Прах моей сестры.

Прошло два дня. Два долгих, тяжёлых дня, за которые Такэмио почти ни с кем не разговаривала. Она не подпускала к себе никого. Ни Майки. Ни Дракена. Ни Баджи. Ни Чифую. Даже Мицую, который, наверное, был единственным человеком из Тосвы, к кому она относилась относительно спокойно. Стоило кому-нибудь из них появиться возле палаты, как она отворачивалась к окну или просто закрывала глаза, ясно давая понять, что видеть их не хочет. И никто не спорил. Даже Майки. Особенно Майки. За эти два дня он так и не зашёл внутрь ни разу. Он приходил. Все знали, что приходил. Такемичи видел его несколько раз в коридоре. Видел пакеты с едой, которые потом кто-то молча забирал. Видел, как тот часами сидел на лавке возле автомата с напитками. Но в палату он так и не вошёл. Единственным человеком, которого Такэмио всё ещё пускала к себе, оставался Такемичи. Только его. Наверное потому, что именно его голос она услышала последним тогда возле склада. Потому что именно он первым оказался рядом. Потому что именно он поднял её с того ледяного бетона. — ЭМИ!! Она помнила этот крик даже сквозь потерю сознания. Помнила, как чьи-то руки подхватили её прежде, чем она снова рухнула на землю. Помнила дрожащий голос брата. — Эй! Эй! Смотри на меня! Эми! Такемичи тогда буквально рухнул перед ней на колени, прижимая её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет прямо у него на руках. Она почти ничего не видела. Только силуэты. Только размытые лица. Только чужие голоса вокруг. Помнила, как рядом резко затормозили байки. Как кто-то выругался. Как Баджи первым подскочил ближе. — Твою мать… Как Чифую резко побледнел, увидев её состояние. Как Мицуя, сохранявший голову холодной даже в самые дерьмовые моменты, уже доставал телефон. — Вызывайте скорую. Быстро. Даже Майки тогда не подошёл. Он просто стоял чуть дальше остальных. Смотрел. И впервые за всё время никто не видел на его лице ни улыбки, ни привычного спокойствия. Потому что Такэмио лежала без сознания на руках Такемичи. И выглядела так, будто её могли не успеть спасти. Воспоминание оборвалось. Белый потолок больничной палаты снова оказался перед глазами. Тихо пищала аппаратура. За окном светило солнце. Где-то далеко слышались шаги медсестёр. Обычный день. Слишком обычный для места, где чьи-то жизни каждый день менялись навсегда. Такэмио сидела на кровати, перебирая пальцами край простыни. На её лице всё ещё оставалась кислородная трубка. Прозрачная. Тонкая. Но от этого не менее ненавистная. Трубка тянулась к аппарату возле кровати. И каждый раз, когда девушка случайно переводила взгляд в ту сторону, внутри что-то неприятно сжималось. Она всю жизнь боялась именно этого. И теперь страх стал реальностью. Дверь палаты тихо закрылась. Рэнджи Ханагаки сидел рядом уже почти десять минут. Но разговор никак не начинался. Такэмио продолжала смотреть на простыню. Он продолжал смотреть на дочь. Слишком бледную. Слишком худую. Слишком уставшую. Наконец мужчина тяжело выдохнул. — Ты хоть представляешь, что я пережил? Такэмио ничего не ответила. Пальцы лишь сильнее сжали ткань. Рэнджи опустил взгляд. — Когда Такемичи выбежал из дома, я сначала не понял, что происходит. Потом он перестал брать трубку. Ты не брала трубку. Никто ничего не объяснял. Я обзвонил всех. Голос дрогнул буквально на секунду. — Всех, Эми. Она по-прежнему молчала. — Потом мне позвонили из больницы. Тишина. — И знаешь… я никогда в жизни так быстро не ехал. Такэмио наконец слегка зажмурилась. Потому что именно этого она и боялась. Не боли. Не трубки. Не больницы. А его голоса. Рэнджи тяжело вздохнул. — Я увидел тебя на той каталке… Он резко замолчал, будто даже спустя два дня воспоминание всё ещё било слишком сильно. — И тогда мне было плевать на всё. На врачей. На диагнозы. На этих уродов. На всё. Я просто хотел услышать, как ты снова начнёшь спорить со мной. Уголки губ Такэмио едва заметно дрогнули. Но улыбки не получилось. Слишком тяжело. Рэнджи покачал головой. — Господи, Эми… Он посмотрел на неё так, как смотрят только родители. Когда ребёнок уже вырос, но для них всё ещё остаётся тем самым маленьким ребёнком. — Ты же даже не представляешь, насколько я испугался. Такэмио опустила голову ещё ниже. — Прости. Голос прозвучал тихо. Почти шёпотом. Рэнджи тут же выдохнул. — Да перестань. Он покачал головой. — Я не за этим сюда пришёл. Снова наступила тишина. На этот раз более тяжёлая. Будто оба понимали, что главный разговор ещё впереди. Рэнджи долго молчал. Слишком долго. Словно подбирал слова. Потом наконец заговорил: — Те парни… Пальцы Такэмио замерли. — Которые помогли Такемичи тебя найти. Она сразу поняла, о ком речь. Тосва. Рэнджи тяжело выдохнул. — Я знаю, что они помогли. Знаю, что если бы не они… Он запнулся. — Всё могло закончиться намного хуже. Такэмио медленно подняла взгляд. Впервые за весь разговор. Рэнджи встретился с ней глазами. И девушка сразу поняла. Он долго думал над этим. Очень долго. — Но я не хочу, чтобы ты связывалась с такими людьми. В палате стало тихо. Настолько тихо, что слышно было даже мерное гудение аппарата возле кровати. — Пап… — Нет, послушай меня. В его голосе не было злости. Только усталость. И страх. Обычный человеческий страх отца. — Я не говорю, что они плохие. Не говорю, что все они преступники. Я даже благодарен им за то, что они помогли найти тебя. Но… Он посмотрел на кислородную трубку возле её лица. И на секунду его голос дрогнул. — Я больше не хочу видеть тебя в больнице из-за чужих войн, Эми. Такэмио замерла. А Рэнджи тихо закончил: — Потому что второй раз я могу этого не выдержать. После этих слов в палате повисла тяжёлая тишина. Такая, от которой становилось трудно дышать даже без болезни. Такэмио смотрела куда-то в простыню, продолжая сжимать её пальцами так сильно, что побелели костяшки. Она ничего не отвечала. Рэнджи уже решил, что она снова просто промолчит, как делала последние два дня. Но внезапно её плечи дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. — Думаешь… — тихо произнесла она. Рэнджи поднял голову. Такэмио всё ещё не смотрела на него. — Думаешь, я сама этого хотела? Голос дрогнул. Она резко вдохнула через трубку. — Думаешь, я хотела, чтобы это произошло? Впервые за эти дни в её голосе появилось что-то настоящее. Не усталость. Не безразличие. Боль. Голая, живая боль. — Думаешь, мне понравилось очнуться чёрт знает где среди каких-то уродов?! Думаешь, мне понравилось понимать, что я вообще не знаю, выберусь оттуда или нет?! Думаешь, мне понравилось лежать там и ждать, пока кто-нибудь придёт или пока меня просто бросят подыхать?! Голос сорвался. Такэмио резко подняла голову, а потом тут же отвернулась, будто ей было стыдно за собственные эмоции. Но остановиться уже не получалось. Слишком долго она всё держала внутри. За дверью палаты сидел Такемичи. Рядом с ним Хината. Чуть дальше Наото. Все трое сразу замерли. Потому что впервые за два дня услышали её голос настолько громко. Такемичи медленно опустил голову. Пальцы сжались в кулаки. Сердце болезненно сжалось. Потому что он знал этот голос. Так звучала Такэмио только тогда, когда ей было по-настоящему плохо. Очень плохо. Хината тут же прикрыла рот рукой и молча прижалась к его плечу. А Наото лишь сильнее сжал кулаки, отвернувшись к окну. Внутри палаты Такэмио уже не могла остановиться. — Я ненавижу это всё… Ненавижу. Я ненавижу эту больницу. Ненавижу этот аппарат. Ненавижу эти трубки. Ненавижу этот склад. Ненавижу тот день. Ненавижу всё это! Последние слова прозвучали почти криком. Рэнджи застыл. Он никогда не видел её такой. Никогда. Такэмио всегда старалась быть сильной. Всегда улыбалась. Всегда говорила, что всё нормально. Даже когда ей было плохо. Даже когда задыхалась. Даже когда было больно. А сейчас перед ним сидела просто напуганная девчонка. Его дочь. Которая больше не могла притворяться. — Мне страшно… — слова сорвались едва слышно, но именно они ударили больнее всего. Не крик. Не слёзы. А этот тихий шёпот. — Мне так страшно, пап… Рэнджи почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Такэмио закрыла лицо руками. Плечи начали дрожать. — Я больше не могу… Я старалась. Правда старалась. Я всю жизнь старалась делать вид, что всё нормально. Что я справлюсь. Что меня это не волнует. Но я устала… Голос снова сорвался. — Я устала… Она судорожно вдохнула через трубку и качнула головой. — Я устала бояться каждого обследования. Устала видеть ваши лица, когда врачи снова что-то говорят. Устала делать вид, что меня не волнует то, что происходит с моим телом. Устала притворяться сильной. Я больше не могу… Рэнджи уже хотел что-то сказать. Но следующие слова заставили его замереть. — Лучше бы мама выбрала себя. В палате стало тихо. Такэмио даже не подняла головы. Слова сами вырвались наружу. — Лучше бы она не рожала такую, как я… Рэнджи побледнел. — Такэмио. Она словно не слышала. — Тогда у вас была бы нормальная дочь. Не больная. Не такая проблемная. Не такая… — НЕ СМЕЙ. Его голос прозвучал настолько резко, что девушка вздрогнула. Рэнджи поднялся с места. В глазах стояло что-то страшнее злости. Боль. Настоящая боль. — Никогда. Слышишь меня? Никогда больше так не говори. Такэмио замерла. А через секунду мужчина просто притянул её к себе. Крепко. Очень крепко. Будто боялся отпустить. Будто боялся потерять. И в этот момент она окончательно сломалась. Все стены, всё упрямство, всё желание казаться сильной исчезло. Она вцепилась в его рубашку и разрыдалась. По-настоящему. Как ребёнок. Задыхаясь от слёз. Дрожащими руками хватаясь за отца. А Рэнджи только крепче прижимал её к себе, поглаживая по волосам, и сам едва держался. Потому что слышать плач собственной дочери было самым страшным звуком на свете. — Пап… Она всхлипнула. — Я теперь всегда такой буду? Рэнджи замер. Такэмио медленно подняла голову. Слёзы всё ещё катились по щекам. Пальцы дрогнули возле прозрачной трубки. — Я даже смотреть на себя не могу… Не могу подойти к зеркалу. Когда вижу себя… мне кажется, будто это уже не я. Её голос стал совсем тихим. Отчаянным. Сломанным. — Я теперь всегда буду такой? Всю жизнь? Люди теперь всегда будут смотреть сначала на трубку, а потом уже на меня? Я всегда буду выглядеть вот так? После этих слов Рэнджи просто закрыл глаза. Потому что не существовало ни одного правильного ответа, который мог бы убрать её боль. И именно это разбивало ему сердце сильнее всего. —————- Рэнджи ещё долго сидел рядом с дочерью, пока её дыхание постепенно не стало ровнее. После приступа слёз ей ввели успокоительное, и теперь лекарство наконец начинало действовать. Такэмио всё ещё держалась за его руку, будто боялась, что если отпустит снова останется одна среди этих белых стен и бесконечного шума аппаратов. Глаза медленно закрывались сами собой. Она ещё пыталась что-то сказать, но слова путались между собой, становясь всё тише и тише. Рэнджи лишь осторожно убрал прядь волос с её лица и провёл ладонью по голове, как делал ещё тогда, когда она была маленькой. — Спи, — тихо сказал он. — Хватит на сегодня. Такэмио едва заметно кивнула. Через несколько минут она уже спала. Впервые за последние два дня спокойно. Рэнджи ещё немного посидел рядом, глядя на дочь. На прозрачную трубку под её носом. На бледное лицо. На дрожащие ресницы. Сердце болезненно сжималось каждый раз, когда он смотрел на неё, но сейчас хотя бы было видно, что ей не больно. Только после этого он медленно поднялся со стула и вышел из палаты. Дверь тихо закрылась за его спиной. В коридоре сидели Такемичи, Хината и Наото. Первым поднял голову Такемичи. Рэнджи сразу заметил покрасневшие глаза сына. Заметил сжатые кулаки. Заметил, что тот всё слышал. На несколько секунд между ними повисло молчание. Такемичи напрягся. Внутри всё сжалось. Он ждал. Ждал упрёков. Ждал обвинений. Ждал слов о том, что если бы он не связался с бандами, если бы не полез во всё это, если бы не привёл этих людей в их жизнь — ничего бы не произошло. Он уже приготовился услышать это. Но Рэнджи лишь подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Тяжело. По-отцовски. — Такемичи. — Д-да… — Всегда оберегай её. Парень замер. — Чего?.. — Не оставляй её одну. Такемичи удивлённо поднял голову. А Рэнджи продолжил спокойно: — Куда бы ты ни полез. Во что бы ни ввязался. Всегда думай о том, чтобы она не оказалась рядом с этим. Такемичи почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Потому что отец не обвинял его. Вообще. Не кричал. Не злился. Он просто переживал за них обоих. — Она твоя сестра, — тихо сказал Рэнджи. — И ты нужен ей больше, чем думаешь. Такемичи быстро опустил голову. Потому что глаза снова защипало. — Угу… Рэнджи слегка сжал его плечо. После чего медленно направился к выходу из отделения. Шаги были тяжёлыми. Очень тяжёлыми. Будто за эти два дня он постарел сразу на несколько лет. Такемичи долго смотрел ему вслед. Пока тот не скрылся за поворотом. И только тогда наконец поднялся со своего места. Хината сразу встала следом. Но неожиданно тишину нарушил Наото. — Я хочу увидеть Такэмио. Такемичи и Хината одновременно повернули головы. Младший Тачибана сидел на стуле, сжав кулаки на коленях. Лицо у него было слишком серьёзным для ребёнка его возраста. — Наото… — Я хочу её увидеть. — Отец сказал, что она спит, — тихо ответил Такемичи. — Ей ввели успокоительное. Сейчас нельзя заходить. Наото резко поднялся на ноги. И посмотрел прямо ему в глаза. — Ты не смог защитить свою сестру. Тишина. Такемичи застыл. Хината расширила глаза. — Наото! — Что?! — Как ты можешь такое говорить?! — А разве это неправда?! Хината мгновенно подошла к брату. — Хватит! Но Наото даже не посмотрел на неё. Его взгляд всё ещё был прикован к Такемичи. — Ты обещал её защищать. Такемичи молчал. Потому что не мог возразить. Потому что сам думал об этом последние двое суток. Каждую минуту. Каждую секунду. Наото резко отвернулся. После чего быстрым шагом направился к двери палаты. Остановился возле небольшого стеклянного окна. И замер. Всего на несколько секунд. Через стекло было видно Такэмио. Спящую. Бледную. С кислородной трубкой под носом. Наото сжал зубы. Так сильно, что заболела челюсть. Потом резко отвернулся. И пошёл прочь по коридору. Быстро. Почти бегом. — Наото! — возмущённо крикнула Хината. — Вернись сейчас же! Но мальчик даже не обернулся. А Хината так и осталась стоять посреди коридора, не понимая, злится он сейчас на Такемичи… Или на самого себя.

***

В это же время. Храм Мусаши стоял в стороне от шумных улиц, и обычно это место выглядело почти спокойно каменные ступени, старые деревья, тишина, которую иногда нарушал только ветер. Но сейчас здесь было так, будто сам воздух стал тяжелее. На площадке перед храмом валялись перевёрнутые ящики, разбросанные вещи, следы борьбы на пыльном камне, и среди всего этого люди в форме Мёбиус, характерные зелёно-белые куртки, с символикой, которую уже невозможно было перепутать ни с чем. Они были прижаты к земле, кто-то стонал, кто-то пытался подняться, но его тут же снова сбивали вниз. Тосва заняла весь периметр. Дракен стоял чуть впереди остальных, удерживая одного из парней Мёбиус за ворот формы так, что тот почти не касался земли. Его взгляд был холодным, тяжёлым, и в нём не было ни капли шутки. Мицуя стоял рядом, уже с разбитым кулаком, спокойно выдыхая после удара, будто это была не драка, а необходимость. Баджи с дикой улыбкой давил кого-то ногой к земле, Чифую держался чуть позади, но взгляд у него был такой же острый, как у остальных, Пачин и остальные командиры добивали тех, кто ещё пытался сопротивляться. Это не была хаотичная драка это было подавление. Тосва методично забирала контроль над территорией, и Мёбиус, несмотря на свою численность, уже начинал ломаться под их давлением. Где-то в центре стоял их глава — Мёбиус. Он был уже потрёпан, форма порвана, лицо в крови, но всё ещё пытался держать спину прямо, хотя его пальцы дрожали. Он оглядывался, как загнанный зверь, пока Дракен не дёрнул его сильнее за ворот. — Ты понимаешь, что ты сделал? — голос Дракена был низким, опасным. — Ты вообще понимаешь, кого вы тронули? Глава Мёбиус закашлялся, сплёвывая кровь, и быстро заговорил, уже без той уверенности, с которой, возможно, начинал всё это. — Мы… мы её даже не трогали! — голос сорвался. — Это не мы! Это наши парни! Я приказал не лезть к ней! Слышишь?! Я сказал не трогать её! Мицуя медленно повернул голову, взгляд стал холоднее. — И ты думаешь, это что-то меняет? — спокойно спросил он и тут же ударил его ногой в бок, заставив согнуться. — Девушку держали в плену. Этого уже достаточно. Где-то сбоку Баджи хмыкнул, наклоняя голову, будто ему даже скучно от этой сцены. — Да вы вообще крысы, — бросил он лениво. — Похищать девчонку толпой — это новый уровень позора. Глава Мёбиус попытался поднять руки. — Послушайте… мы не хотели войны с Тосвой… это всё не должно было так выйти… Но его голос никто уже не слушал. Дракен снова резко дёрнул его ближе, и в этот момент воздух вокруг будто стал тяжелее. С другого конца площадки медленно подошёл Манджиро. Он шёл спокойно, почти лениво, но каждый его шаг почему-то заставлял даже тех, кто ещё стоял, напрягаться сильнее. Его лицо было ровным, но глаза… глаза были тёмными, почти пустыми. Не злость. Не ярость. Что-то глубже. — Так… — тихо протянул он. — Это вы. Глава Мёбиус сглотнул. — Сано… мы можем всё объяснить… это просто недоразумение… Майки медленно наклонил голову набок, смотря на него так, будто пытался понять, стоит ли он вообще того, чтобы тратить на него слова. — Она где? — голос был спокойный. Слишком спокойный. — Мы её не трогали! — снова быстро заговорил он. — Она просто была у нас! Мы ничего не сделали! Молчание. И в этом молчании что-то щёлкнуло. Майки медленно отпустил его ворот и на секунду отвернулся, будто устал от этого разговора. А потом резко ударил. Один удар. Чёткий, быстрый, без лишних движений. Глава Мёбиус отлетел назад и снова упал на землю. — Ты врёшь, — спокойно сказал Майки. Мицуя вздохнул. — Сано, он всё равно ничего не скажет нормально. Глава Мёбиус закашлялся, пытаясь подняться, но тут же снова получил удар — теперь уже от Дракена. — Не красиво похищать девушек и строить из себя жертву, — холодно сказал Мицуя, отступая на шаг. — Трус. Глава уже начал дрожать. — Да послушайте же вы! Я не хотел этого! Это всё из-за Тосвы! Вы сами виноваты, что лезете везде! И тут Майки замер. Плавно. Почти незаметно. Но атмосфера изменилась. Он медленно повернул голову обратно, и в его взгляде уже не было просто холода. Там появилось что-то другое — глухое, тяжёлое, давящее. — Что ты сказал? — тихо спросил он. Глава Мёбиус замолчал. И именно в этот момент Дракен, стоявший рядом, чуть отступил. Он уже знал этот взгляд. Чёрный импульс. Майки сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Она не твоя проблема, — сказал он спокойно. — И не твоя игрушка. Глава Мёбиус сглотнул. — Мы её не трогали… правда… Но Майки уже почти не слушал. — Что же мне с вами сделать… — произнёс он тихо. И в этом голосе не было ни эмоций, ни злости. Только пустота. Он медленно поднял взгляд, и в этот момент один из парней Мёбиус инстинктивно отступил назад. — Сано… — попытался кто-то из них. Но договорить не успел. В этот момент один из Тосвы резко обернулся, подбегая с телефоном. — Майки! Тебе звонят! Майки взял трубку, и в тот же момент выражение его лица почти незаметно изменилось — не резко, не эмоционально, но будто что-то внутри него переключилось с холодного режима на более живой. Он чуть отошёл в сторону от остальных, чтобы шум драки и голосов не мешал. — Сано слушает. На другом конце сразу послышался голос Эммы — быстрый, немного взволнованный, но с привычной для неё прямотой. — Майки! Я в больнице. Скажи мне, в какой палате Такэмио? Он на секунду замер, затем слегка прищурился, будто пытаясь быстро собрать картину в голове. — Палата… — повторил он тихо. Потом кивнул сам себе. — Хорошо. — 12 палата, 2 этаж. В его голосе впервые за долгое время появилась ясность. — Эмма, узнай как она.. и скажи мне. — Уже почти узнала, — тут же ответила она. — Мне просто нужен точный этаж и блок, дальше меня проведут. Майки чуть выдохнул, глядя в сторону больницы, которая была где-то далеко отсюда. — Спасибо, что выручила. Эмма усмехнулась на том конце провода, но в голосе слышалась тёплая, почти семейная интонация. — Всегда пожалуйста, братишка. Заодно наконец увижу её лично… и познакомлюсь с твоей девушкой! …Тишина. Короткая. Почти мгновенная. Майки ничего не ответил. Просто сбросил звонок. Без лишних слов. Без объяснений. И снова вернулся к происходящему, будто разговор уже был не важен. ——— Эмма посмотрела на потухший экран телефона и слегка наклонила голову. — Окей… — тихо протянула она себе под нос. Она даже не выглядела обиженной. Скорее привычно смирившейся с тем, что Майки всегда делает всё по-своему. В одной руке у неё был пакет с фруктами аккуратно сложенные яблоки, виноград, бананы. В друго пакет с дораяки. Она специально запомнила, что он сказал: «Она не любит слишком сладкое и тяжёлое, но дораяки иногда ест». — Ну конечно… — пробормотала Эмма, чуть улыбнувшись. — Сначала заставил меня ехать в больницу, а потом даже не дослушал. Она поправила ремешок сумки на плече и уверенно зашагала по коридору. Больница была светлой, но давящей белые стены, запах антисептика, тихие шаги персонала, и этот постоянный гул тишины, который в таких местах всегда звучит слишком громко. Эмма поднялась на нужный этаж, сверяясь с табличками на стенах. — Так… палата…11 .. 12! — пробормотала она. И почти сразу остановилась. В коридоре впереди сидел парень. Он держался за голову обеими руками, локти упирались в колени. Плечи были напряжены, а голова опущена так низко, что лицо почти не было видно. Рядом пустой стул и ощущение, будто он сидел там уже давно. Эмма замедлила шаг. Посмотрела на него внимательнее. И вдруг внутри неё появилось странное чувство узнавания — не точное, но знакомое. Она чуть прищурилась, не подходя сразу ближе. — …Такемичи? — тихо позвала она, уже почти уверенная, что это он. Коридор больницы оставался таким же тихим. А впереди парень даже не сразу поднял голову.