То, что навсегда останется в воспоминаниях

Мне четырнадцать.

Я стою на поле, которого больше нет. Рисовые террасы, что веками кормили мою деревню, выжжены дотла. Вода в каналах красная — не от глины, от крови. Горит храм на холме, и колокол, упавший с колокольни, лежит в грязи, расколотый надвое.

Ветер пахнет смертью.

Я не одна. Вокруг меня солдаты — наши, китайские, в доспехах императорской армии. Мы отступали трое суток, но сегодня утром получили приказ: держать перевал любой ценой. Любой.

— Госпожа! — кричит кто-то слева. — Справа заходят!

Я поворачиваю голову и вижу их. Враги. Варвары с севера, в мехах и коже, с кривыми саблями и дикими глазами. Они бегут на нас, как звери, и их так много, что кажется — тьма рождает их из своего чрева бесконечно.

Я поднимаю меч.

Это не обычный клинок. Он тонкий, гибкий, с выгравированными вдоль лезвия иероглифами, которые светятся синим, когда я беру его в руки. Родовое оружие. Подарок матери за несколько дней до смерти.

— Стоять! — кричу я своим. — Не отступать!

И мы сходимся.

Первый враг набегает на меня, замахивается саблей. Я вижу всё. Не просто вижу — я знаю каждое его движение за мгновение до того, как он его сделает. Шесть Глаз — дар, который достался мне впервые, и только мне. Они открываются в минуты опасности, и мир становится другим.

Я вижу линии.

Тонкие, светящиеся нити, опутывающие каждого человека. Линии судьбы, линии движения, линии смерти. Я вижу, куда он ударит, за миг до удара. Вижу, куда мне шагнуть, чтобы клинок просвистел впустую. Вижу, где его защита слабее всего, где кожа тоньше, где кровь ближе.

Я шагаю вправо. Его сабля режет воздух там, где только что была моя голова. Мой меч входит ему под ребра — точно, холодно, без эмоций. Синяя вспышка на лезвии, когда иероглифы пьют его жизнь.

Он падает, не успев даже закричать.

Следующий. Ещё один. И ещё.

Я двигаюсь среди них, как танец, которому меня никто не учил. Тело знает само. Шесть Глаз показывают, ноги слушаются, руки рубят. Четырнадцать лет, а я уже убила столько, что не сосчитать.

В кого я превращаюсь?

Ответа нет. Есть только следующий удар, следующий враг, следующий шаг по мокрой от крови земле.

— Госпожа! Сзади!

Я разворачиваюсь, но поздно — здоровенный варвар с топором уже занёс руку для удара. Я вижу линию его атаки, вижу, что не успеваю уйти, вижу, что этот удар придётся в спину, развалит меня надвое...

И вдруг время останавливается. Шесть Глаз открываются полностью. Я вижу не только линии движений. Я вижу структуру. Вижу, как течёт энергия в его теле, как бьётся сердце, как пульсирует кровь в жилах. Вижу проклятую энергию, что течёт в каждом человеке тоненьким ручейком — и понимаю, что могу её коснуться.

Могу сжать.

Я сжимаю.

Варвар замирает на мгновение, глаза его стекленеют, топор падает из ослабевших рук. Он валится на землю, и я знаю — сердце остановилось. Проклятая энергия, что питала его жизнь, сжалась в точку и погасла.

Я делаю это впервые.

И это страшнее, чем резать мечом.

— Назад! — кричит кто-то из моих. — Госпожа, назад!

Но я не слышу. Шесть Глаз горят синим, я вижу слишком много, мир распадается на линии, нити, потоки. Я вижу каждого врага, вижу, как течёт в них жизнь, и могу остановить это течение одним усилием воли.

Я убиваю их взглядом.

Один за другим они падают, не добежав до меня. Кто-то хватается за сердце, кто-то просто оседает без звука, у кого-то лопаются сосуды в глазах, и они слепнут, кричат, падают под ноги своим же.

Это не бой. Это жатва.

— Здесь есть маг! — орёт кто-то на варварском наречии. — Это ведьма! Бегите!

Они бегут. Впервые за три дня они бегут от нас.

Я стою посреди поля, усеянного телами, и смотрю, как мои солдаты добивают раненых. Меч висит в опущенной руке, иероглифы на лезвии всё ещё слабо светятся. Шесть Глаз горят в моей голове, показывая умирающих — как гаснут в них нити жизни, одна за одной.

Меня тошнит.

Я отворачиваюсь и меня выворачивает прямо на выжженную землю. Желудок пуст, поэтому выходит только желчь, горькая, жгучая. Я падаю на колени и дрожу.

— Госпожа, — кто-то трогает меня за плечо. Один из моих солдат, старый, с седыми усами. — Госпожа, вы спасли нас. Вы спасли всех.

— Я убивала их, — шепчу я. — Я убивала их взглядом.

— Вы защищали нас, — поправляет он. — Это долг.

Я поднимаю голову и смотрю на поле. На тела. На кровь, впитывающуюся в землю, которая больше никогда не родит рис.

— Сколько? — спрашиваю тихо.

— Сто тридцать семь, — отвечает кто-то. — Сто тридцать семь врагов. Вы убили их всех. Одни. Его императорское величество будет вами гордиться.

Сто тридцать семь.

Мне четырнадцать лет.

Я убила сто тридцать семь человек за пять минут.

И я не чувствую ничего. Только пустоту. Только холод. Только знание: я могу это делать. И буду делать снова. Потому что это мой долг. Потому что за моей спиной — деревни, города, люди, которые не умеют убивать взглядом. Потому что если не я, то кто?

— Вставайте, госпожа, — солдат подаёт мне руку. — Надо идти. Они вернутся с подкреплением.

Я встаю. Меч всё ещё в руке, но иероглифы уже погасли. Шесть Глаз закрываются, прячась глубоко внутри, оставляя после себя только усталость и пустоту.

Мы уходим с проклятого поля. Я не оглядываюсь.

Но я запоминаю всё.

Каждое лицо. Каждый взгляд перед смертью. Каждое тело, осевшее на землю от одного моего взгляда.

Это останется со мной навсегда.

      Я проснулась резко, как от удара. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к телу от пота. В каюте было темно, только лунный свет сочился сквозь занавески.

Сон. Это был просто сон.

      Но я знала — не просто. Это была память. То, что Шесть Глаз показывают редко, но всегда безжалостно. То, от чего невозможно убежать. — Иори?       Голос Сукуны. Он сидел в кресле — всё ещё здесь, всё ещё рядом. — Что случилось? — он подошёл. — Ты кричала во сне.       Я смотрела на него и видела сразу двоих: его — и тех, кого убивала тогда. Сто тридцать семь лиц накладывались на одно его лицо. — Ничего, — прошептала я. — Просто сон. — Не ври, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я вижу. Ты дрожишь. — Расскажи, — попросил он. — Если хочешь.       Я молчала долго. Потом начала говорить. Рассказала про поле, про варваров, про Шесть Глаз. Про то, как убивала взглядом. Про что тридцать семь. Про четырнадцать лет.       Он слушал не перебивая. Только сжимал мою руку крепче, когда я запиналась на особо страшных местах. — Ты была ребёнком, — сказал он, когда я замолчала. — Ты защищала своих, это достойно похвалы. — Я никогда не была ребенком, я убивала, — повторила я. — Холодно. Беспощадно. Без эмоций. — Ты выживала, — поправил он. — И помогала выжить другим. Это война, солнце. На войне нет невинных. — Ты тоже убивал? — Это глупый вопрос, сама все видела. Это мой долг. — И как ты с этим живёшь?       Он усмехнулся — грустно, устало. — А никак. Просто живёшь. Иногда снится. Иногда нет. Иногда хочется забыть, но нельзя. Потому что если забудешь — перестанешь быть собой.       Я смотрела на него и вдруг поняла: он понимает. По-настоящему понимает. Не жалеет, не осуждает, не пытается утешить ложью. Просто принимает — всю, с этими тридцатью семью, с Шестью Глазами, с холодом внутри. — Сукуна? — М? — Останься сегодня. — Я и так здесь. — Нет. Останься рядом. Ложись здесь.       Он помедлил секунду. Потом лёг рядом поверх одеяла, обнял меня, прижал к себе. — Спи, — сказал он в мои волосы.        Я закрыла глаза. В темноте больше не было ста тридцати семи лиц. Был только он — тёплый, живой и манящий.       И его шёпот перед самым моим засыпанием: — Ты не чудовище, Иори. Ты такая же, как я.       Я заснула с мыслью, что, может быть, он прав.

***

Утро следующего дня.

      Я проснулась одна. Но на подушке рядом лежала веточка сушёной лаванды — от дурных снов, как шептала когда-то моя мать.

Откуда он узнал?

      Я улыбнулась и спрятала веточку в карман. Подошла к зеркалу и любовалась. Нет не собой, а его одеждой, которую я не меняю. И только сейчас я задумалась об своих волосах. Они были длинными, а сейчас по лопаткам. Были прямые, а сейчас начали кудрявиться, да еще так сильно, что это реально были кудри.        А глаза мои, цвета индиго, стали чуть тусклее. Наверное, это из-за того, что я не использую свою технику уже третий день? Мне даже больше нравится без нее. Без шести глаз. Почему? Потому что я вижу только реальность, не больше, не меньше. Я могла бы сейчас узнать о всех, кто есть на этом корабле, но я не хотела этого. Исключение только Сукуна.        А если с ним поделиться проклятой энергией? Он вероятно стол бы сильнее, чем его брат и занял бы трон. Стоит с ним поговорить.        Было бы смешно. Шестнадцатилетняя девочка учит дядьку, которому под тридцать. Но а если смотреть правде в глаза, он был бы сильнейшим. У него настолько хороший иммунитет, настолько хорошо сложено тело, что в тот день даже одна волосинка не погорела. Удивительно.       С широкой и довольной улыбкой я поднялась на палубу, никого не было видно. И даже его. Тогда я решила пойти к поварам помочь им и показать, что я могу приготовить.       Однако, они меня тоже не ожидали увидеть. Удивление и страх в их глазах. Перечить они мне не стали. И вот вся кухня в моих руках. Сегодня все попробуют традиционную китайскую еду. А то это одна рыба мне уже надоела. Скучно.       Процесс шел полным ходом. Я разрядила им обстановку. Мы разговаривали и смеялись от времени. Ближе к концу, а на минуточку прошло около двух часов, залетает пацанчик, весь дрожит, глаза полны страха, как будто он стоял на краю жизни.  — Люди, ради бога, скажите, вы видели ее высочество госпожу?       Я выглянула из угла и посмотрела на него с удивлением. Он меня искал в таком состоянии? Чтоб могло случиться? Кто его так запугал? — Здесь я, что случилось? — Строго и не с пониманием спросила я, а это еще сильнее добавило волны тревоги юноше.  — Ст.. Старший господин в ярости… п..пп.. пойдите к нему, пожалуйста.. — он говорил с запинками, голос дрожал, а под конец вообще отключился.       Медлить я не стала, взяла за шкирку этого парня и потащила на палубу, где возле борта стоял Сукуна. Старший господин, вот оно как. Его боялись, даже этот парнишка, у которого была проклятая энергия, хоть и не большая. — Сукуна.       Он обернулся резко, будто только что вышел из глубокой задумчивости. Взгляд скользнул по мне, задержался на лице, потом опустился к парню, которого я всё ещё держала за шкирку. — Это ещё что? — спросил он, поднимая бровь. — Твой посыльный, — я без церемоний бросила парня к его ногам. Тот жалобно охнул, но даже не пошевелился — то ли в обмороке, то ли притворялся, боясь поднять глаза. — Рассказывал что-то про твою ярость. Я решила не ждать, пока он доползёт до меня своим ходом.       Сукуна посмотрел на парня, потом снова на меня. И вдруг усмехнулся. — Ты его так и тащила? Всем телом? — А что такого? — я пожала плечами. — Лёгкий. — Лёгкий? — в голосе Сукуны послышались смешливые нотки. — Он весит килограммов шестьдесят, не меньше. — Для меня — лёгкий, — повторила я с лёгкой улыбкой. — Ты забываешь, с кем разговариваешь. Я не просто девочка, которая умеет шить и готовить.       Он смотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл глаза на парня, всё ещё лежащего в ногах. — Встань, — сказал коротко. — И исчезни.       Парень подскочил и испарился быстрее ветра. Мы остались вдвоём на палубе. Утро было свежим, море спокойным, но между нами сгущались тучи. — Где ты была? — голос Сукуны звучал жёстко, холодно. — На камбузе, — ответила я спокойно. — Готовила. — Ты исчезла на два часа. Не предупредив. Не оставив записки. Никого не поставив в известность.       Я моргнула. — Я пошла на камбуз. Это не преступление. — Ты не имеешь права просто исчезать! — повысил он голос. — Ты вообще понимаешь, что я обыскался? Что люди подняты на ноги? Что я уже думал...       Он осёкся, но я поняла. — Что я сбежала? — закончила за него. — Что прыгнула за борт? Что меня украли? — Да! — рявкнул он. — Всё сразу! Потому что ты не предупреждаешь! — Я не знала, что должна отчитываться за каждый свой шаг, — в моём голосе тоже начал прорезаться холод. — Я думала, что свободна передвигаться по кораблю. — Ты в плену, иори! — вырвалось у него.       Я замерла. Эти слова повисли в воздухе между нами, тяжёлые, как якорь. — В плену, — повторила я тихо. — Да. Я и забыла.       Сукуна замер. В его глазах мелькнуло что-то — сожаление? досада? — но было поздно. Слова уже сказаны.       Он сделал шаг ко мне, замахнулся — не знаю зачем, может, просто от злости, от бессилия, от того, что слова нельзя забрать обратно. Рука взлетела в воздух, готовая опуститься...       Я не сдвинулась с места.       Не моргнула. Не отшатнулась. Даже дыхание не сбилось. Я просто стояла и смотрела на него, ожидая. Внутри было пусто и холодно. Правильно. Я слишком много позволила себе эти дни. Забыла, кто я здесь. Забыла, что он — мой тюремщик, а не... не знаю кто.

      Я заслужила этот удар.

      Рука Сукуны замерла в дюйме от моего лица. Я видела, как дрожат его пальцы, как побелели костяшки от напряжения. Он смотрел на меня, и в его алых глазах плескалась настоящая буря.       Медленно, очень медленно он опустил руку. — Иди, — сказал хрипло. — Иди, пока я...       Он не договорил. Но я уже не слушала.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

      Я не была слабой. Никогда не была. И то, что он сейчас сделал — или не сделал — ничего не меняло. Я сама решала, что позволять, а что нет.       Я ударила первой. Ладонь врезалась ему в грудь, толкая назад. Он не ожидал, сделал шаг, второй, пытаясь удержать равновесие. Я не дала — подсечка, захват, рывок. Мы оба полетели на палубу.       Он попытался перехватить инициативу, но я была быстрее. Злость придавала сил, а злость у него, кажется, начала проходить, сменяясь чем-то другим — азартом? Удивлением?       Мы катались по палубе, как дикие кошки. Он явно сдерживался, не бил в полную силу, но я не сдерживалась ни капли. Каждый удар, каждый захват, каждый бросок — всё, чему меня учили семь лет, выплеснулось наружу.       В какой-то момент я оказалась сверху, прижимая его плечи к палубе коленями. Он дёрнулся, пытаясь сбросить, но я уже занесла руку для удара. — Получишь? — выдохнула я, глядя в его алые глаза.       Он усмехнулся — впервые за всю эту ссору. — Попробуй.       Я ударила.       Его голова глухо стукнулась о деревянный настил. Не сильно, но достаточно, чтобы показать — я могла. А потом я развернулась и оказалась сидящей на его спине, прижимая его лицо к палубе.

Тишина.

      Тяжёлое дыхание. Шум волн. Где-то далеко крикнула чайка.

И вдруг — хохот.

      Сукуна рассмеялся. Громко, от души, заливисто. Он смеялся так, что палуба дрожала, так, что я почувствовала вибрацию его тела под собой. — Чёртова девчонка! — выдохнул он сквозь смех. — Чёртова невозможная девчонка!       Я слезла с него, села рядом на палубе, тяжело дыша. Он перевернулся на спину и смотрел на небо, всё ещё улыбаясь. — Одобряю, — сказал он. — Это было... неожиданно.       Я молчала, восстанавливая дыхание. — Ты не ударила в полную силу, — заметил он. — Не хотела убивать, — буркнула я. — Умно.       Мы сидели на палубе, глядя друг на друга. Злость ушла, испарилась, растворилась в солёном воздухе. Осталась только усталость и странное облегчение.       Через минуту, не меньше, я встала. Подошла к нему сзади, обняла, уткнувшись носом в спину между лопаток. Он замер. — Прости, — сказала я тихо. — За то, что не предупредила. За то, что заставила волноваться.       Он молчал. Потом его рука легла поверх моих, сжимающих его. — И ты меня прости, — ответил он тихо. — За то, что сказал.       Я постояла так ещё немного, вдыхая его запах. Потом отстранилась. — Идём есть, — сказала я, отряхивая одежду. — Я там два часа готовила. Не зря же.       Он поднялся, усмехаясь. — Ты меня кормишь даже после драки. — После драки — особенно, — я взяла его за руку. — На голодный желудок злиться нельзя. — Это закон? — Это мой закон.       Мы пошли на камбуз, оставляя за спиной разборки и обиды. Повара при нашем появлении снова замерли, но я махнула рукой: — Накладывайте. Мы голодные как волки.       Сукуна сел за свой столик в углу. Я поставила перед ним миски — с лапшой, овощами, мясом. — Ешь, — сказала просто.       Он ел. Я смотрела. И почему-то улыбалась.