"Время собирать слова"

Саундтрек для главы: Queen — Tutti Frutti Стрелки часов показывали без семи минут десять, и Теодор, Моргана-его-раздери, Нотт всё ещё не появился. Гермиона сидела в кресле, обхватив ладонями кружку с остывающим кофе. В другой руке — палочка. Она лениво чертила ею в воздухе круги, заставляя цветочный узор на картине над камином вращаться: сначала медленно, потом быстрее, потом так, что пионы и розы слились в одно размытое пятно. Гонщики «Формулы-1», честное слово. Ещё пара взмахов — и они бы вылетели за края трассы прямиком на соседнюю картину. Но смотрела она не на картину. Она смотрела на часы. На камин. Снова на часы. Её взгляд перемещался между ними с точностью метронома: тик — часы, так — камин. Если бы взглядом можно было остановить время, стрелки бы уже трепетали в немой мольбе о пощаде. Но Гермиона великодушно дала им ещё пару минут. Она вообще была сегодня на удивление терпелива. Ну, почти — насколько это вообще возможно для Гермионы Грейнджер, когда речь идёт об опозданиях. Но когда в этих опозданиях замешан некто под именем Теодор Нотт, Гермиона с удивлением открывала для себя новые возможности собственного терпения. Портключ лежал на журнальном столике — старый брелок в форме авокадо. Краска облупилась, местами совсем слезла, но авокадо с мультяшными глазами всё ещё лукаво смотрел на неё. Гермиона скользнула по брелоку взглядом — и уголок её губ предательски дёрнулся вверх. Вот она, магия Теодора Нотта: он ещё даже не появился, а она уже сидит и давит улыбку. Без пяти минут десять. — Ну разумеется, — пробормотала она и откинулась на спинку кресла с видом самодостаточной молодой женщины, которая могла бы сейчас отсматривать рукописи, отвечать на почту, но вместо этого вынуждена ждать самого непунктуального человека в магической Британии. Тео был мастером отговорок. Если бы его карьера юриста не сложилась — а она сложилась, и весьма успешно, — он мог бы писать книги: придумывать невозможные сюжеты на ходу и стать вполне популярным автором в её издательстве. В прошлом году он опоздал на её день рождения на сорок минут, потому что «помогал маггловской старушке перейти улицу, а она оказалась замаскированным гоблином, который в благодарность проклял ему ботинки». Ещё был случай с совой, которая якобы влюбилась в него и отказалась доставлять почту, пока он не даст ей «эмоционального подтверждения». И, конечно, легендарное: «Я застрял в лифте Министерства с Кингсли Бруствером, и он так вдохновился моими идеями о реформе образования, что мне пришлось раскрыть их подробнее». Тогда это было забавно. Теперь же его отговорки чаще начинались с «Чжоу» и заканчивались «Чанг». И, признаться честно, старые нравились ей куда больше. Гермиона допила кофе в два глотка. Холодный. Горький. Идеально соответствовал настроению. Рывком поднялась с кресла и встала прямо перед камином, скрестив руки на груди. Палочку она всё ещё сжимала в пальцах — не от злости, а так, на всякий случай. В конце концов, если Тео заставит её ждать ещё минуту, она натравит на него своего патронуса. Зря говорят, что речные выдры безобидны. Они могут быть очень даже пугающими. Тик-так. Тик-так. Гермиона уже приготовилась к вызову патронуса, как камин вспыхнул зелёным. И из пламени — не споткнувшись, не закашлявшись, а плавно, как актёр на сцену, которому не нужны репетиции, а только аплодисменты, — вышел Теодор Нотт собственной довольной персоной. В одной руке — дорожный саквояж из тёмной кожи. В другой — маггловская кружка с надписью «Trust me, I'm a Lawyer», и блеск в глазах Тео намекал Гермионе, что в кружке был отнюдь не кофе. Он гордо держал кружку и, чуть приподняв бровь, смотрел на неё — так, будто это он прождал сорок минут, а не она. На лице у него был коктейль из выражения человека, который только что выпил Феликс Фелицис, и человека, который пришел на собственную вечеринку в честь дня рождения. В общем — обычное выражение лица Теодора Нотта. Тёмные кудрявые волосы — в художественном беспорядке. Он никогда их не причёсывал, но они каким-то магическим образом всегда лежали так, как Гермионе потребовались бы часы возле зеркала в компании «просто блеска». На нём был строгий пиджак — тёмно-синий, дорогой, идеально скроенный по фигуре. Под пиджаком — футболка. Авокадо в парике судьи с дурацкой надписью «Abogado» внизу. Гермиона закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг. Тео поймал её взгляд и спрятал улыбку за глотком — чего бы то ни было в его кружке. Мерлин. Этой футболке было пять лет. Они купили её в крошечной лавке на Майорке во время их совместного с родителями отпуска. Хозяин магазинчика не говорил по-английски и только тыкал пальцем в рисунок авокадо, хохоча. «Abogado» по-испански — адвокат. «Aguacate» — авокадо. Игра слов. Когда до Тео наконец дошло, он смеялся целый час — так, что они чуть не опоздали на лодку. Он тогда как раз начал обучение на адвоката, и шутка про авокадо в парике судьи показалась ему вершиной мирового юмора. А когда Гермиона — разумеется, она не могла удержаться, — сообщила ему, что авокадо вообще-то ягода, а не овощ, он смеялся ещё два часа. До слёз. До икоты. До того, что пересказывал шутку всем туристам в лодке. Смеялись все. Кроме Гермионы. Гермиона тогда была расстроена, что не могла найти в сумке книжку по ботанике, чтобы доказать свою правоту с фактами в руках. — Авокадо — это ягода? — повторял Тео снова и снова, утирая слёзы. — Магглы совершенно точно сошли с ума! — Ты похожа на ягоду больше, чем авокадо! — заявил он позже, когда они сидели на террасе с видом на море и допивали сангрию. — А у тебя мозг овоща, если ты не веришь фактам! — отвечала она. — Авокадо — ягода. Огурец — тоже ягода. Помидор — ягода. — Он качал головой. — Мой мир летит кувырком. С тех пор прошло пять лет. Футболка с авокадо выглядела так, будто её пережевал и выплюнул дракон. Ткань истончилась до полупрозрачности. Ворот растянут. Надпись «Abogado» потрескалась, и буква «g» держалась на честном слове. Но Тео носил её с упорством человека, который однажды нашел смысл жизни и не собирался с ним расставаться. — Ты опоздал, — сказала она, скрестив руки на груди. — В курсе. — Тео снова отпил. Да что же он там пьет? Годрик его подери. — У тебя закончилась нормальная одежда? — А у тебя закончились нормальные вопросы? Пиджак — для судьи. Футболка — для души. — Он прошёл в гостиную и рухнул в её любимое кресло — с маггловской барахолки за десять фунтов, продранное на левом подлокотнике. — Не смотри на неё так. Эта старушка выдержала пять лет. Она пережила три переезда, две стирки в маггловской машинке и один инцидент с драконом. — Три стирки за пять лет? Мерлин... стоп, с каким драконом? — С метафорическим драконом, Ягодка моя. Бывший клиент. Ему очень не понравилось, что я явился на заседание по его делу в этом. — Он погладил авокадо-судью на футболке, и в его глазах снова заплясали бесенята. — Его проблемы. — Действительно. — Она уставилась на авокадо. — Претензии твоего клиента были совершенно необоснованны... как и твои в тот день, когда я купила тебе эту футболку! — Какая же ты злопамятная, Ягодка моя. — Он произнёс это с наслаждением, растягивая слова. — Ты же знаешь, я не могу иначе. Ты — ягода. Я — овощ. Такова наша ботаническая судьба. — Я не ягода. — Авокадо — ягода. Ты сама мне это сказала. На Майорке. В присутствии свидетелей. — Он отсалютовал кружкой. — Ричард подтвердит. Моника подтвердит. Тот испанец из лавки, который не понял ни слова, но смеялся вместе со мной, — подтвердит. И все туристы в лодке. Их прозвища родились там же, на Майорке. С тех пор это прилипло. — Мне так нравится мысль о том, что сама Гермиона Грейнджер, героиня войны, — он выдержал паузу, смакуя каждое слово, — каждый раз терпит, как я опаздываю. Но на этот раз я к тебе не с пустыми руками. На, держи. Тео протянул небольшой сверток с таким видом, что Гермиона точно знала: сейчас что-то будет. Его буквально разрывало от нетерпения. Она закатила глаза — медленно, с чувством, так, чтобы он точно заметил, — и развернула свёрток. Маленькие круглые лохматые шарики. Красные. С зелёными хвостиками. — Это рамбу... что-то... там, — гордо произнес Тео, ожидая реакции. — Рамбутан, — машинально поправила она, всё ещё глядя на лохматые шарики. — Неважно. В Таиланде его называют «волосатая ягода». — Он выдержал паузу, и его улыбка стала медленной и опасной. — Коллега привёз из отпуска. Ну не мог же я не поделиться с тобой. Тем более... сходство очевидно. Гермиона подняла на него глаза. Потом на рамбутан. Потом снова на него. И прыснула. — Ты невыносим! Она всё ещё смеялась, когда очистила первый шарик и отправила в рот. Вкусно. Она потянулась за вторым, и тут в голову пришёл факт — вообще-то рамбутан не ягода, а фрукт. Она открыла рот. И закрыла. Сдержалась. Почти героически. Тео снова отпил из кружки с видом человека, который никуда не торопится и никогда не торопился. Он был сегодня каким-то... чрезмерно загадочным. Гермиона перевела взгляд на кружку. Потом на него. Потом опять на кружку. Если бы этот взгляд мог говорить, он произнёс бы короткую лекцию о вреде употребления алкоголя утром. С диаграммами. — Должна быть весомая причина, чтобы начать пить в десять утра. Тео поймал её взгляд и поднял свободную руку, обводя пространство: — Сам факт моего существования в этом бренном мире — это весомый повод. — Он поднял кружку, на которой криво сияла надпись «Trust me, I'm a Lawyer». — Видишь? Мерлин. — Твой утренний алкоголизм не является причиной твоего опоздания. Я прождала тебя сорок минут. А могла бы... — Я был у Чжоу, — перебил он. Вот так. Просто. Никакой старушки-гоблина. Никакой влюблённой совы. Только Чжоу. Гермиона постаралась сохранить лицо ровным. Видит Мерлин, она старалась. У неё был многолетний опыт. Но что-то всё равно промелькнуло — не в словах, а где-то в уголке губ, в слишком быстром движении, с которым она переплела руки на груди. Тео заметил. Разумеется, он всегда замечал. — О-о-о, — протянул он с той самой невыносимой полуулыбкой, которая означала: он всё понял и сейчас этим воспользуется. — Вот даже не начинай. — Я и не собиралась, — сказала Гермиона голосом, который подошёл бы судье, оглашающему приговор. — Тебе и не нужно. Я вижу, как у тебя на лбу бегут субтитры. — У меня нет субтитров. — Вот сейчас было: «Снова эта Чжоу Чанг, с которой я вынуждена делить своего прекрасного друга пополам! Вот же несправедливость!» — Он поднял палец, изображая заголовок. — Крупным шрифтом. Жирным. С подзаголовком: «Я дружу с ним десять лет, а Чжоу Чанг спит с ним всего три года». — Тео! — А вот сейчас: «Почему мой лучший друг — идиот, и что мне с этим делать». — Это даже не субтитры, это прямая речь. Гермиона демонстративно очистила рамбутан от лохматой кожуры и закинула в рот. Они, к её удивлению, оказались вкусными. Она съела ещё один. И ещё. Тео наблюдал за ней с нескрываемым удовольствием. — Секс перед разлукой на выходные, дорогая. — Он посмотрел на неё поверх кружки, и в его глазах плясали те самые бесенята, которые означали: сейчас он включит своё невыносимое обаяние на полную. — Ты ещё помнишь, что это такое? Или твоя интимная жизнь, как нераскрытое дело, пылится в архиве и ждёт, пока кто-нибудь возьмётся за неё с должным энтузиазмом? — Тео! — Что? Я как юрист знаю: у каждого дела есть срок давности. У твоего, боюсь, он скоро истечёт. Хотя... по вашему делу замечены двое свидетелей, Уизли и Крам. — Он подался вперёд. — Когда ты каталась на его метле в последний раз? — Ты невыносим. — Нет, я был бы невыносим, если бы перед тем как уехать в командировку на три месяца, не попрощался как следует со своей девушкой. — Он поднял указательный палец, и в этом жесте было столько театрального драматизма, что позавидовал бы шекспировский актёр. — Три месяца — это вечность, если ты молод, красив, обаятелен, очарователен и если это я. — Он отпил ещё, не сводя с неё глаз. — Не ревнуй. — Я не ревную! — Ещё как ревнуешь. — Он подался вперёд, и в его взгляде мелькнуло что-то лукавое, тёплое, почти нежное. — Я бы на твоём месте тоже ревновал. Время со мной — это наслаждение на всех уровнях экзистенциональной пирамиды. Гермиона фыркнула. Громко. Искренне. Не сдержавшись. — Экзистенциальной, — поправила она, выделяя каждый слог. — Не «экзистенциональной», а «эк-зи-стен-ци-аль-ной». От слова «экзистенция». Существование. Бытие. Если уж строишь пирамиду — строй из правильных слов. — Вот! — Он ткнул в неё пальцем с видом человека, поймавшего преступника на месте преступления. — Вот снова ты всё усложняешь! Кто ещё будет поправлять моё произношение в почти десять утра субботы, когда я пьян и счастлив? — Он театрально развёл руками, едва не расплескав шампанское, но кружка выскочила из его пальцев и разбилась об пол на десятки осколков. Гермиона закатила глаза и уже готова была наложить Репаро, но Тео остановил её. Он собрал осколки, пробормотал пару заклинаний — и вместо прежней кружки перед ним стояло нечто с перевернутыми буквами прежней надписи. Осколки сложились вкривь и вкось, буквы разбежались кто куда. — Мерлин, что это? — Это творческое переосмысление моей любимой кружки! Я хотел сложить из букв слова, но не придумал какие. — Он повертел кружку в руках, разглядывая результат. — Всё-таки играть в слова на пьяную голову с утра под надзором умнейшей ведьмы столетия — знаешь, немного давит! Гермиона уставилась на нечто в его руках и невольно начала искать слова в разбросанных по кривой кружке буквах. Её взгляд скользил по «t», по «r», по «u», по «s» — и где-то на задворках сознания уже начали складываться варианты. — Ну уж нет! — Тео перехватил её взгляд и отдернул кружку. — Я не собираюсь позориться, выслушивая список слов, которые ты успела найти там за секунду! Но Гермиону было уже не унять. Она вцепилась глазами в кружку и... — Я только... вот, кажется, нашла «melt»... — Всё! — Он фыркнул, поставил кружку на стол и вдруг стал серьёзным. — Всё. Время вышло. Портключ деактивируется через пять минут. Портключ, Австралия, родители — точно. Он обнял её — крепко, по-настоящему, так, что хрустнули позвонки. От него пахло шампанским, дорогим парфюмом и жасмином. Тео пах как Тео. Как тот, кто подсел к ней в библиотеке Хогвартса на последнем курсе и, несмотря на все её многочисленные протесты и ледяные взгляды, не ушёл. Так и остался — на десять лет. Мерлин. Ну вот какая она умнейшая ведьма столетия, если рядом с Тео она забывала обо всём? — Если ты взял дурную привычку опаздывать ко мне без последствий, — она потянулась и поправила его воротник, потому что кто-то же должен был это делать, — то с родителями этот номер не пройдёт. Отец уже наверняка составил маршрут сёрф-тура, а мама забронировала билеты на выставку современного искусства в галерее. Тео замер. Его лицо медленно осветилось — и это выражение можно было назвать только одним словом: предвкушение. — Ты буквально только что описала мой идеальный план на эти выходные перед командировкой. — Я знаю. — Серьёзно. Сёрф. Искусство. Твоя мама. Твой папа. В их компании терпеть твоё нудное присутствие будет куда приятнее. Может быть, хоть в этом году они наконец решат меня усыновить? — Тео, ты перерос усыновление ещё десять лет назад. — Никто не перерастает усыновление, если усыновляющая семья предлагает твой любимый лимонный пирог. И если усыновляемый — магический юрист с безупречной репутацией. Это, знаешь ли, украшает любое семейное древо. Даже маггловское. Он посмотрел на портключ в виде авокадо, всё ещё лежавший на столике, и его лицо сменило выражение с калейдоскопической скоростью: от восторга — к улыбке, от улыбки — к гримасе отвращения. Такой резкий переход, что любой актёр позавидовал бы. — Тео, я иногда не верю, что ты взрослый. — Почему? — Он развернулся с выражением человека, который только и ждал повода разразиться речью. — Потому что ты ведёшь себя как пятикурсник, который объелся сладостей из «Сладкого королевства», но почему то нацепил взрослый пиджак. — Во-первых, — он поднял палец, — лучшие адвокаты — это те, кто в душе остались пятикурсниками, объевшимися сладостей. Потому что только такой человек способен поверить, что закон — это не свод мёртвых правил, а живой организм. Во-вторых, — второй палец, — портключ — это не магия. Это издевательство над человеческим телом, замаскированное под удобство. — Ты говоришь это каждый раз. — И каждый раз я абсолютно серьёзен. Я знаю, что происходит с юридическим лицом при перемещении через континенты. Это кошмар. Ответственность за багаж не предусмотрена. Юрисдикция в случае увечья не определена. Страховой полис не покрывает расщепление, потому что расщепление — это, цитирую, «форс-мажор волшебного характера». — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Страховой полис есть только у магглов, — констатировала она. — Вот именно! И если моя селезенка материализуется где-нибудь в Тасмании отдельно от меня — кто будет подавать иск? Я? Но я буду без селезёнки. Это замкнутый круг, и я как юрист не вижу из него выхода. — Ты как юрист мог бы просто надеть страховочные чары. — Страховочные чары, — он фыркнул, — это для тех, кто не читал мелкий шрифт в договоре с Министерством. А я читал. И я тебе скажу: они тоже не входят в страховку! Гермиона покачала головой, но улыбка уже не пряталась — настоящая, тёплая, та, которую он умел вызывать так же искусно, как и опаздывать. — У нас осталась пара минут, — сказала она и протянула руку. — Постарайся не умереть по дороге. И не потерять селезёнку. Мама расстроится. — Ах, только мама? — Он прижал свободную руку к сердцу. — Возможно, папа тоже. Ему будет больше не перед кем хвастаться своими новыми познаниями в квиддиче. — Ради Ричарда я готов даже на разговоры о квиддиче, — пробормотал Тео. — Но если он снова попросит меня посадить его на метлу — я буду ссылаться на пятую поправку. — В магическом праве нет пятой поправки. — Будет. Когда-нибудь. Когда я до неё доберусь. — С ехидной улыбкой сказал Тео. — У меня за десять лет закончились аргументы, почему я не лучший наставник для первого полёта твоего отца на метле. Салазар, в следующий раз, когда мы поедем в Австралию, мне нужно будет взять с собой Джинни. — Боюсь, тебе будет проще освоить квиддич на профессиональном уровне, чем вырвать Джинни из рук троих детей и мужа. Тео рассмеялся — коротко, но искренне. — Кстати, о муже. Признайся: дети для него опаснее, чем Волан-де-Морт когда-либо был. Каждый раз, когда я прихожу к Поттерам, я вижу Гарри с таким растерянным и беспомощным лицом, что с трудом могу представить его где-то в Министерстве раздающим приказы. Иногда мне кажется, что глава Аврората вовсе не он, а Джинни под оборотным зельем. — Вполне возможно, — подхватила Гермиона, и уголки её губ дрогнули. — Для Джинни пара дней в Аврорате после жизни с тремя детьми — всё равно что отдых в пятизвездочном отеле. — Факт! — Тео расхохотался ещё громче. — Но знаешь, что заставляет меня смеяться в голос? То, как сам Гарри отзывается о своем родительстве. На днях он сказал мне, что читать мысли Волан-де-Морта было куда проще, чем заставить детей лечь спать. А к тому моменту, когда у него это наконец получается, у него уже ни на что не остается ни сил, ни желания. Сказал, что уже не помнит, когда у них с Джинни был секс без того, чтобы они оба не заснули в процессе. Они оба расхохотались — громко, открыто, запрокинув головы. Гермиона, уже давно позабывшая и про обиду, и про напряжение, кажется, забыла и о времени. Но не успели её глаза расшириться от осознания, Тео в успокоительном жесте показал на часы и спокойно дал понять, что он за всем следит. — Всё, хватит, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Я не буду обсуждать интимные подробности семейной жизни своих друзей. — Они и мои друзья тоже, дорогая, не забывай об этом. — Он допил шампанское и поставил бокал на столик. — Но если ты против, я могу переключиться на обсуждение твоей интимной жизни. Точнее — её отсутствия. — Знаешь что? Мне иногда кажется, что мои друзья только и делают, что суют нос в мою кровать! — Ну кто-то же должен побывать в твоей кровати! Хотя бы метафорически. — сказал он, ехидно улыбаясь, и посмотрел на часы. Взглядом дал понять: пора. Гермиона взяла порт-ключ. — Готов? Тео кивнул и потянул к ней руку. — Тогда на счёт три. Раз... — Гермиона? — Два... да? — Она вскинула голову. До активации оставались секунды. Он смотрел на неё — и что-то в его лице изменилось. Ушла клоунада. Ушла ирония. Остался только он — Тео, которого она знала десять лет и который редко, очень редко позволял себе быть серьёзным без шуток. — Я хотел тебе кое-что сказать... — Мерлин! А до Австралии это не подождет?! — Она почти кричала, но в её голосе было больше веселья, чем злости. — У нас осталось несколько секунд! — Ладно. — Он мотнул головой, и что-то в его лице на миг стало другим — серьезным, почти уязвимым. Но только на миг. — Прости. Давай. — Раз. Два. ТРИ!