Разбитое не склеишь полностью

Непроглядная ночь. Пора, когда все должны спать и видят уже не первый сон в царстве Морфея. Но не Фёдор. Он стоит над Николаем, который уже давно спит крепким сном и склоняется над ним, будто вглядываясь в каждую черту лица. Достоевский улыбается, что не характерно для него. Улыбка его странная, немного жуткая и неестественная, будто он делает это натянуто. Он уже давно разучился улыбаться по-настоящему, искренне. А умел ли когда-то? Руки сложены за спиной, но они не пусты. В голове крутился абсурдный, но такой желанный в исполнении план. План, по вечному освобождению от мучений: моральных и физических. Спящий выглядел умиротворённо и ровно дышал. Лицо было расслаблено, рот немного приоткрыт, а белые ресницы время от времени слегка подрагивают. Интересно, что ему снится? Должно быть, что-то необычное, в духе Гоголя. Блондин выглядел крайне уязвимым в этом положении. Фёдора вводила в кураж лишь одна мысль, что он даже не подозревает ничего и оставил его спать с собой без задних мыслей. Наивный. Брюнет больше не будет сидеть сложа руки. Достоевский закончил свои наблюдения, будто смотрел на это лицо в последний раз. Он с некой грацией, словно боясь спугнуть или разбудить, взобрался на бёдра Николая. Хотя, он всегда умел передвигаться тихо, и оставаться незамеченным в тени. — Надеюсь, ты уснёшь навечно, ублюдок. Во мраке блистнуло что-то. Нож. Всё это время у него за спиной был кухонный нож. Фёдор замахивается и металл резко и нещадно входит в плоть спящего с характерным хлюпающим звуком. Удар, ещё удар и ещё. Брюнет неустанно втыкает нож в тело под собой. Его сейчас не волновали последствия, он не развернётся от цели. Уже поздно. Слишком поздно. Комнату переполняет истерический, нервный смех, смешивающийся со звуками ножа, входящего в тело. Кровь брызгала в разные стороны, пачкая всё вокруг. Помещение заполнял стойкий запах железа. Кажется, Достоевский даже не замечал, что его одежда, лицо и руки были все в крови. Всё происходящее не казалось реальностью. Нет, он не мог так сделать... И тут неожиданно всё перед глазами поплыло и потухло, будто кто-то выключил телевизор. Фёдор рывком вскакивает, принимая сидячее положение. Дыхание его сбитое, будто он только что пробежал марафон, а пальцы вцепились в край одеяла. Сердце стучало и билось о грудную клетку, словно желая сломать рёбра. Аметистовые глаза широко распахнуты, в то время, как их владелец переводит беглый взгляд со своих рук на человека, который лежит рядом. Грудь Гоголя размеренно поднималась и опускалась. Дышит. Живой. Достоевский не понимает, что только что произошло. Он не уверен: а сейчас он находится в реальности или это очередной обман его больного разума? Казалось, что с каждым новым днём эти два понятия сливались между собой в одно целое. Ничего не было?.. Так это был всё сон? От размышлений отвлёк голос, заставляющий Фёдора невольно вздрогнуть и перевести испуганный взгляд на говорящего. — Ты чего такой взъерошенный? Будто смерть увидел, — с недоумением спросил заспанным голосом только что проснувшийся блондин, протирая глаза от остаточной пелены сна. Ответа не последовало. В горле пересохло, а слова всё никак не шли. Брюнет до сих пор не мог отойти от той картинки, что нарисовал ему мозг. Судя по всему, Николая разбудил неожиданный подъём Фёдора и его резкие движения. Не удивительно, что Гоголь решил поинтересоваться, что с ним произошло. А ведь Фёдор действительно видел смерть... Его смерть. От своих собственных рук. Ощущения были ужасные, оставляя после себя неприятный осадок. Достоевскому мерещилось, что он до сих пор видит окровавленное тело блондина, в которое он безжалостно вонзает нож. Брюнету становится всё сложнее доверять своим глазам и ощущениям. Он медленно, но верно сходил с ума. Становилось невыносимо находиться в этом доме и быть запертым средь этих стен целыми днями. Ему не нравится, что его держат взаперти и не выпускают, как домашнее животное в клетке. Ну, по крайней мере, так воспринимал это Фёдор. Он не верил в любовь, в особенности в ту, что движела Николаем, считая её чем-то мерзким. Он не любил прикосновения к себе, которые казались липкими и грязными. Ему никогда не нравилось излишнее внимание к своей персоне, но сейчас оно граничило с безумием и одержимостью. Фёдор никак не мог воспринимать это, как любовь. Достоевский особо никогда и не задумывался о ней, какой она должна быть на самом деле. Он воспринимал все чувства как глупость, и без которой можно спокойно прожить. Но если и представлял себе, то уж точно далеко не так. Откуда может быть принятие таких сильных чувств к себе, когда раньше даже дружбу не воспринимал всерьёз? Впрочем, у него и не было никогда настоящих друзей...

***

С Фёдором даже в раннем детстве не хотели играть другие дети. Они считали его странным. Некоторые даже говорили, что он ходит хмурый как туча и даже страшный. Мало кто был хорошего мнения о худом и бледном ребёнке, который вечно был один. Достоевский выглядел так слабо и хрупко, будто его никогда не кормили и он никогда не спал. Казалось, стоило подуть сильному ветру или неправильно потрогать его, и он сломается, как фарфоровая статуэтка. Но Фёдора и это особо не волновало. Одиночество стало его верным спутником. Мальчику больше нравилось сидеть дома и читать какую-нибудь книгу, которую он взял в тайне из шкафа родителей, не имея больше никаких развлечений. Именно там юный Достоевский погружался в мир захватывающих историй, в котором ему было комфортнее всего на свете. Родители брюнета были строгими людьми, которые возлагали на него огромные надежды. За малейшие провинности ему устраивали жестокие наказания и били так, будто это не их собственный сын. Воспитывали они его без особых нежностей и в строгости, игнорируя любые интересы своего чада. С самого детства Фёдора водили по различным репетиторам и кружкам, что сильно выматывало мальчика. Когда мальчишка подрос и стал самостоятельным, он при первой же возможности ушёл из родительского дома и оборвал все возможные связи со своими родственниками. Достоевский нисколько не жалел об этом решении, считая его самым лучшим в своей жизни и чувствуя себя как никогда хорошо. Наверное, с тех времён Фёдор и разочаровался в людях, и возненавидел любое внимание к себе. Он всегда был насторожен, ожидая подвоха во всём. Николай был первым человеком, который искренне им заинтересовался и смог расположить к себе. И первым, кто заставил его страдать сильнее всего. Гоголь действительно был многогранным человеком и умел удивлять.