То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Дни тянулись медленно, но удивительно спокойно. Последняя неделя выдалась на редкость мирной. Пару раз, правда, мы схлестнулись с Сукуной в тренировочных спаррингах, проверяя друг друга на прочность. Сукуна не сдерживался, если только немного, превращая поединки в танец, где главным был не результат, а процесс.        А по вечерам мы просто сидели у борта, пили вино и молча смотрели на закат, рассекающий бескрайнее море. Честно скажу: мне даже рядом с матерью не было так спокойно и легко. Блокировка моих Шести Глаз наконец-то дала мне то, чего я была лишена всю жизнь, — возможность побыть просто человеком. Наверное, впервые за долгое время я чувствовала себя… на равных. Рядом с тем, кто тоже привык быть один.       И всё же, в глубине души меня не отпускала одна мысль. Мысль, граничащая с безумием. Я всё чаще думала о том, чтобы поделиться с ним своей проклятой энергией. Просто влить в него часть своей силы и посмотреть, приживётся ли она в его теле. Техника «Подавление проклятой энергии» здесь не нужна — я не хочу её подавлять, я хочу её отдать. Вдруг она станет катализатором для его собственных резервов? С его чудовищной физической мощью и врождённой выносливостью, если энергия приживётся, он станет силой, с которой не сможет сравниться никто. Даже я. Риск? Огромный. Но от этого он казался ещё более манящим.       Однажды вечером я случайно застала его врасплох. Проходила мимо его каюты, дверь была приоткрыта, и он переодевался. Я мельком увидела его торс, испещрённый линиями татуировок. Рассмотреть рисунок как следует не удалось — он слишком быстро накинул рубаху, — но даже этого мимолётного взгляда хватило, чтобы понять: на его теле эта вязь смотрится… впечатляюще. Сурово и завораживающе одновременно.       Боже… я поймала себя на этой мысли и одёрнула. Я никогда не позволяла себе думать о ком-то вот так. Просто не позволяла. И нет, это не влюблённость. У меня нет к нему тёплых чувств в привычном понимании этого слова. Но есть что-то другое. Ощущение абсолютной, нерушимой подлинности. С ним я могу молчать — и это не будет неловко. Могу злиться — и он не обидится. Могу быть собой — и он не испугается и не осудит. С ним просто… комфортно. Как в доме, который ты искал всю жизнь, но боялся признаться, что он существует.       Утром я стояла на носу корабля, вцепившись руками в деревянные перила, и смотрела, как из утренней дымки проступает берег. Новая земля. Новая жизнь. Новые испытания. Сердце колотилось где-то в горле, предвкушая неизбежное. — Иори.       Голос раздался так неожиданно, что я вздрогнула. Рядом, прислонившись плечом к мачте, стоял Сукуна. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, словно он не спал всю ночь. Но взгляд оставался таким же острым, как лезвие его клинка. — Пошли за мной.       Я молча последовала за ним в каюту. Он начал что-то искать, бормоча себе под нос недовольные ругательства, пока я присела на край его кровати, наблюдая за его хаотичными движениями. Наконец, он выпрямился, и в руках у него была толстая пеньковая верёвка. Моё сердце пропустило удар. — Вставай, — обыденным тоном сказал он, подходя ближе. Его глаза, как всегда, буравили насквозь, не оставляя шанса на ложь. — Зачем? — я инстинктивно отодвинулась по кровати, вскинув подбородок и глядя ему прямо в глаза.       Он не удостоил меня ответом. Сильная рука схватила меня за локоть, рывком разворачивая и опрокидывая лицом вниз на постель. Я даже пикнуть не успела, как мои руки оказались заломлены за спину, и грубая верёвка начала врезаться в запястья, стягивая их до боли. — Ты с ума сошёл?! — зашипела я, дёргаясь и пытаясь высвободиться. Проклятая энергия всколыхнулась внутри, готовая вырваться наружу, но печати не давали ей действовать. — Не нравится? — его голос раздался прямо над ухом, обжигая горячим шёпотом. По моей спине пробежал табун мурашек, а сердце, предатель, забилось где-то в висках. — А так?       Он выпрямился и, не церемонясь, шлёпнул меня по заднице. Звонкий шлепок разрезал тишину, за которым последовал его низкий, довольный смех. Краска стыда и злости залила мои щёки. В следующую секунду хватка ослабла, верёвка так и осталась лежать на моих запястьях, туго сдавливая их, как и я лежала в этой позе на кровати. — Не переживай, — бросил он уже серьёзно, отходя к своему креслу. — Во дворце тебе их снимут, это простая формальность, для галочки. Чтобы думали, что ты под конвоем. — Нахал! — выдохнула я, рывком садясь. Я метала в него молнии взглядом, но он лишь откинулся в кресле, наблюдая за мной с ленивым интересом хищника.       Я стояла посреди каюты, всё ещё в его одежде — свободной рубахе и широких штанах, которые болтались на мне мешком, но были до смешного удобными. Я сверлила его холодным взглядом, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Скоро прибудем, — заговорил он, меняя тему. — Провожу тебя до женских покоев. Тебя приведут в порядок, облачат в подобающие одежды. Потом пойдёшь к отцу. Посмотришь его судьбу. Всю, до самого конца.       Он сделал паузу, и в воздухе повисло напряжение. — Можешь не разглашать правду никому. Можешь солгать и придумать ему красивую смерть. Это твоё дело. — Его глаза сузились. — Но мне… мне ты поклянись, что скажешь правду. Я хочу знать, от чего он умрёт на самом деле. Какая сила его заберёт.       Я молча кивнула, принимая это условие. Мысли тут же понеслись вскачь, закручиваясь в тугой узел. Мои Шесть Глаз. Смогу ли я их контролировать в присутствии императора, если печати снимут? Что я увижу, когда встречусь с ним взглядом? Увижу ли я болезнь, старость, руку врага? И что будет, когда я встречу его брата? Того, кого Сукуна, кажется, ненавидит сильнее всех на свете. Смогу ли я сохранить спокойствие, или мои глаза покажут мне правду, которую никто не готов услышать?       Корабль мерно покачивался на волнах, и этот ритм, казалось, отсчитывал последние минуты нашей странной, ни на что не похожей свободы. Я сидела на полу каюты, прислонившись спиной к кровати, и бездумно водила пальцем по деревянным доскам. Сукуна больше не смотрел на меня. Он стоял у небольшого иллюминатора, вглядываясь в разрастающуюся на горизонте линию берега. — Он слабак, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь. Голос был глухим, лишённым привычной насмешки. — Мой брат. Всегда им был. Прятался за спиной отца, за законами, за дворцовыми интригами. Думаешь, почему я решил меньше находится в императорском доме? Не потому, что боялся. А потому что смотреть на это… тошно.       Я молчала. Это был не вопрос, а констатация факта. Он не ждал ответа. — Ты увидишь его и, наверное, удивишься, — продолжил он, наконец поворачиваясь ко мне. В полумраке каюты его глаза казались двумя тлеющими углями. — Он красив. Правильный. Весь из себя такой... благородный. Идеальный принц для своих подданных. А внутри — пустота и гниль. Зависть. Он ненавидит меня не за то, что я сильнее. А за то, что я никогда не играл в эти игры. Я просто брал то, что хотел. А он всегда просил разрешения.       Он подошёл ближе и внезапно опустился на корточки напротив меня, оказавшись с лицом на одном уровне. От него пахло морем, старой кожей и железом. — Когда увидишь его судьбу, не жалей. — Его голос стал тише, но от этого лишь жёстче. — Что бы ты там ни увидела — смерть в бою, от яда, во сне от старости, — помни: он заслужил каждый свой миг. Своей трусостью. Своим лицемерием. Своей праведной злобой, которую он прячет за улыбками.       Я смотрела в его глаза и видела там не ненависть. Нет. Ненависть — это страсть, это огонь. А в его глазах была холодная, вымороженная пустота. Безразличие. Он уже похоронил брата в своей душе много лет назад. Сейчас он просто хотел узнать детали. — Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как в груди разрастается странная тяжесть. — Я скажу тебе правду.       Он кивнул и уже хотел встать, но я, повинуясь внезапному порыву, коснулась его запястья плечом. Он замер. — Сукуна, — позвала я. — А если... если я увижу там тебя? Если он умрёт от твоей руки?       Он медленно перевёл взгляд на мои пальцы, сжимающие за спиной в кулаки, а потом снова мне в глаза. На его губах заиграла та самая, опасная, кривая усмешка. — Значит, так и будет, Иори. — А теперь иди. Скоро стемнеет, а завтра у тебя тяжёлый день. Поспи.       Он поднялся и, не оглядываясь, вышел из каюты, оставив меня наедине с гулом ветра в снастях и мыслями о том, что завтра всё изменится. Я легла на его кровать, всё ещё пахнущую им, закрыла глаза и под размеренный плеск волн провалилась в тревожный, чуткий сон. Последний спокойный сон в этой жизни.

***

      Утро было шумным — непривычно шумным для раннего часа, когда солнце едва окрасило горизонт в бледно-розовые тона. По палубе сновали прислужники, их фигуры мелькали в утренней дымке, словно тени, потерявшие покой. Кто-то тащил свёртки с тканями, кто-то поправлял канаты, а двое молодых слуг едва не столкнулись лбами, спеша по своим делам. Воздух пах солью и тревогой.       Сукуна стоял у борта, опершись рукой о деревянные перила, и его молчание было тяжелее любого крика. Он был не в настроении. Я видела это по тому, как подрагивали его пальцы, как он сжимал челюсть, глядя на суету. Каждая ошибка, каждый неверный шаг прислужников прожигал его взгляд. Он искал повод. И нашёл.       Один из юношей, совсем ещё мальчишка, споткнулся, неся поднос с чайной утварью. Фарфор звякнул, но не разбился — только жалобно звякнул, но этого звука оказалось достаточно. Сукуна медленно повернул голову. В следующий миг всё произошло так быстро, что я не успела даже моргнуть. Тяжёлый шаг, короткий вскрик — и тело с глухим всплеском ушло под воду. — Если ты не способен держать в руках даже поднос, зачем тебе вообще руки? — бросил Сукуна в сторону борта, даже не глядя, куда упал юноша. Голос его был ровным, почти скучающим. — И ноги тоже не нужны. Плыви, если сможешь.       Никто не осмелился даже вздохнуть. Прислужники замерли, боясь пошевелиться. Я смотрела на это с холодом, застывшим где-то в груди. Мне не было жаль этого мальчишку. Странно, но не было. Сукуна прав: если ты не можешь сделать того, что велено, какой прок от такого слуги? В этом мире слабых смывает за борт. Буквально.       Я стояла у дверей каюты, прислонившись плечом к деревянному косяку, и смотрела, как зелёная полоса берега медленно, но верно приближается. Япония. Земля, о которой я столько слышала, но никогда не хотела увидеть вот так — связанной по рукам, словно диковинный груз. Верёвки на запястьях натирали кожу, но я давно перестала дёргаться. Бесполезно.       Прислужники суетились, готовясь к прибытию. Сукуна расхаживал по палубе, изредка поглядывая в мою сторону. В его взгляде читалась усмешка, будто он знал что-то, чего не знала я. Будто всё это — лишь игра, и финал уже предрешён. — Любуешься? — вдруг спросил он, остановившись напротив. — Красивый берег, правда? Говорят, в Идзумо особенно красивые закаты. Жаль, ты их вряд ли увидишь. — Почему это? — мой голос прозвучал хрипло — я не говорила с самого утра. — Потому что тебя запрут в женских покоях, — усмехнулся он, склонив голову набок. — Там даже окон почти нет. А если и есть — выходят во внутренний двор. Заката не увидишь. — Ты специально меня пугаешь? — Нет, — он пожал плечами. — Просто предупреждаю. Чтобы ты знала: наслаждайся последними часами свободы. Смотри на море. На небо. На меня, в конце концов.       Я отвернулась, пряча улыбку. Он был невыносим. Но в его словах была правда: я не хотела сходить с корабля. Плыла бы вечность, смотрела на закаты и бескрайний океан, слушала бы его бесконечные насмешки и колкости, помогала бы на кухне, спорила бы с ним о всякой ерунде. Всё что угодно, только не неизвестность, которая ждала на берегу.

***

      Когда корабль причалил, Сукуна сам взял меня за локоть — повыше верёвок. Для посторонних я просто шла рядом с ним, покорно склонив голову. Хорошая девочка. Послушная наложница.       Императорский двор встретил нас запахом цветущих слив и тишиной, которая бывает только в местах, где каждый звук имеет вес. Мы прошли через внешние ворота, затем через внутренние, и чем дальше мы углублялись, тем пышнее становились наряды встречавших нас женщин.       Женская половина дворца гудела как растревоженный улей. Едва мы ступили под резные балки внутренних покоев, как на нас уставились десятки любопытных глаз. Наложницы — разодетые в шёлк, с высокими причёсками, утыканными гребнями и шпильками — словно высыпали из всех щелей. Они перешёптывались за веерами, бросали быстрые взгляды то на меня, то на Сукуну. — Смотри, смотри, это тот самый... — Сын императора? Какой статный... — А кто эта девушка? Почему он сам её ведёт? — Одежда простая, может, служанка? — Служанку бы он сам не повёл...       Сукуна шёл сквозь этот строй, не удостаивая женщин даже взглядом. Он смотрел прямо перед собой, на губах играла та самая усмешка — кривая, надменная, словно всё происходящее забавляло его до глубины души. Я семенила рядом, чувствуя на себе десятки взглядов — оценивающих, завистливых, любопытных.       Он привёл меня в небольшую комнату в глубине женской половины, где у окна стояла женщина в тёмно-синем кимоно без единого узора. В отличие от наложниц, она не носила ярких цветов и украшений, но в её осанке чувствовалась власть, которую не дают ни шёлк, ни драгоценности. — Принимай, — коротко бросил Сукуна, слегка подтолкнув меня вперёд. — Это Иори. Император ждёт её сегодня вечером.       Женщина медленно повернулась. Взгляд её тёмных глаз скользнул по мне — цепко, оценивающе, но без враждебности. — Иори-сан, — кивнула она чуть заметно. — Меня зовут Наоко. Я буду готовить вас к встрече с господином.       Сукуна усмехнулся, бросил на меня последний взгляд — непонятный, тёплый и насмешливый одновременно — и вышел, даже не попрощавшись.       Мы остались одни. — Прошу вас, присядьте, — Наоко указала на циновку. — Нам нужно многое обсудить.       Она обошла меня кругом, размышляя вслух: — Наряд не должен быть чёрным — это цвет траура, не к месту. Но и слишком дорогим тоже нельзя: вы впервые предстанете перед императором, излишняя роскошь будет сочтена дурным тоном. Скромно, но со вкусом. Лёгкие ткани, приглушённые цвета... пожалуй, светло-серый с серебристой нитью. Как утренний туман.       Я слушала вполуха, думая о другом. О море, которое осталось за воротами. О Сукуне, который ушёл, даже не оглянувшись. — Причёски и макияжа не надо, — вдруг сказала я, перебивая её размышления о гребнях.       Наоко удивлённо подняла бровь: — Но это непривычно. Все наложницы... — Я не наложница, — ответила я твёрже, чем ожидала. — Не сегодня. Может быть, никогда. Но сегодня — я просто девушка, которую привели к императору. Пусть видит меня такой, какая я есть.       Женщина помолчала, вглядываясь в моё лицо. Потом медленно кивнула: — Что ж... это даже интересно. Возможно, вы правы. Иногда отсутствие украшений говорит больше, чем самый дорогой наряд.       Она улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ — и жестом подозвала служанок, чтобы те помогли мне освободиться от верёвок и приготовиться к вечеру.       Спустя час я стояла перед дверями тронного зала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Светло-серое кимоно с серебристой нитью струилось при каждом движении, напоминая утренний туман, о котором говорила Наоко. Волосы свободно спадали на плечи — ни одной заколки, ни одной шпильки. Я чувствовала себя обнажённой. — Готова? — шепнула Наоко, поправляя складки на моём рукаве. — Дыши глубже. И помни: не поднимай глаз, пока он сам не позволит.       Я кивнула. Двери бесшумно скользнули в стороны.       Внутри было душно. Тяжёлый запах благовоний смешивался с чем-то ещё — лекарственным, горьковатым, тревожным. Тронный зал тонул в полумраке, лишь несколько масляных ламп бросали дрожащий свет на лица присутствующих.       Их было много. Наложницы в ярких шёлках теснились у левой стены, прикрывая рты веерами и перешёптываясь. Справа застыли охранники в парадных доспехах, неподвижные, как каменные изваяния. Лекари в тёмных одеждах суетились у изголовья ложа, где полулежал император. А у самого ложа, словно вросшие в пол, стояли маги в высоких шапках — их глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились, пальцы вычерчивали в воздухе невидимые знаки.       Я сделала первый шаг. И второй. Пол под ногами казался зыбким, как палуба корабля.       В центре зала, на возвышении, на низком ложе, укрытый золотистыми покрывалами, лежал император. Его лицо было желтоватым, осунувшимся, дыхание — прерывистым и хриплым. Глаза закрыты. Он походил не на правителя великой страны, а на угасающего старика, которого покидают последние силы.       Рядом с ложем стояли двое. Один — наследный принц, брат Сукуны, чуть ниже его, надменный, с холодными глазами, в которых не было ни боли, ни сострадания. Только терпение. Терпение хищника, ждущего добычу.       И Сукуна. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на меня. Взгляд его был тяжёлым, но в нём мелькнуло что-то похожее на любопытство, когда он увидел моё кимоно и распущенные волосы.       Я опустилась на колени у подножия ложа. Коснулась лбом холодного пола. Застыла. — Встань, — раздался слабый, сиплый голос сверху. — Покажись.       Я подняла голову, но глаза по-прежнему держала опущенными, как учила Наоко. Краем глаза видела, как наложницы вытягивают шеи, пытаясь разглядеть меня получше.       И вдруг мир взорвался.       Я не поняла, что произошло. Секунду назад я чувствовала только холодный камень под коленями и запах благовоний. А в следующую — перед глазами поплыли разноцветные круги, в висках застучало, а в ушах зашумело, словно я снова стояла на палубе во время шторма.

Шесть глаз.

Они открылись.

      Не физически, нет — но я вдруг увидела всё иначе. Каждого человека в этом зале я видела насквозь. Сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь кости. Я видела их энергию — тёплые золотистые потоки жизни, пульсирующие в охранниках, более слабые, мерцающие — в наложницах, холодное, сжатое в тугой клубок сияние — в магах.

И императора.

      Его энергия была похожа на догорающий уголь. Красные искры ещё теплились где-то в глубине, но края уже чернели, превращаясь в пепел. Я видела, как жизнь уходит из него тонкими струйками дыма, поднимаясь вверх и рассеиваясь.       А потом я увидела это.       Тонкая серебристая нить тянулась от императора к наследному принцу. Нить, по которой медленно, но неуклонно перетекали последние капли отцовской силы. Принц стоял с непроницаемым лицом, но его энергия жадно впитывала эту нить, втягивала в себя, как сухая земля впитывает влагу.       Я перевела взгляд на Сукуну. К нему не тянулось ничего. Ни единой искры. Ни капли.       Император умирал. Но забирал его силы не тот, кто стоял рядом с любопытством и усмешкой. Забирал тот, кто должен был скорбеть.       В глазах потемнело. Меня качнуло вперёд, и я едва не упала, уперевшись ладонями в пол. Тошнота подступила к горлу, в висках запульсировала боль. Я зажмурилась изо всех сил, пытаясь прогнать это видение, но оно не уходило — теперь я знала правду, и знание это жгло изнутри. — Иори-сан? — голос лекаря прозвучал откуда-то издалека. — С вами всё хорошо?       Я открыла глаза. Шесть глаз исчезли. Остался только полумрак тронного зала, усталые лица и запах смерти. Но одно я знала точно: они откроются снова. — Всё... всё хорошо, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Простите. Я просто... никогда не видела императора так близко. Волнение.       Кто-то из наложниц хмыкнул. Маги переглянулись. А принц посмотрел на меня с лёгким прищуром, словно прикидывая, стоит ли верить.       И только Сукуна не сводил с меня глаз. Он видел. Видел, что со мной что-то произошло. Но ничего не сказал, не сделал. Только чуть заметно склонил голову набок, усмехнулся одними уголками губ и снова уставился на отца.       Император закашлялся. Лекари бросились к нему, маги зашептали заклинания громче, принц отступил на шаг, освобождая место. А я так и осталась стоять на коленях, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. — Думаю, на сегодня достаточно, — голос Наоко выдернул меня из оцепенения. Она возникла рядом, словно из ниоткуда, и помогла мне подняться. — Иори-сан устала с дороги. Ей нужно отдохнуть.       Меня вывели из зала. У самых дверей я обернулась и встретилась взглядом с Сукуной. В его глазах не было вопроса. Был приказ: молчи.

Я молчала.