицу. Куки облизывала пересохшие губы. Запретный плод сладок, или как там?              Не то, чтобы ей нельзя было касаться главаря. У Куки Синобу всегда был исключительный доступ, которым она редко пользовалась из-за гремучей смеси вредности и ревности к постоянным интрижкам.              Как только они вернутся на родину, она, пожалуй, задействует один билет.              — Эй, босс, — голос эхом откатился от голых стен. За границами блока тихо, скоро должны забрать на обед.              — Да, томо? — не отвлекаясь от поцелуев с полом, отзывается Итто. Позади него три соседа по камере подыхают на пятидесятом или шестидесятом разе — Куки не считала.              — Чем займётесь, когда выйдем?              Эти разговоры лились из каждого утюга в СИЗО. В ожидании суда, со светлыми надеждами на освобождение, задержанные только и грезили о пирах и шлюхах, ожидающих снаружи несправедливо обвинённых.              — Посажу Сайно Аффана в инвалидную коляску, — не задумываясь, выдал Итто, с бычкой толкая землю.              Разумеется, месть и всё такое. Куки и так знала, чем заняты мысли босса. Она сама не меньше хотела вывезти ублюдка в лесополосу, но знала, что он нужен для дела.              — Нас точно депортируют, — скучающе она перебирала в голове страницы уголовных кодексов Сумеру и Инадзумы.              Дома им бояться было нечего, хоть вырежи они весь материк. Современная политика закрывала глаза на деятельность инадзумцев заграницей. Неважно, что именно вы делали на большой земле — важно только то, как вы там оказались. Инадзума редко выдавала разрешения на выезд из страны и изымала бежавших граждан на родину вне зависимости от их желания. Занимались они международными преступлениями или выгуливали собак за десять моры в час — все отправлялись домой. У «Мононокэ» с документами всё было в порядке. Глава «Дзёрогумо» и по совместительству глава комиссии Ясиро из палаты культуры, молодой господин Камисато, выдал каждому члену банды разрешение на пересечение границы.              Правда, Куки понятия не имела, что станет с их блатом после ареста. Она знала, что Мел был в ярости, но Тома ни разу не вышел на связь. Здесь же, в одном с ними блоке, были ребята «Дзёрогумо» — никого не вытащили.              Возможно, они не смогут вернуться в Сумеру. Это казалось Синобу не худшим развитием событий. Она устала от запаха карри и термоядерного солнца. Проблемой будет, если на них падёт немилость Камисато.              — Значит, доберусь вплавь и посажу Сайно Аффана в инвалидную коляску, — Итто сменил руку. Сзади в лужу пота на дрожащих руках плюхнулся последний выживший якудза.              Куки расхохоталась, мечтательно оглядывая потолок. Страшный, как смерть, с выбитыми лампочками и следами гари. А может, и чёрной плесени.              — А я закажу в Симуре целый стол сашими куро-магуро, — облизываясь, она прикрыла глаза и представила сочное филе голубого тунца. Фантомный кусок таял на языке, перебивая затхлый привкус тюремного пайка. — И тонкацу из чёрной свинины.              — Синобу-сан, прекратите, — жалобно проблеяли из глубин камеры наискось.              — В золотой панировке панко, — с особым садизмом продолжала она. Рот у самой залило слюной, но у неё было хорошее воображение. Достаточное для того, чтобы терпеть и довольствоваться малым. — Обмакну в соусе караси, буду есть, пока не лопну. И всё с кружечкой холодного, — она выдержала томительную паузу, наслаждаясь тем, как собратья затаили дыхание, глотая слюну, — настоящего «Асахи».              Стройный страдающий стон наполнил блок. Аратаки Итто, не прекращая тренировки, опустил голову, чтобы никто не увидел, как он страдает вместе с коллективом.              — Закажу танцоров из Симмати и буду объедаться всю-ю-ю ночь, — Синобу уже откровенно дразнилась. Хоть какое-то развлечение в облезлых стенах.              Итто наконец поднял голову, кривя стойку и прекращая свои подходы. Терпение, и так не прославленное объёмом, наконец лопнуло.              — А я?              — Вас не съем, — она хихикнула.              — Синобу! Бросишь меня ради рыбы?              — Вы бросили меня ради пса, — она пожимает плечами, переходя на тон ниже. Их всё равно слышат все ребята, но якудза привыкли искусно притворяться глухими. Синобу не славилась любовью к публичному выяснению отношений, тем более, что отношений у них никаких не было. А вот Аратаки Итто никогда не обладал достаточным тактом, чтобы обсуждать личное наедине. Все вопросы всегда летели в лоб, как и признания. Они все — одна большая семья, стесняться некого. За исключением того, что ни с кем из банды, кроме Синобу, он не трахался.              — Я за тобой под пулями вернулся! — Итто сводит брови в детской манере.              Куки хихикает. Она склонна объективно смотреть на вещи: лучше бы босс остался на воле. Сейчас, без них двоих, аппарат «Мононокэ» был парализован. Их людей растащат на пару «Кхаб» и «Дзёрогумо», с бабками полный бардак и разгребать ей всю эту фуфлятину ещё триста лет, как только выберутся. Будь Итто снаружи, процесс пошёл бы быстрее. Не полезь он за ней, авось, и она бы слиняла.              Но она промолчит, конечно. Такую должность невозможно получить без элементарной женской мудрости: знания, когда необходимо прикрыть хлеборезку. Эго главаря хрупкое, как у ребёнка.              Она встретила его, когда была совсем юна, а ведь она ещё и старше на несколько лет. Много воды утекло, сейчас она — взрослая женщина, а он так и остался мальчишкой в сердце. Но он был хорош таким, какой есть. Был рядом в самый страшный шторм. Аратаки Итто всегда просил от своих людей только ту преданность, что проявлял сам. Им всем тяжело было представить лидера лучше.              Босс как раз заканчивает свой — сотый? двухсотый? — подход и подтягивает ноги к корпусу, аккуратно усаживаясь на пол. Рожа красная, а мышцы подрагивают, но он не уделяет этой обыденности никакого внимания. Суть его тренировок заключалась в преодолении пределов.              — Хочешь, сюда тебе сашими организуем? — он упирается рукой в холодный пол и сдувает с лица белёсую прядь.              — О, нет, — Синобу спешно отмахивается, — ненавижу речную рыбу.              В Сумеру, конечно, был океан. Но, во-первых, порт Ормос простирался сотней километров южнее, а во-вторых, разумеется, нигде не ловили такую вкусную рыбу, как в Инадзуме. Дело не в географии, мастерстве рыбаков или биологическом разнообразии акватории, просто это не дом. Нигде никогда не будет так вкусно, как дома.              К тому же, в СИЗО на границе Сумеру-сити максимум, чего можно было добиться — рыбка из реки Авидья. Синобу видела, какого она цвета. Обойдётся.              — Ха! — Итто гаркает, посмеиваясь.              Аратаки был всеяден в самом буквальном и неприглядном смысле слова и частенько укорял Синобу в брезгливости, но сегодня решил промолчать. Все они здесь всё равно питались одинаковым пайком. Он только достал из кармана пачку сигарет и спичечный коробок, лилипутски-маленькие в его ручищах. Пшикнул спичкой по отсыревшей тёрке пару раз, достал слабую вспышку и прикурил, прикрывая огонёк ладонью. Смачно вдохнул дым, оставляя сигарету в зубах, и блаженно прикрыл глаза. Табак оказался бесконечно приятнее затхлого, сырого воздуха.              — В отпуск тебя свозить, что ли?              — Свозите, — Синобу с энтузиазмом подаётся вперёд. Запах сигарет пока не доплыл до её ноздрей, но фантомный никатиновый кайф уже дразнил мозг. Она докурила свою пачку ещё утром.              — Куда хочешь? Пляж?              За компанию Куки услышала ещё пару спичечных чирков. Блок обещал задымить, как паровоз, с минуты на минуту.              — Подальше от Сумеру.              — В Снежную не поеду, — Итто хохочет, выхаркивая клочки дыма.              — Вы со мной?              — А куда я без правой руки?              Натужно, приводя забитые мышцы в движение, он переваливается на ступни и подсаживается ближе к решётке. Прутья упираются в голую спину, пересекают красные кольца дракона, уложившегося на коже поперёк шрамов.              Синобу, уставшая от одного валяния по жёстком матрасу, поднимается и тоже ковыляет к решётке.              — А как же Глаз Бога? Мел, Райден, могущество о́ни?              — Не сдохнут за две недели, — с фирменным пренебрежением отмахивается Итто.              — А Горо?              Синобу не может видеть, как босс скривился, но чувствует это всем существом. Они знакомы пятнадцать лет.              — Томо, меня на всех хватит, — он тянет дым, откидывая на решётку и тяжёлую голову с наспех перевязанной копной. — Если перестанешь злиться, вы даже поладите. Он такой же вредный, как ты.              Это закрытая тема. Куки привыкла ценить, что имеет, она не собирается копать глубже. Никогда не была азартной и не пойдёт ва-банк ради призрачной перспективы.              Она тянет руку сквозь решётку. Тонкие пальцы едва преодолевают половину расстояния между камерами. Проход пустой, надзиратели почти не заглядывают в их блок. Этого Аратаки тоже видеть не может, но отрывает сигарету ото рта, не добив затяжку, и вытягивает наружу. Его ручищи хватает дотянуться до пальцев Куки и ещё немного — он вкладывает тонкий свёрток табака и легко проводит по мягкой ладошке.              Блаженная затяжка утоляет тревоги и хлопоты, Куки наполняет лёгкие дымом и приваливается к решётке тоже. Табак добавляет здорового оптимизма и усмиряет шило в духовной заднице.              Впереди маячит что-то светлое — ей серый дым показал.              Как же она ждёт депортацию.                                   Квартира Тейдж-Аррар, Сумеру              «… но несмотря на все эти перипетии, в основе мы видим что? Конфликт мы разрешить не можем. Посмотрим на остальные работы эпохи — то же самое, проблема не имеет разрешения по умолчанию. Поэтому работы революционного периода смело относим к трагедиям с редкими исключениями, и то — можно натянуть сову на глобус…»              От длительной нагрузки запястье ныло, и пальцы болели, но Коллеи из раза в раз уговаривала себя написать ещё абзац. С экрана планшета вещала любимая ведущая, тема поддавалась легко, чего бросать-то? У неё оставалось еще полтора часа до вебинара по эссе, так что на перерыв времени точно не хватит.              Она растирает ноющую ногу под столом. Давит с усилием, разгоняя кровь. Больно и руке, и ноге, но иначе она вообще не встанет, когда закончит. В последнее время колено позволяло себе вообще чересчур много. Она ругала их, пытаясь не останавливаться, ворчала на слишком сильную боль, но не могла игнорировать вечно. Черта всегда была.              Стол завален школьными тетрадками. Она пишет уже на трёх, и не знает, что там в предыдущих археологических слоях. Между обложек учебников мелькают блестящие блистеры и фантики из-под леденцов, давно пора убраться. Со стенки над столом игриво отклеился уголок плаката с персонажем из любимой лиюйской гачи. Она не открывала игру почти месяц из-за того, что пыталась успевать учиться и жить.              В дверь деликатно стучат. Коллеи мычит, не отвлекаясь от лекции.              — У тебя урок? — Тигнари остаётся в проходе, но Коллеи машет рукой и ставит на паузу.       — Это запись, — она дописывает предложение, не заботясь о красоте почерка и оборачивается.       Тигнари выглядит намного приличнее, чем его состояние два часа назад, когда он только вернулся со смены. В последнее время она замечала, что он вообще стал попадать под категорию «прилично» намного чаще.       У него термосумка в руках. Сегодня двадцатое число, пора. Она почти забыла об уколе в этом месяце. В жизнь вернулся брат, и не просто из тюрьмы, а из цепких рук криминальных перипетий. Побочки почти не беспокоили, а если и было… Да она потерпит. Месяц выдался такой хороший. Анализы пока не пришли, но, она готова спорить, в них всё не так плохо. Она чувствовала, как май поднимал её из мёртвых.       — Литература? — Тигнари кивает в сторону планшета, проходя вглубь комнаты.       Коллеи кивает.              — Тема ещё с начала года. Когда октябрьская госпитализация была, я что-то так и не добила её тогда.       — Всё ещё одна с потока сдаёшь? — он между делом скинул гору вещей со стула на кровать и подвинул к креслу Коллеи.       — Нет! Эмбер тоже, — довольная, Коллеи развернулась к брату всем телом. — Мы с ней на допах и познакомились в марте. У неё есть двойняшка, он тоже в этом году сдаёт! Он, правда, тупой, как пробка, но у них своё дело в Ли Юэ, им не надо, — она махнула рукой.       Как и каждый раз, когда брат спрашивал о её жизни, её прорывало и несло, несло. Было не так много шансов хорошенько поболтать. Ей не хватало его участия, никого ближе Тигнари у неё не было. Школьные приятели, Сахароза — лучшая подруга, но… У всех свои тайны. Она никогда не могла довериться ей на все сто процентов. К тому же, Коллеи не была уверена, как отреагирует Сахарок, узнав, чем зарабатывает на хлеб семья Тейдж-Аррар. Глупый риск.       Да, она не могла быть ни с кем честной из-за Тигнари. Но и жила она тоже только из-за него. Ей давно не десять. Она понимает. Правда.       Тигнари шоркает липучкой сумки и достаёт из упаковки одну ампулу.       — Ты можешь позвать их сегодня, — он в небольшом смятении возится со шприцом. — Меня не будет.       Коллеи одаривает брата выразительным взглядом, и он избегает его заранее, невероятно поглощённый процедурой, которую делал уже сотни раз.       — Всю ночь?       — Разрешаю позвать Сахарозу и Эмбер, но не брата, — он хмурится, разламывая ампулу.       — Не уходи от вопроса! Ты будешь у Сайно?       — Почему тебя так волнуют мои отношения с Сайно? — Тигнари скривился, будто она здесь заставляла его есть лимон.       — Потому что он в хозяйстве полезный, — деловито ответила Коллеи и с готовностью закатала рукава пижамы. Левая, правая, левая, правая… Ей ещё несколько часов писать левой сегодня. Но на правой вену всегда искать сложнее.       — Тебе четырнадцать, — он сощурился, на секунду отвлекаясь от процесса забора лекарства.       Прозрачная субстанция медленно наполняла шприц и пузырилась. Ничего нового она бы там не увидела, так что смотрела на корченые рожи Тигнари. Впрочем, это тоже новой картиной не было.       — У тебя в критериях отбора должна быть модная причёска и крутой плейлист в акаше.       — С этим у него тоже всё в порядке, — она пожала плечами и протянула правую руку после мысленной партии «эники-бэники». — Я позову Сахарозу и двойняшек.       — Никаких мальчиков, — возмутился Тигнари. Шприц опасно покачивался в руке. Он щёлкнул по нему пару раз, выбивая крупные пузырьки.       — Ты сам пойдёшь к мальчику, так что это дискриминация по возрастному признаку.              — Коллеи, я серьёзно, если я узнаю, что здесь был пацан, я вам всем задницу надеру, — Тигнари нахмурился. Он зажал в ладонях дозу, передавая тепло рук, пару раз дохнул горячим воздухом. Коллеи давно не была маленькой, но он продолжал делать так каждый раз. Это было бы мило, если бы он не играл противного взрослого прямо сейчас.       — «Коййеи, я сийозно», — прогнусавила девочка. — Нари, мы же вчетвером будем. А вдруг я лесбиянка? Девочек тоже нельзя?       — От девочек не бывает малолетней беременности, — Тигнари непреклонно покачал головой. Протёр предплечье ваткой со спиртом, управляясь свободной рукой. — Никаких мальчиков до созревания префронтальной коры.       — А вдруг я не доживу? — Коллеи состроила жалобное лицо, прибегая к последнему средству.       — Даже, — он грозно поднял палец, — не пытайся.       Да, с ним не прокатывало. Коллеи вообще редко прибегала к такому жалкому приёму — много чести — но выиграть спор уже дело принципа.       — Ну блин, — она вздохнула с искренним расстройством. — А можно он хотя бы до вечера посидит? А на ночь домой отправим.       Тигнари утопил колебания родительского сердца в деле. Выверенным движением, в сотый раз, он примерился и ввёл иглу, попадая в вену с первого раза. Брат у неё был просто замечательной медсестричкой, берёг её прозрачные вены, как зеницу ока. В Бимарстане не ставили так профессионально. Вот, что значит — шишка из наркобизнеса.              Коллеи сдержалась от того, чтобы прыснуть. Во-первых, игла была внутри — не дёрнешься. Во-вторых, пришлось бы объяснять.              Поршень двинулся. Болючее лекарство потекло, Коллеи чуть сжала край стола маленькой ручкой.              — Ладно. Только… — он завис, карикатурно нахмурившись. Препарат медленно, но верно почти перелился в вену.       Коллеи кривилась, но скорее от предчувствия чего-то хренового в знакомом взгляде брата, чем от боли. Лекарство — полная дребедень по сравнению с остальным. У этого ещё побочки божеские.              Когда пустой шприц наконец-то покинул вену, Тигнари спросил:              — Ты же ночевала у них в прошлый вторник. Он там был?       Упс. Коллеи закусила губу. Надо было вообще ничего не говорить про двойняшек, отделалась бы малой кровью. Сама виновата.       — Коллеи, — с нарастающим напряжением в голосе Тигнари аккуратно приложил к красной точке ватку.       Младшая Тейдж-Аррар изо всех сил разглядывала окно за спиной брата, пока Тигнари нависал над ней шипящей кошкой. А что ей говорить? Да, был. Да, пришёл под самый конец, сыграл партию в «Призыв» и был целомудренно отправлен Эмбер спать на кухню. Тигнари ни за что не поверит.       Он долго мял губы, давя неподходящие реплики в зародыше и подбирал слова, пока неблагосклонно таранил Коллеи взглядом. Но, вздохнув в конце концов и протерев переносицу, выдал:       — Я верю, что ты разумная девочка с головой на плечах, ладно? Я в любом случае всегда буду с тобой и решу все проблемы, но не подкидывай дров в топку, пожалуйста.       Коллеи даже опешила. Приятно получить от брата настолько откровенное признание её как самостоятельной личности. Роскошь в четырнадцать лет, особенно, когда у самого гиперопека из ушей прёт, вот-вот лопнет, но держится, старается. Тигнари поднялся, собирая мусор со стола. Зацепил с использованным шприцом и ампулой пару пустых блистеров и упаковку из-под шоколадного печенья, зажатую под алгеброй.              — Беременности мне ещё не хватало, — Коллеи мягко хихикнула, вытягивая ещё несколько фантиков и загружая ими ладони Тигнари. — Не трясись так за меня. Я с тобой в твои четырнадцать точно не сравнюсь.              Тигнари замер, сбитый столку. Затем, по мере проявления непрошенных воспоминаний, немного заалел щеками. Коллеи помнила больше, чем ему, очевидно, хотелось бы.              Его смятение она понимала не до конца. Её брат был крут. В любом возрасте. Даже тогда, когда она закатывала ему истерики. Справедливый ответ на условия среды — как она выучилась говорить, начитавшись современных книжек по психологии. Ей потребовалось время, чтобы увидеть чужую боль сквозь свою.              Когда за братом закрылась дверь, Коллеи без удовольствия отметила, что они потратили на разговоры и препарат больше времени, чем могла позволить длина вебинара. Либо снова откладывать, либо ускорять в два раза.              Она влезла в настройки и подкрутила колёсико. Ведущая защебетала в ускоренном ритме, ручка застрочила по бумаге. Место укола пульсировало, разгоняя жгучее лекарство по крови, но она, загнав тонкие ногти в кожу ладони, привычно забила. Сегодня вечером она хочет оставить поменьше времени на учёбу и как можно больше — на веселье.              Итог разговора остался туманным. Коллеи так и не поняла, разрешил ей Тигнари пригласить двойняшек в полном составе или нет. Она посчитает это за «да». В любом случае, она-то точно знает, что у неё есть голова на плечах.                            Район Даэны, Сумеру              Листья шелестят. Дождь прошёл недавно, прибил к дорогам жаркую пыль и подарил высохшей земле кроху жизни. Сезон длился засушливый, влагой не баловал, муссоны обходили центральный регион стороной. Редкий дождик пощекотал сумерианцев и снова исчез, оставляя наедине с палящим солнцем.              За спиной, через клумбу, старая детская площадка. Вечерело, дети вывалили на улицу. Такой шум не раздражал уши Тигнари. Дети могли визжать сколько угодно, пока делали это от счастья. Он смотрел на небо сквозь блестящие листья старой адхигамы и пытался пропитаться безмятежностью.              Получалось плохо. Сердце тащилось медленно, но неровно. Тревога возвращала взгляд с неба на стройный ряд балконов. Четвёртый снизу, не застеклённый, как остальные, с выбитой пластиной ограждения.              Он мог бы пробраться в квартиру Сайно. Без ключа, и даже без отмычки. Подняться по пожарной лестнице, влезть на балкон. Взять с собой лом или просто технично выбить стекло локтем. Вставить флешку с вирусом в ноутбук и выйти также, как вошёл, уже через две минуты. Удивиться, как кто-то мог проникнуть в квартиру мента, когда Сайно расскажет ему об этом. Если расскажет.              Стоило взять что-то ценное для приличия, или оставить кусок кирпича со двора рядом с осколками. Проще будет подумать на домушников или беспризорников со двора.              Сайно бы не узнал. Если действовать продуманно и сохранять голову в холоде, отпечатки и свидетели — не проблема. Всего лишь подгадать момент и не лапать всё подряд. Он шпионил для Мела уже три недели и Сайно всё ещё не знал.              Тигнари себя ненавидел.              Под кожей пузырилась мерзость, когда Тигнари принимался за дело, сердце замедлялось до пульса живого мертвеца и пустело так, будто в нём никогда не было никого ему дорогого. Он благополучно отключался, когда сливал распорядок дня Сайно, места, в которых он паркует машину и подробности его личной жизни. Телефонные звонки, в которых он так часто участвует — все до единого. С подчинёнными, коллегами и мужчиной, в котором Тигнари подозревал отца Сайно. Полицейский мог уйти в самую дальнюю комнату, но Тигнари, пусто разглядывая потолок, всё равно всё слышал.              У этой истории только два конца. Если он будет хорош, если сделает всё «чисто», это сыграет роль уравнителя. Коллеи получит жизнь, Сайно, скорее всего, потеряет. Тигнари не питал надежд касательно Голда Альбедо, больше нет. Он не знал, почему Мел тянет, но он ждал чего-то и позволял Тигнари уничтожать свою душу медленно. Для наркобарона не составило бы труда избавиться от ещё одной жизни в городе, который он искренне считал своим. Мелу что-то было нужно, и Тигнари искал это вслепую.              Сайно не станет. Тигнари часто повторял это про себя, но никак не мог признать и оформить. Мысль казалось чистой глупостью, выдумкой. Жил-был, пил кофе 3 в 1, пиликал своим тупым кнопочным телефоном, пустил всю жизнь Тигнари под откос, и тут вдруг — не станет? Не станет, как не было три года назад в его жизни? Или не станет, как одной из сотни ячеек крематория в стальных рядах?              Был и второй вариант.              Тот, в котором Сайно Аффан узнает. Узнает, кого пригрел под боком, и тогда Тигнари всё равно, что будет с его жалкой лисьей тушкой. Доказать преступление не выйдет — он не делает ничего слишком противозаконного, это даже нельзя назвать нарушением УДО. Это личное. Сайно может избить его и будет прав, Тигнари не жалко. Он бы даже хотел этого. Сайно был чрезвычайно обходителен для того, в чьих глазах горел такой животный голод, кого Тигнари обманывал так бессовестно последние несколько недель. Судьба Тигнари Тигнари не заботила.              Что будет с Сайно? Доверяет ли он ему настолько, чтобы предательство нанесло ему вред? Тигнари не хотел бы видеть боль в его глазах. Эгоизм, но он не хотел видеть, как они остывают, теряют интерес, желание, томную заботу и редкую хитринку. Сайновский взгляд в душу сквозь все стены и решётки начинал казаться безусловным, но Тигнари знал, что это не так. Ему суждено потушить этот огонёк, и он бы предпочёл сдохнуть, чем видеть это своими глазами. К сожалению, его смерть не сыграла бы в этой сделке никакой роли.              Он слышит шаги задолго до того, как видит Сайно с закинутыми на плечо пакетом и пиджаком. Тигнари знает, как, прихрамывая, ходит Коллеи, как топит короткими ногами Дори, как шаркают бывшие подчинённые и некоторые зэки, знает, как плывуще передвигается Голд Альбедо. Теперь он знает, как дышит и ходит Сайно.              — Это несанкционированная слежка, ты знаешь? — голос улыбается. Он часто теперь улыбается. Сайно отбрасывает в переполненную урну почти целую сигарету сразу, как подходит.       Тигнари в душу врастает что-то тёплое и точно ядовитое. Оно выпускает в нейроны паралитический сок и и его голова отключается со всей земной тоской и переживаниями. В этот раз он провалился, как шпион. Рядом с Сайно не получается думать о плохом. Совсем-совсем. Получается только глупо лыбиться и ходить хвостиком, как привязанный.       В его жизни уже случалось что-то подобное. Он прекрасно помнил ощущения.       Тигнари — прирождённый наркоман.       — Я мимо проходил, — ложь отдаётся в голове всего лишь тихим гулом. Он смотрит на Сайно и не замечает.       — И сделал крюк?       — Я был в государственном банке, — Тигнари поднимается и отряхивает выглаженные вещи. — Пытался открыть счёт.       — Зачем? — Сайно манит его за собой без жестов, разворачиваясь к подъездной дорожке. — У порядочных барыг всё в наличке.       — А я больше не барыга, и уж тем более не порядочный, — Тигнари лукаво подмигивает.       В этот подъезд он впервые заходил на своих двоих. Внутри совсем немного прохладнее, чем на улице. Сайно в мокрой насквозь рубашке, всего лишь с закатанными рукавами. По уставу им только пиджаки снять разрешили, Тигнари бы свихнулся. Он в лёгкой футболке-поло и всё равно исходил жаром: сумерианец до мозга костей просто ужасно переносил жару.       Лифт сломан. Сайно смеётся с его несчастного выражения лица и тянет за собой. Тигнари до последнего надеялся, что кнопка просто перегорела, а случайный вредный гражданин держит лифт наверху.       На лестничных клетках настежь открыты окна, что не помогает. Тигнари слышит, как Сайно, жертва никотиновой зависимости, задыхается, но неумолимо движется вверх. Они ползут примерно на одном уровне.       Когда Сайно наконец открывает дверь своей потрясающей тёмной и прохладной квартиры, Тигнари, дыша ртом, перевязывает на затылке сползший хвост и жалобно молит пропустить его в душ.       Распластавшись по ледяным стенкам столетней чугунной ванны, он отмокает, представляя себя стекающими в водопровод каплями воды. Кожа наконец дышит. В последнее время он пристрастился к водным процедурам сверх меры. Он связывал это с тем, насколько паршиво-грязным ощущалось собственное нутро.       Сайно шуршал чем-то на кухне и не спешил присоединиться. Тигнари, вытащив себя из ванны, с сомнением смотрел на мокрые шмотки на полу. Ну, нет, спасибо. Лучше уж голым.       Тигнари, к сожалению, была не близка концепция разгуливания в полотенце. Хвост всегда мешал повязывать его на бёдра, к тому же, прижатый к ногам, он хуже сох. Только Тигнари нажал на ручку двери, выглядывая в коридор, как с кухни донёсся голос Сайно.       — В моей комнате на второй полке шкафа чистые вещи, — не очень громко оповестил он. Успел привыкнуть к хорошему лисьему слуху.       Приятно, когда о тебе думают. Тигнари каждый раз спотыкался на этом.       Он прошуршал к спальне. Порошок Сайно пах западными маслами. Это логично: Сайно был из эремитов. Тигнари никогда не спрашивал о его происхождении. Стоило бы. Ему было интересно, и… И об этом тоже нужно будет рассказать Мелу.       В стопке штук пять футболок, и все, как одна, не солидные. Третья по счёту — та, в которой Сайно его арестовывал. Тигнари вытащил, расправляя и рассматривая рисунок поподробнее. Какие-то затёртые рогатые чертилы на фоне альхамрайских пирамид. Выглядело, как обложка конспирологического журнала про пришельцев прошлого десятилетия. Уморительно. Тигнари сделал свой выбор.       Разницы в росте у них значительной не было, но была в плечах. Так что на Тигнари она в любом случае сидела по-домашнему свободно. Он обернулся вокруг себя несколько раз, пытаясь оценить, насколько цензурно выглядит.              Ну… Чего Сайно там не видел, в любом случае? Тигнари просто не будет нагибаться лишний раз.              Ему редко приходилось быть настолько раздетым где-то, кроме ванной комнаты. Тигнари жил с младшей сестрой, всё-таки. Мысль о том, что он может позволить себе нечто подобное наедине с Сайно, разливала тепло от живота и по всему телу. Ему бы хотелось знать, что думает по этому поводу Сайно.              С хвоста, сколько бы он его не выжимал, всё-равно капало. Он оставлял после себя мокрую полосу, как улитка, пока перемещался по дому.              На кухне пахло фруктами. Тигнари приплыл на запах Сайно, смешанный с тёрпким гранатом, и любопытствующе заглянул за его плечо.              Сайно, с руками, опущенными в воду, в широком чане разделывал гранат. Вода глушила хруст, Сайно опытными движениями разламывал плод на дольки. По поверхности плавали сочные зёрнышки. Идеально чистая вода не скрывала, как смуглые пальцы скользят по алой плоти, проникают в щели между бугристым мясом и с костным треском разделывают на аккуратные дольки. У Тигнари по позвоночнику пробежала дрожь, встряхивая мокрый хвост неясным предвкушением.              Сайно легко повернул голову, встречаясь с внимательными глазами Тигнари. С ушей капало на рубашку.              С тихим всплеском одна рука вынырнула из чаши. На пальцах задержались несколько зёрен граната. Алые, налитые, они будто светились изнутри. Похожи на кровавые, внимательные глаза. Пальцы двинулись в сторону Тигнари, он приоткрыл губы, поддаваясь томному гипнозу. Гладкие на языке и хрупкие на острых зубках. Кисло-сладкий сок разлился во рту.              Вкусно. Тигнари проглатывает вместе с раздробленной косточкой.              — Ещё? — тихо спрашивает Сайно.       — Мхм, — мычит Тигнари в забвении и тянет за плечо, разворачивая Сайно к себе. Его губы не кислые и не сладкие, но вкуснее, чем гранатовые зёрна.       Снова всплеск воды, мокрые руки сжимаются на талии, прикрытой тонкой тканью футболки. Пряжка форменного ремня Сайно неприятно тёрлась о живот, но у Тигнари встаёт от одной только мысли, насколько мало между ними одежды. Сайно включается с большим энтузиазмом, но даже он уступает чужому напору. Самого Тигнари ведёт, как малолетку: от запаха, от рук и от желания быть разделанным, как несчастный гранат, где-нибудь прямо здесь. Ему много не нужно, он готов уже от того, как скользкий язык вылизывает из него всю душу.       — Тигнари? — стучится к нему Сайно сквозь поцелуи.              Невразумительное мычание пока что устраивает его, как ответ.              — Где зубы?       — Чё? — осоловело отзывается Тигнари, с барского плеча оторвавшийся от чужих губ на пару секунд.       — Ты у хирурга был?       — Бля, Сайно! — распалённо взвивается Тигнари. — Сейчас?       Кабинет врача – последнее место, о котором он сейчас хотел думать. У куска мяса вроде него нет номера социального страхования.       У него выходит заткнуть Сайно, сорвав всякое дыхание, только рванув пряжку ремня на себя. Он мученически поскуливает, обводя руками ширинку и скребя ногтями по тугой застёжке.       Он забыл, что делает здесь, даже не пять минут назад. Как только переступил порог. Флешка с вирусом для ноутбука позорно теснилась в кармане джинс, оставленных в ванной. Тигнари космически насрать.       Он выдёргивает взмокшую рубашку из брюк, запускает ладони под и вплавливается, благоговейно обжигаясь о кожу. Сайно сладко упивается его губами, придерживая за волосы, и Тигнари сам хочет сожрать его на месте.       Он сползает вниз с подобострастием, которому не научили бы и в религиозной общине. Тигнари не уверен в том, что делает, но если сейчас же не получит Сайно, сойдёт с ума на месте. Хочется стелиться и служить, только бы он оставался здесь. Сайно позволяет, подкидывает брови, но не мешает. Чужие руки и контроль пропадают с затылка, становится ужасно холодно и неприкаянно. Тигнари ищет их в тумане похоти, тянет обратно, ластится мокрой головой. Ладонь находится между ушами, покрывает макушку и едва ведёт пальцем вдоль скользких волос.       Здравый смысл трещит и лопается, разбрызгивая ошмётки по стенкам, Тигнари вцепляется в ткань брюк, бесстыдно облизываясь. Пальцы Сайно так правильно умели вплетаться в его волосы, так профессионально оттягивали корни, заставляя подчиниться. Рот наполнился слюной от калейдоскопа образов, ворвавшихся в голову. Сайно может отыметь его в глотку так грязно, как ещё не видел порнографический кинематограф. Тигнари не против, он очень даже за то, чтобы Сайно искупал его в грязи. Так глубоко, чтобы лёгкие ей заполнились, чтобы он захлебнулся и не всплывал больше никогда. Он может прижать его затылок к стене, вбиваясь в тугое горло, может заставить смотреть на себя, и Тигнари будет, Тигнари что угодно будет. Он больше не чувствовал присутствие рассудка. Он бы получил пару пощёчин и даже не сжал бы зубы на толстом члене, как самый хороший мальчик на планете, он заслужил бы похвалу и стерпел её отсутствие.       Тигнари так тосковал по тяжёлым рукам Сайно. По тем, что впечатали его в кафель четыре месяца назад и разбили нос, по тем, что крепко сжимали, не боясь навредить. Тогда он наказывал его за дело, и в этот раз тоже было, за что, но Сайно нежничал, сдерживался изо всех сил. Тигнари видел.       Тигнари хотел, чтобы его уничтожили тысячей способов. Его несло, как фуру без тормозов прямиком в пропасть, и он убрал от педалей ноги.       Он прижимается щекой к наполовину расстёгнутой пряжке и смотрит на Сайно снова, смаргивая с ресниц влагу помешательских слёз.       — Ударь меня, пожалуйста, — ногти скребут по ткани и он притирается ближе, не может рассмотреть выражение лица Сайно, но любая реакция будет хороша сейчас.       Раскалённые пальцы оглаживают щёку, давят на губу и заползают в подобострастно приоткрытый рот. Хищный клык обхватывают и тянут, вязкая слюна марает кожу и стекает вниз. Слюны так много, что Тигнари не успевает сглатывать, он хочет, хочет, хочет, он изнывает перед куском стейка с кровью и давно потерял человеческий рассудок. Он прикусывает целым клыком, едва сжимая крепкие пальцы, пробуя солёную кожу на вкус.              Рот пустеет, пропадает плоть под зубами, и адреналин глушит вспышку боли выше, у основания уха. Сайно вцепляется в его волосы, прихватывая чувствительную раковину, и оттаскивает, как непослушного школьника, в сторону от ширинки. Тигнари шипит, как раздосадованный зверь, хвост бьётся о стену, островок разума на мгновение пробивается сквозь морок. Его поднимают, не на высоту человеческого роста, но достаточно, чтобы привести в себя вспышкой боли и склониться над напряжённым ухом.              — Ты используешь меня, чтобы наказать себя. Так не будет.       Голос Сайно вырастает неприступной скалой в изменчивом шторме сознания, Тигнари бьётся об него, разлетаясь в брызги. Об него и о ледяную дверцу холодильника, к которому его толкают. Равновесие теряется, он падает на задницу, снова шикнув от боли, и приваливается к холодной поверхности. Немного обидно и много страшно почти секунду, до тех пор, пока он не видит, что Сайно спускается к нему.       Перепуганное лицо Тигнари веселит его, он дёргает на себя голые коленки и задница проезжается по паркету. На полу, у холодильника и страшной батареи твёрдо и неудобно, но, если Сайно вернётся, ему плевать.       Сайно задирает свою футболку на нём до груди, одним движением открывая вид на голое и возбуждённое тело. Тигнари ждёт, что его отдерут без смазки и подготовки прямо сейчас — у них уже не первый раз, пора заканчивать с бережностью и нежностью для него.       Но Сайно не пристраивается бёдрами. Сайно, мрачно улыбнувшись своим мыслям, спускает голову к паху и берёт в рот без какого-либо предупреждения. Тигнари глотает воздух, подскакивая на месте, но слепая рука со знанием дела прижимает его обратно к паркету.       Сайно неторопливый и до безобразия горячий и мокрый. Губы и язык обволакивают теснотой, по его длине скользят, настойчиво выдаивая стоны, и Тигнари не знает, какими частями тела вообще возможно доставить столько удовольствия. Он кладёт руку на белую макушку, потому что не представляет, куда ещё пристроить конечности, пока его размазывает по интерьеру. Пряди под пальцами змеятся, Сайно мычит от неосознанной ласки и пускает по их телам звенящую вибрацию.       Он прикасается носом к лобку так быстро, будто длина Тигнари ничего не значила для его горла. Это унизительно, потому что до этого дня Тигнари никогда не комплексовал о размере, и одновременно горячо от того, насколько Сайно в этом хорош. Никогда до этого у Тигнари в рот не брали, и он не думал, что при жизни вообще возможно получить такую награду. Как и не думал, что у него когда-нибудь получится также хорошо.       Край сознания колыхал свежие воспоминания. Сайно говорил об этом. О ролях и шаблонах в его голове. Но дело ведь было не только в этом?.. Дело было в его уродливой натуре, просящей хорошенькой трёпки. Он не мог думать об этом слишком усердно. Не тогда, когда Сайно выпускал его изо рта почти полностью и проводил языком по прорези на головке, пропускал в жаркую глотку и сжимался, скользя горячими губами по голодной плоти.       Сайно быстро доводит его, пока Тигнари сжимает пальцы в волосах и выстанывает имя с придыханием. Он сглатывает семя без капли смущения, напоследок сжав горло, и даже облизывается, когда отпускает его. Сверкнув глазами, он приближается к загнанному Тигнари, обмякшему почти на полу, цепляет подбородок и напирает, лаская губы также, как член минуту назад. Чувствовать свой вкус на языке Сайно катастрофически смущает, и тот не отстраняется так долго, будто понимает это.       — Это называется минет, запомнил?              Пряди из его растрёпанного хвоста щекочут щёки Тигнари, он шумно дышит, не доставая до свежего кислорода между их телами.              — Повтори, ну, — Сайно склоняется ниже, усугубляя положение.       — Минет, — слушается Тигнари, отводя взгляд.       — Если бы я хотел выебать тебя в глотку, меня бы не остановили даже твои красивые острые зубки, — вещал Сайно, с трудом восстанавливая своё дыхание. — Но я предпочитаю добровольный, качественный отсос, так что в следующий раз, будь добр, — чужие зубы смыкаются на зацелованной нижней губе, Сайно легко кусает, отстраняясь с голодным блеском. — Я с тебя спрошу.       Сквозь смущение Тигнари смутно спотыкается на этих словах. Неужели ум за разум зашёл настолько, что он озвучил всё, что думал, пока стоял на коленях? Все яркие фантазии, в которых он топился, сорвались с его языка? Он и без того сгорал со стыда.              — Ладно, — хрипло согласился он, приваливаясь затылком к дверце холодильника. Проклятый аппарат больше не делился прохладой. — Значит, у меня есть время на ком-то потренироваться?       Голая коленка трётся о плечо Сайно и Тигнари наблюдает из-под полуприкрытых век, как самодовольное лицо наливается опасным обещанием.       Несчастную футболку, будто ей было мало, задирают выше, снимают через голову, но оставляют тугим узлом на запястьях. Сайно пришпиливает его к полу, удерживая рукой, и голодно сглатывает напоследок перед тем, как оборвать цепь.

***

      Волна паники подрывает Тигнари на месте, заставляя разорвать в клочья обрывки сна. Он подскакивает в постели с грохочущим сердцебиением и шарит взгляд по сторонам, окидывая чужие стены.       Как будто проснулся в важный день без будильника и всё проспал, забыл что-то невероятно важное.       Постель незнакомая. Плотно задёрнутые шторы в комнате, другой запах. Свежее постельное, пахнущее чужим порошком. Вдыхая глубже, он наконец усмиряет животную панику: это запах Сайно. Это его спальня. Они засыпали вместе.       Воспоминания потихоньку возвращаются, сигналы тела подсказывают: они снова переспали. Сайно уложил его в своей тенистой, остывшей комнате, с приятным сквозняком из-под балконной двери. Он тоже был там, а потом… исчез. Тигнари невнятно смотрел на холодную половину кровати.       За прикрытой дверью тусклый свет льётся в щёлку. Гудит электроника, щёлкают клавиши.       Ноутбук. Он должен был вставить флешку в ноутбук, прежде чем терять рассудок. Слишком расслабился в объятиях Сайно. Отбрасывая вечный фон вины, тяжело было себя ругать. Не уснуть в мягкой постели, насквозь пропахшей Сайно, не поддаться его запаху, чистейшему афродизиаку, за плотными шторами, скрытому от всего мира? Дайте ему ещё сто шансов и он пойдёт на это в ста из ста.       Футболка, в которой он был, утрачена где-то на их похабном пути через всю квартиру. Тигнари заворачивается в пододеяльник и высовывает нос в коридор. Звуки полуночной работы доносятся из кабинета.       В горле пересохло, хочется пить. Тигнари идёт в противоположную от кухни сторону и протискивается в кабинет.       Сайно сидит в темноте, освещённой одной настольной лампой и ярким монитором. При виде Тигнари он вяло подрывается по привычке, но останавливается, снова опускаясь в кресло. Монитор подсвечивает красные белки уставших глаз и нездоровый цвет лица.       Сейчас Тигнари видит на его рабочем столе всё то, что в прошлый раз от него надёжно спрятали. Бардак из макулатуры, карты, стопки фотографий. Сильно пахнет кофе — у Сайно недопитая кружка.       — Я всё беспокоился, как ты тут спишь, — рассеянно подал голос Тигнари. — А ты просто не спишь.       — У меня бывают проблемы, — с мягкой усталостью Сайно улыбнулся. Голая откровенность.       — Нормальные мусора для этого бухают перед сном.       — Я дурак, когда выпью, — мужчина качает головой. Электрический свет выжигает кожу на его лице.       — Таблетки?       — Это вроде твоя зона ответственности, — Сайно хитро щурится.       — Нет, серьёзно, — Тигнари рассеянно оглядывает стол, не оценив шутку.       Он стягивает карандаш и выбирает из бумажек ту, на которой расписывали ручку. Пишет названия в столбик на самом краешке.       — Есть хорошие, почти безвредные. Я достану без рецепта, это, — он посмеивается, — не проблема. У тебя есть непереносимости?       Не прекращая разговаривать, он строчил сложные названия карандашом.       — Да, — Сайно утомлённо откидывается на спинку офисного кресла. — Мне нельзя снотворное.       — Почему? — в бумагу Тигнари упирает кончик карандаша, а в Сайно — расстроенный взгляд.       — Психика слабая.       У Тигнари пробивается истеричный смешок. Ну, это уже абсурд. Все знают, что у легавых потасканная, но прочная психика. Сайно не смог бы продержаться в наркоконтроле столько лет.              — Тебе так ваши врачи сказали? — он недовольно вернулся к списку. — Возиться не хотят с тобой, сразу видно, бюджетники. Я подберу, в крайнем случае можно намешать, фарма это легкотня… Я тебе такую конфетку сделаю, — расходится Тигнари, запинается на одном названии, чёркает, и, воодушевившись, уже думает над идеальной формулой сна для Сайно, с кайфом разминая задеревеневшие нейроны почти дипломированного химика. Как всегда, когда появлялась возможность сделать для Сайно что угодно, он разгонялся, не утруждая себя раздумьями. Чувство вины, на поверхности оно барахталось или таилось на глубине, гнало его без продыху.       — Тигнари, — голос Сайно звучит тревожно, и он не сразу замечает. Но Сайно дотягивается до его руки, заключая между ладонями, и он спотыкается. — Хей.       В обеспокоенных, бессонных глазах плескается неожиданная жалость. Сайно забрал у него карандаш и вторую руку, глядя в душу через весь заваленный стол.       — Я посплю, ладно?       У Тигнари вся сила уходит из конечностей. Вдохновлённый полёт прерывается, он падает на твёрдую землю и больно стукается пятками.       Ну почему Сайно ничего от него не принимает?       Возможно, потому, что всё это отравлено.       Тигнари поджимает пальцы и губы, уводя взгляд в потёмки. Вздыхает. С плеча сползает простыня, оголяя исцелованную кожу.       — Который час?       Сайно сверяется с наручными часами.       — Половина пятого.              Тут спать осталось-то… Тигнари обводит тоскливым взглядом гору бумаги на столе Сайно и тяжко вздыхает. За его спиной — стена с многослойной картой, завешенная стикерами с неразборчивым почерком. Разумеется, он видит там и постер о пропаже человека. Он перестал удивляться.              — Кто такой аль-Хайтам? — Тигнари устало складывает руки на груди, удерживая сползающий пододеяльник.              Глаза Сайно на мгновение прояснились, отвечая небывалой бодростью.       — Я его не знаю, а он уже меня доконал.       — Он умеет, — Сайно слабо улыбается одной стороной губ. — Мой товарищ. Его похитили.       Тигнари обошёл стол. Строчки плыли в опухших со сна глазах, он протирал их, заставляя перейти в рабочий режим. Сайно не возвращался к работе, но и не закрывал конфиденциальные документы. Просто наблюдал, как Тигнари бегает по ним заспанными глазами.       Лис, отодвинув верхний лист, выудил из вороха список коммерческих организаций: простая распечатка из экселя. Он ткнул пальцем в название в самом начале.       — ООО «Восточный экспресс» и «Дхан-Упадж» можешь вычеркнуть. Их завели только чтобы вас запутать. А АО «Чатра-Чая» обанкротилась, — он снова нашарил карандаш поблизости и поставил стрелку, — её активы перешли в «Масала Трейд».       Он склонился ниже, хмурясь навстречу знакомым названиям. По очереди выносил некоторые обозначения, с уверенностью чёркая в списке.       — Вот эти компании не имеют отношения к «Кхабу», — он пишет крупными буквами «якудза» рядом, сводя к нему половину стрелок. — Это «Мононокэ» и «Дзёрогумо». Не знаю, через кого они их оформляли, но делами занималась Куки Синобу, — её имя он тоже вписывает сбоку.       Он не смотрит на Сайно, усердно заставляя взор концентрироваться только на своих каракулях. Тигнари знал список. Часто эти компании участвовали в его логистических цепочках. Он знал, в каких районах останавливаться можно, а в каких нельзя, где сумерская земля была безопасна для его противоправных планов и почему, на каких предприятиях сидели свои люди и откуда он мог взять деньги в чрезвычайных ситуациях.       — Дальше… — он достаёт свежую, недавно распечатанную стопку снимков с городских видеокамер. На каждом их них — изображения машин разной чёткости. Он присматривается к самой первой фотографии. — У вас же есть реестр гос. номеров?       Ответа не следует. Тигнари думает, что Сайно кивнул или качнул головой, или не ответил вовсе. Он не находит сил обернуться на него.       — Сайно?       — Есть, — тихо и бессердечно-ровно звучит сбоку.       — Забудь про него. Они постоянно скручивают чужие номера, а недавно должны были продать все, что у них есть, на чёрном рынке. Смотри только на марки машин, они даже цвет перекрашивают раз в пару месяцев.       Тигнари перебивает тишину шорохом бумаги, которую активно перебирает лист за листом. Молчание Сайно давит на череп и он специально шумит, устраивая на столе ещё больший бардак. На самых чётких фото он подписывает модели машин и даже имена водителей, за которыми те были закреплены. На двух фотографиях он узнаёт себя на пассажирских, и, здраво оценив ситуацию, вписывает своё имя тоже.       — Что насчёт Мела?       Вопрос звучит так издалека. У Сайно голос осип. Тигнари проверяет себя: ступает на хрупкий лёд, под ногой не трескается. Выдерживает вес. Ничто внутри не сопротивляется и не вопит об ошибке. Он берёт один из листов и выписывает модели авто вместе с блатными номерами, которые Альбедо, в отличие от членов банды, почти не менял. Молча подвигает Сайно список из шести пунктов. Тигнари сидел в каждом из этих авто, и редко для того, чтобы куда-то доехать. Чаще всего воспоминания были либо травмирующими, либо неполными.       Он наконец набирается смелости поднять глаза. Выражение лица Сайно обжигает воспоминанием. Он без погон, в домашнем, но цепкий и бескомпромиссный, будто сидит в своём кабинете. Он работает, а когда Сайно работает — Тигнари возвращается к роли условно-досрочно освобождённого. Это ранило, но Тигнари взрослый мальчик. Он может понять.       Сайно смотрел на разбросанные перед носом подсказки с огромным сомнением и в то же время глаза его разбегались. Бумаги захватили всё его внимание, но Тигнари всё равно чувствовал, как это давление оборачивается на него. Он перестал ощущать тепло. Медленно, но верно между ним и Сайно нарастало затёртое бронестекло дежурной части.       Когда неведомое заключение наконец приходит в голову полицейского, руки приходят в движение. Беспорядочные бумаги преобразуются в стопки, автомобили отправляются в одну сторону, организации — в другую, Сайно бесстрастно препарирует бардак и за секунды освобождает заваленную клавиатуру ноутбука. Его взгляд скользит по карандашному авангарду Тигнари.       — Куки Синобу — настоящее имя твоего адвоката, ты в курсе?       — Да, — Тигнари поёжился при мыслях о ней. — Разносторонняя женщина.       — Она арестована, — между делом бросает он, изучая новую расстановку в списке организаций.       Это многое объясняет. Тигнари вспомнил поход к Мелу трёхнедельной давности. Неудивительно, что он так взбесился. Сайно не просто подстрелил его, он закусился на деловых партнёров. Картель переживал не лучшие времена, но сейчас Тигнари не посвящают в детали. Альбедо перевёл его на дистанционную работу.       Как Сайно вообще сохранил работу после этого? Неужели у Мела не так уж и много связей вне наркоконтроля? Тигнари знал, что сейчас расписанием патрулей Сайно фактически занимается Мел. Он следит за ним, как огромная хищная птица, глазами Тигнари, глазами всей улицы. Он ждёт, пока Тигнари добудет для него что-то особенное, возможно, что-то конкретное. Ждёт, пока Тигнари вставит проклятую флешку в ноутбук Сайно, чтобы наконец-то убрать его.       Он действительно убьёт его. Это вопрос времени, но часы — в руках Тигнари. Он гладит пальцем шестерёнку заводного механизма и отводит стрелку назад.       — ОАО «Тануки»?       Тигнари возвращается в реальность. Мычит, сомневаясь, сам припоминает плохо. За последние месяцы детальные подробности работы стёрлись.       — Это дочерняя компания «Масала Трейд», — Тигнари, склонившись над Сайно, ведёт пальцем к соседнему столбику. — В совете директоров люди Мела, но занимаются инадзумцы. Какая-то отмывочная. Аптеки, кажется.       — Аптеки? — напряжённо переспрашивает Сайно.       — Плохо помню. Есть аптеки, кафе и прачечные. Могу у Дори спросить. Это… — он запинается и мычит, вызывая в мыслях укоряющий образ торговки.       — Я знаю, кто такая Дори, — Сайно раздражённо трясёт головой. — Стой, плевать. Расскажи про аптеки.       — Сеть круглосуточных аптек, — Тигнари чувствует себя глупо. Кутается в сползающую простынь. — Ничего сверхъестественного. Их используют, чтобы легитимизировать фарму или отмыть что-то особо чернушное. Раньше все картели держали по аптеке. Ты не знаешь?       — Как называется?       — «Эсмеральд».       Сайно отрывисто щёлкает по клавишам и молниеносно выводит на экран карту города. Пара десятков красных флажков равномерно разбросаны по улицам, каждый — аптека с нужным названием. Больше всего скопилось, конечно, в центре, но Сайно смотрит в другую сторону. Одна единственная круглосуточная аптека в районе Вейс.       На секунду самоконтроль покидает полицейского. Он стукает мышкой и выпрыгивает из кресла, Тигнари слышит подскочивший кофеиновый ритм сердца.       — Я отъеду, — Сайно срывается с места, покидая кабинет в несколько крупных шагов.       — Куда? — плаксиво переспрашивает Тигнари, плетясь следом. Он надеялся, что, если решит загадки Сайно, тот вернётся в постель, к нему. Просчитался.       — В «Эсмеральд», — тот вытряхивает содержимое шкафа и хватает первые попавшиеся джинсы.       — Зачем?       — Потому что, — он запинается о свой запал, сжимает губы, морщась от избытка эмоций. Тигнари наблюдает за переменами в ритме его сердца и тревожно хмурится. — Мы проверяли их, но я не знал… Аль-Хайтам должен был поехать в аптеку в ту ночь. Если она ваша, значит, они забрали его там, — он снова трясёт головой, будто отгоняет невидимых насекомых. Говорит так громко, словно пытается перекричать кого-то, но Тигнари молчит, сиротливо замерев в дверном проёме.       Все эти эмоции — заслуга аль-Хайтама. Таинственного незнакомца, привидения, не оставлявшего Сайно в покое. Тигнари не был уверен, что он чувствует по этому поводу.       — Я с тобой.       — Нет, — моментально и безапелляционно отрезает Сайно. — Это работа.       Строгий взгляд заставляет всю решимость вытечь быстрее, чем она закрепилась. Следят ли за домом Сайно? Тигнари с уверенностью мог сказать, что нет. Он сам за ним следил. Он бы услышал, если кто-то ещё пытался скрыть своё присутствие. Уже не говоря о том, что Сайно и сам неплохо справлялся с оправданием своей паранойи.       Мел может узнать о том, что Сайно едет в чужой район посреди ночи, только если об этом ему расскажет Тигнари.              Ночи в Сумеру прохладные. Сайно сдергивает с вешалки ветровку, накидывая уже здесь, и гремит ящиком прикроватной тумбы.       Пистолет. Как ни в чём не бывало, Сайно проверяет предохранитель, осматривает магазин, и, поддев край ветровки, прячет оружие за спину, закрепив за ремнём джинс. Тигнари просыпается окончательно.       — Я думал, табельное сдают после смены, — нервно спрашивает он.       — Сдают, конечно, — Сайно перевязывает волосы во что-то более приличное на ходу и выходит из спальни. — Это мой.       Вязкая слюна мешает вдохнуть. Тигнари сглатывает, с трудом проталкивая ком в деревенеющее горло. Он не рассчитывал, что ситуация примет настолько серьёзный оборот. Не сейчас. Он просто хотел спать, и чтобы на сердце стало полегче. Чтобы эта опасная шпионская игра работала в две стороны. Раз уж он прописался блядью на полную ставку, стоило хотя бы уравнять шансы. Он больше не мог закапывать Сайно всё глубже в ловушку Альбедо, его души не хватило и на месяц.       Всё как в тумане. Происходящее казалось нереальным и слишком быстрым, вот Сайно уже на пороге, затягивает шнурки. Тигнари прошаркал к нему, не зная, как выразить смесь чудовищной тревоги и инфантильное желание выпросить клятву вернуться целым, поэтому просто молчал, подрагивая пальцами на хлопковой ткани.       Сайно, наблюдая за его жалкими потугами с такой же гремучей смесью на лице, попытался смягчиться. Грозное выражение не сходило с хмурых бровей, и он забросил затею, просто притягивая Тигнари ближе резковатым движением.       — Это хорошая наводка, Тигнари, — он серьёзно смотрел глаза в глаза, нервозно сжимая в пальцах край простыни. — Если она окажется верной, я смогу спасти жизни. И, когда я вернусь, сделаю всё, что захочешь. Но если ты заманиваешь меня в ловушку, я…       Тигнари яростно замотал головой, прерывая его на полуслове. Сайно говорил так ровно и смиренно, но он не хотел этого слышать. Не хотел слышать «я застрелю тебя» или «ты пожалеешь», произнесённые голосом Сайно. Не хотел, чтобы эти варианты существовали даже в его голове. Ему и так было до смерти страшно.       — Я не вру, — жалобно выдавил он через силу.       На границах губ, как течение на плотину, напирало бесконечное продолжение. Он сжал их покрепче.              Не прямо сейчас, не конкретно в этом. Он не врал сегодня ночью, он врал всего лишь во всё остальное время.       Пожалуйста. Пусть Сайно поверит сегодня. В единственный раз, когда он был честен.       Район Вейс, Сумеру       На тихих улочках Вейса по ночам не слышно шума машин. Спальный, дорогой район может даже показаться безопасным, если забыть, что он всё ещё располагается в Сумеру.       Десятки припаркованных машин давно спящих в уютных постелях работяг блестят в свете ярких ночных фонарей. Сайно медленно двигается вдоль капотов, записывая в потрёпанный блокнот номера авто. Практически во всех мигает огонёк записи видеорегистратора. Завтра он сможет отправить через дорожно-патрульную службу запрос на съёмку четырёхмесячной давности. Гражданские паркуют машины в одних и тех же местах, кто-то из них мог стоять здесь в ту ночь. Это лучше, чем ничего.       Он уже был здесь во время расследования. Сайно опросил полрайона, зашёл в каждое заведение и, разумеется, допытывал сотрудника аптеки, но тогда им предоставили все данные. Записи с камер видеонаблюдения, скудная книга учёта. Аль-Хайтамом там не пахло.       Но если эта организация принадлежит похитителям людей, может ли здесь быть простор для фантазии? Он хочет верить, что это не совпадение. Неуловимый хвост маячит перед самой мордой.       Зелёная вывеска призывно сияет, освещая парковку. Внутри прохладно, бело и пусто. Звенит колокольчик над стеклянной дверью. Сайно поправляет кепку.       Фармацевт появляется спустя почти минуту, заспанный и помятый. Молодой инадзумец. Ни он, еле продирающий узкие глаза, ни вылизанные белые витрины, ни лавандовый освежитель воздуха, перебивающий запах медикаментов, не сигнализируют об опасности. Но Сайно знает, куда влез. Он бросает взгляд на новенькую камеру, висящую над кассой. Именно с неё им предоставляли видео в прошлый раз. Огонёк не горит.       — Посоветуйте капли для глаз, пожалуйста.       — Вам увлажняющие, противовоспалительные? — мужчина в медицинском халате широко зевает, еле прикрываясь кулаком, и отходит к шкафчикам. — Линзы носите?       — Просто много работаю за компьютером, — жалуется Сайно.       — Возьмите Бивилак, — ему трясут красной упаковкой, не поворачиваясь от шкафчиков, — недорогой.       — Давайте. Картой, — Сайно лезет в задний карман за бумажником.       Аль-Хайтам не любил наличку.       — Не получится налом? — фармацевт робко улыбается в стеклянное окошко.       — Нет.       Ночной сотрудник шуршит под стойкой, пиликает электроника, и потуги завершаются тройным грозным писком.       — Терминал сломался, простите, — он прикрывает глаза, кривя лицо в излишне доброжелательной дежурной улыбке. — Может, всё-таки получится?       …Никогда не носил её с собой. Постоянно болтал, что после сумерских денег руки три раза вымыть мало. И действительно мыл каждый раз. Сайно хорошо помнил, как иногда платил за него, когда барахлила банковская система акаши.       — Тогда выдайте чек, — кивает Сайно и достаёт смятую купюру в двести моры.       Деньги скрываются в кассе, фармацевт клацает что-то в компьютере, на монетнице звенит сдача.              — Чек смогу напечатать через десять минут, — он выжидающе смотрит на Сайно с вежливой улыбкой, но тот молчит. — Нужно принести другую кассу.       Он нарочито медленно разворачивается к подсобке, всё дожидаясь, когда посетитель махнёт рукой, но Сайно кивает и приваливается к витрине с леденцами от кашля.       — Я подожду, — с деланным раздражением соглашается он. — Приложу это в служебные расходы. Пусть начальник платит.       Сайно не занимался такого рода проверками. Чаще всего такими окольными путями маленькие, локальные заведения уклонялись от уплаты налогов. Сайно было плевать, это никого не убивало. Но сегодня… Эти ребята не проводили платежи по системе. Поэтому книга учёта была такая тонкая. Так становится невозможно отследить, кто приходил в их волшебную лавочку исчезновений. Запись с камер тоже могла быть хорошей подделкой. Они вообще её не вели.       Сотрудник копается в подсобке. В клиентской зоне с разных углов натыканы три камеры, и ни одна из них не включена. Пока Сайно высматривает, не пропустил ли ещё одну, колокольчик снова звенит. На автомате он невесомо опускает подбородок ниже, скрываясь за козырьком кепки. В поле зрения медленно появляются два кроссовка и одна набойка трости.       Посетитель обращается к нему.       — Аптека же работает? — мягкий голос, инадзумский акцент. Движения ног выдают то, как он оглядывается по сторонам.       — Да, — буркнул Сайно.       Это совсем не вовремя. Странные совпадения перестают быть случайными, когда на кону долгожданная разгадка, а вокруг — вражеское логово. Ему сейчас совсем не до знакомых. Этот парень может похерить всю вылазку. В прошлый раз он окликнул его звонким «офицер!» на всю улицу. Не то, что стоит произносить на предприятии якудза.              — Хорошо, что в Сумеру есть круглосуточные аптеки, — болтал его знакомый, Куникудзуши, миролюбиво. — Знаете, я из Инадзумы, наше государство обеспечивает совам комфортную жизнь. В других регионах не так, я совсем разнежился, — он заискивающе хохотнул.              Сайно, проклиная полуночного встречного, думал, как от него побыстрее избавиться. Он кивнул и согласно промычал, усердно разглядывая следы от грязной обуви на белоснежной плитке.              — Только все пытаются предостеречь меня от ночных прогулок по Сумеру, — не унимался Дзуши. — В прошлый раз вы даже довезли меня до больницы, помните?       Козырёк дрогнул. Сайно, медленно поднимая голову, наткнулся на любопытное лицо Куникудзуши. Он пытался сдержаться от проявления откровенной досады на лице. Видимо, его внешность всё-таки слишком запоминалась на фоне сумерцев.       — Хотел бы я сказать, что район Вейс безопаснее, чем Даэны, — он скованно потёр шею, стараясь говорить тише в надежде, что собеседник подстроится.       Что он вообще здесь делал? Снимал жильё? Если Куникудзуши числился в онкологии только на дневном стационаре, он не был не настолько болен, каким выглядел. А выглядел Куникудзуши откровенно плохо. Его кожа успела побелеть только сильнее, не слушаясь сумерского солнца, и Сайно видел, как трость, перенимая дрожь рук, натужно дёргается влево-вправо.       — Прекратите меня запугивать, — Дзуши хитро сощурился, стреляя прозрачными глазами. — В Инадзуме тоже полно районов, куда не стоит соваться после захода солнца. Но я всегда считал, что опасность — дело случая, а не места.       Сайно мог бы поспорить. В его распоряжении целая картотека мест, преобладающих над случаем: в наркоконтроле экспонаты собирались со скоростью света. Не было такого случая, который отвёл бы неприятности в героиновом притоне или на заброшке с расчленёнными наркоманами. Но он не привык спорить с гражданскими.       — Вы, полицейские, — беззаботно начал инадзумец, и Сайно бросил нервный взгляд в сторону подсобки, — должны это понимать. Один звонок — и вы уже расследуете кровавую бойню в самом обыкновенном месте. Или ищете того, кто не хочет быть найденным.       Может быть, это всего лишь последствия языкового барьера. Инадзумцев всегда понимаешь со второго или третьего раза. Сайно всё равно не отпускала смутная тревога. Странное время, странный разговор. Самое главное — странное молчание внутри. Никаких подсказок. Показавшийся приятным поначалу запах лаванды начинал мутить. Сайно списал на психосоматику.       — Вы ведь поэтому здесь? Ищете?       Что это за чертовщина?       — Я не при исполнении, — Сайно скрыл за кашлем полную растерянность на лице. Всё было в полном порядке и именно в этом — что-то не так.       — Ох, конечно. Простите, — Куникудзуши заулыбался и вяло замахал руками. — Ночь, бессонница. Глупости в голову лезут.       Он перекатил трость, на которую только что опирался, в руках. Выглядело больше от скуки, нежели от нужды.       — Просто слышал, ваш коллега пропал. Где-то здесь.       Сайно быстро пролистывает в сознании стопки постеров о пропавшем без вести. Он в точности помнит изображённое на них высокомерное лицо, но не помнит, хоть убей, ни строчки из описания справа от фото. Было ли там написано, что аль-Хайтам работал в полиции? Почему-то ему так не кажется.       Его тревога будто неполноценная. Размытая, с зияющей дырой посередине, и от того совершенно чужеродная.       С другой стороны, слухами земля полнится. Куникудзуши мог бы узнать об этом иначе.       Голова кружится.       — Не хотел бы говорить об этом в пять утра, — Сайно изо всех сил изображает усталость и протирает глаза, прислушиваясь к шороху из каморки. Вся вылазка коту под хвост. Фармацевт, должно быть, вовсю греет уши у прохода. Пора сматываться.       — Понимаю, — мягко кивнул Куникудзуши, отводя взгляд. — Просто… Он произвёл на меня впечатление. Такой собранный, уверенный. Я подумал: «Человек, который всегда знает, куда идти». Но, выходит, даже такие иногда теряются.       Витрина не рецептурных обезболивающих и тестов на беременность завладела вниманием его призрачных глаз, он блуждал по стеклу, пока говорил, а Сайно, не смея двинуться с места, подчинился ступору. Откуда он, чёрт возьми…       — Вы знакомы? — получилось слишком резко.       — Пересекались, — парень пожал плечами. — Он был занят. Мы не успели посотрудничать, только…       Куникудзуши замер на полуслове с приоткрытым ртом. Его глаза стрельнули в сторону пустого прохода в подсобку.       Такое неестественное выражение лица. Сайно вперился в идеально гладкую, без морщин и неровностей кожу. Что-то было в скорости движения его зрачков, или в том, как он замер, не дыша и не двигаясь. Как… в кукольном театре.       Мурашки широко лизнули спину. В его голове было так тихо сейчас.       Спустя десять секунд из каморки показался фармацевт, с трудом переносящий охапку проводов. Он водрузил вторую кассу, столетний и пыльный аппарат, на столике у окошка, и запикал по клавишам с новой силой, теперь затюканный и недовольный.       — Что вам? — спросил он уже совсем невежливо и устало, сдувая с лица прядь и обращаясь ко второму посетителю.              — Аскорбинки, — Куникудзуши миловидно улыбнулся в ответ на раздражённую гримасу фармацевта.       Сайно получил свой чек. Он вылетел из аптеки так быстро, как мог, разве что не бежал, но голос настиг его на ступеньках. Очень оперативно для инвалида, больного раком.              — Офицер!       Куникудзуши стоял у первой ступени, опираясь на трость. Молчал, глядя на Сайно почти мечтательно.       — Что вы здесь делаете? — проливая через край неясную тревогу, разрезал тишину Сайно.       — То же, что и вы, — Дзуши пожал плечами. — Жду.       Порыв ветра всколыхнул его волосы. Почти сиреневые в электрическом свете, такие идеально-пластиковые. Но настоящие. Всё-таки, не парик.       На свежем воздухе Сайно почувствовал себя лучше. Внутри ему начинало казаться, что он вот-вот рухнет с ног.       — Чек, — добавил Дзуши. — Фармацевт в ярости.       Сайно всё ещё не издавал ни звука. Смотрел, как треплет картонную фигурку собеседника разгулявшийся ветер.       — Офицер, вы сможете выручить меня снова? — не унимался тот. — Я далеко забрёл.       — Мне нужно спешить, — Сайно покачал головой. — Могу дать номер хорошего такси.       — Что насчёт вашего?       У Куникудзуши нет ресниц только на одном глазу. И радужки бесцветные, прозрачные. А за ними — что-то трещит и щёлкает.       — Три единицы.       Мягкий, но однообразный, как будто зацикленный в программе, смех режет слух.       — Я надеюсь, мне не понадобится помощь полиции. Я говорю о личном.       Это… Не впервые. Но точно не при таких обстоятельствах. Сайно заново осмотрел фигуру своего ночного знакомца. Тонкий, хрупкий, как инадзумский фарфор. На его неживом лице проступила игривая улыбка и это должно было поставить всё на места.       Всё в порядке, с ним просто флиртовали в пять утра на другом конце города. Почти обыденно, если вместо аптечной вывески представить неоновую улицу Сокровищ.       Это ведь всё объясняет, верно?       — Простите, Дзуши. Я в отношениях.       — Прискорбно, — ни единой эмоции не омрачило ровное лицо. — Вы говорили, что женаты на работе.       — И она очень ревнивая.       Сайно безапелляционно машет рукой на прощание. Куникудзуши всё ещё стоит там, не двигаясь, когда он заставляет себя развернуться. Подставить спину крыльцу аптеки морально тяжело. Его машина — на въезде на парковку, в тридцати шагах, и он идёт, всё порываясь перейти на бег. Тревога особого рода подгоняет его дулом в спину и он слышит, как сотня фантомных курков взводится за плечами. Пули медленно, но неумолимо свистят в голове, он обгоняет их всего на шаг.

      И чтобы ты не слышал за спиной своей, не смей обернуться, ибо это испытание духа твоего.

      Хлопает дверь машины. Сайно прижимается к сиденью, почти сползая вниз, и дышит заполошно так, будто бежал от самой аптеки. Пистолет больно упирается в поясницу, и Сайно вспоминает о нём только сейчас. Унося ноги с призрачного стрельбища, он ни на секунду не подумал о том, чтобы попытаться защититься.       На улице тихо.              В голове — наконец-то нет.              Сайно выдыхает с огромным облегчением.