То, что навсегда останется в воспоминаниях

      В покоях меня ждали маги. Те самые, в высоких шапках. Они не проронили ни слова, просто сделали своё дело — и шесть глаз погасли. Печати легли на место, привычно сдавив сознание, и я снова стала просто девушкой в сером кимоно, которую привели к умирающему императору.       Наоко помогла мне лечь, пожелала спокойной ночи и ушла, прикрыв за собой раздвижную дверь.       Я лежала в темноте и смотрела в потолок.       Где-то далеко шумел ночной дворец — хлопали двери, перекликались стражи, шуршали шаги прислужниц. А здесь, в женской половине, было тихо. Только наложницы вздыхали во сне да ветер шелестел за окном.

Я ждала.

      Когда тени стали совсем глубокими, а шаги за дверью стихли, я бесшумно поднялась с циновки. Наоко забрала моё дневное кимоно, но оставила ночное — тёмно-синее, почти чёрное, незаметное в темноте.       Дверь подалась без звука. Коридор был пуст. Я скользнула вдоль стены, прячась в тени колонн, прислушиваясь к каждому шороху.       Где-то капала вода. Где-то далеко залаяла собака. А здесь было тихо.       Я почти дошла до внутреннего сада, когда из-за поворота бесшумно выступила фигура. Я замерла, вжавшись в стену, но было поздно. — Решила прогуляться? — насмешливый шёпот раздался прямо над ухом.

Сукуна.

      Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела и запах дыма, въевшийся в одежду. В темноте блеснули его глаза — тёмные, внимательные, без тени удивления. — А ты решил подкарауливать наложниц по ночам? — огрызнулась я шёпотом.       Он усмехнулся, но как-то невесело. — Пойдём. Здесь не место для разговоров.       Он взял меня за руку и повёл через сад, мимо спящих кустов, мимо пруда с карпами, в маленькую беседку, скрытую от посторонних глаз разросшимися ветвями глицинии.       Ночь была тёплой. Луна заливала сад серебром, делая его похожим на сон. — Ну? — Сукуна уселся на скамью, вытянув длинные ноги, и уставился на меня. — Что ты видела?       Я молчала, собираясь с мыслями. Он не торопил. Просто ждал, глядя куда-то в сторону пруда. — Ты знал, — наконец сказала я. — Знал, что он забирает его силу. Твой брат.       Сукуна не шелохнулся. — Знал. — И ничего не делаешь? — А что я должен делать? — он повернул голову, и в лунном свете его лицо показалось мне чужим. — Убить брата? Поднять восстание? Отец всё равно умирает. А страна должна получить императора. Сильного. Способного удержать власть. Даже если этот император — убийца собственного отца. — Это неправильно, — выдохнула я. — Правильно, неправильно, — он пожал плечами. — В нашей семье эти слова ничего не значат. Есть только сила и слабость. Ты видела, к кому тянулась нить. Отец выбрал его. Не меня. И не потому, что любит больше. А потому что знает: только такой, как мой брат, сможет удержать страну. Я... — он усмехнулся горько, — я слишком люблю свободу. Слишком непредсказуем. Император должен быть твёрдым, как камень. А я — ветер.       Я смотрела на него и вдруг поняла, что впервые вижу Сукуну настоящего. Не насмешливого демона, не жестокого господина, а человека, которого даже не рассматривали как наследника. Который с детства знал, что никогда не сядет на трон. — Ты поэтому сказал мне молчать? — тихо спросила я. — Поэтому, — кивнул он. — Если бы ты ляпнула при всех, что видишь, как принц высасывает отца... тебя бы убили. Маги нацепили бы на тебя печати, допросили, а потом утопили в ближайшем пруду. А брат просто доделал бы начальное. И стал бы императором на день раньше. Только и всего. — Но это жестоко. — Жизнь — жестокая штука, Иори, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты ещё не поняла? Тот мальчишка за бортом. Мой отец, умирающий на глазах у наложниц. Ты, связанная и привезённая как вещь. Всё это — жестокость. Просто некоторые умеют её скрывать за красивыми словами, а некоторые — нет.       Он замолчал. Луна поднялась выше, залив беседку холодным светом. — Мне жаль, — сказала я вдруг. — Не императора. Тебя.       Сукуна удивлённо вскинул бровь: — Меня? — Ты стоишь рядом и смотришь, как твоего отца убивают. И ничего не можешь сделать. Это... должно быть тяжело.       Он долго молчал. Потом вдруг рассмеялся — тихо, безрадостно: — Дурочка. Ты первая, кто пожалел меня, а не отца. Даже наложницы, которые его терпеть не могли, сейчас рыдают в подушки. — Я не умею рыдать, когда не больно, — пожала плечами я.       Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом протянул руку и коснулся моей щеки — легко, почти невесомо. — Во дворце опасно. Особенно тем, кто умеет видеть правду.       Он поднялся и, не оглядываясь, исчез в темноте сада.       А я осталась сидеть в беседке, глядя на луну, и думала о том, что теперь знаю слишком много. И что Сукуна прав: правда здесь никому не нужна. Нужна только сила.

***

      Утро началось с того, что в мои покои вошли не прислужницы Наоко, а маги. Трое. В тех же высоких шапках, с теми же непроницаемыми лицами. — Иори-сан, — произнес старший, даже не потрудившись поклониться. — Император требует вас. Мы проведём.       Я медленно поднялась с циновки, чувствуя, как внутри завязывается холодный узел. Требует. Не приглашает, не желает видеть — требует. Как вещь.       Маги окружили меня с трёх сторон, идти пришлось в их плотном кольце. Никакой Наоко рядом не было — только эти молчаливые стражи в чёрных одеждах, от которых пахло ладаном и чем-то ещё, едва уловимым — магией, спрессованной в тишину.       В тронном зале было душно, как вчера. Те же лица: наложницы у стены, охранники у колонн, лекари у ложа, маги у изголовья. Император полулежал на подушках, его лицо осунулось ещё сильнее, под глазами залегли синие тени. Он походил на восковую статую самого себя.       Наследный принц Акэхито стоял справа от ложа, сложив руки в рукава парадного одеяния. Его взгляд скользнул по мне равнодушно, как по предмету мебели. Красивый — да, внешне он действительно был копией Сукуны: те же резкие скулы, тот же разрез глаз, те же тёмные волосы. Но внутри — пустота. Я видела это даже без шести глаз: в нём не было жизни, только холодный расчёт и голод. Вечный, ненасытный голод.       Сукуна — слева. Чуть поодаль, прислонившись плечом к колонне. Сегодня на нём было тёмно-синее хаори с вышитыми серебром драконами, и выглядел он так, будто присутствует здесь исключительно от скуки. Но глаза — глаза смотрели внимательно, цепко, и когда наши взгляды встретились, он чуть заметно приподнял бровь: "Ну, что опять будет?"       Я опустила глаза и сделала положенный поклон. — Подойди, — голос императора был тихим, но в тишине зала его услышали все.       Я приблизилась. Маги, приведшие меня, встали полукругом за спиной. — Господин, — старший из магов шагнул вперёд и низко поклонился. — Мы снимем с девушки печати. Её сила... необычна. Она может подарить вам несколько дней, может быть, неделю.       Несколько дней. Неделю. Они говорили обо мне как о лекарстве, как о снадобье, которое нужно всего лишь открыть и применить.       Император слабо кивнул.       Я почувствовала, как чужие руки касаются моей шеи, затылка, запястий. Тёплые, сухие пальцы мага надавили на точки, где вчера были поставлены печати. Что-то щёлкнуло внутри — не физически, а где-то глубоко, в самой середине груди. И мир снова взорвался.

Шесть глаз распахнулись.

      Но теперь я не просто видела. Я чувствовала. Каждую нить энергии в этом зале, каждое биение жизни, каждый слабый импульс умирающего императора. Его сила была похожа на тонкую струйку воды, последнюю в пересыхающем ручье. Ещё немного — и она иссякнет навсегда. — Иори-сан, — голос мага прозвучал глухо, будто сквозь вату. — Возьмите господина за руку. Позвольте вашей энергии течь свободно. Направляйте её в него.       Я протянула руку и коснулась холодной, сухой ладони императора.

И поняла: нельзя.

      Моя энергия — тёмная, тяжёлая, проклятая — хлынула в него, но вместо того чтобы наполнять, она начала вытеснять. Я видела, как его собственная, родная сила сжимается, уступая место чужой, инородной. Если я продолжу, он станет мной. Ненадолго. На несколько минут. А потом — потом его не станет совсем, потому что своё уйдёт, а чужое не приживётся. — Нет, — выдохнула я, отдёргивая руку.       В зале повисла тишина. Наложницы ахнули, прикрывая рты веерами. Маги замерли. Охранники положили ладони на рукояти мечей. — Ты смеешь отказывать императору? — голос Акэхито прозвучал резко, как пощёчина. — Я не отказываю, — ответила я, глядя прямо на него. Впервые — прямо. — Я спасаю. Если я отдам ему большую часть своей энергии, он встанет. На десять минут. А потом упадёт навечно. Моя энергия не его. Она чуждая. Она выжжет его остатки, как огонь выжигает траву. — Откуда тебе знать? — Акэхито прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Я вижу.       Он хотел возразить, но император вдруг слабо шевельнул рукой: — Оставь. Пусть говорит.       Я повернулась к нему: — Господин, позвольте мне дать вам немного. Столько, сколько вы сможете принять без вреда. Этого хватит, чтобы вы могли сегодня сесть за стол с семьёй. Чтобы прожили этот день как правитель, а не как больной. Но полное исцеление... его не будет. Простите.       Император смотрел на меня долго. В его глазах, мутных от болезни, мелькнуло что-то похожее на понимание. — Делай, — выдохнул он.       Я снова взяла его за руку и начала осторожно, по капле, переливать свою силу. Как учил меня когда-то старый мастер в моей деревне: "Не лей через край, Иори. Давай ровно столько, сколько вместит сосуд. Иначе разобьёшь".       Император прикрыл глаза. Его дыхание выровнялось, щёки чуть порозовели. Лекари переглянулись с удивлением. Маги — с плохо скрываемой завистью.       И вдруг я увидела это.       Тонкая, едва заметная нить моей энергии, которую я вливала в императора, не оставалась в нём. Она проходила сквозь него — и уходила дальше. К Акэхито. Медленно, незаметно для посторонних глаз, но для моих — отчётливо. Капля за каплей, моя сила перетекала от отца к сыну.       Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Этот человек пил жизнь из собственного отца, а теперь пил и мою — чужую, проклятую, но всё равно силу. — Достаточно, — сказала я, разжимая пальцы.       Император открыл глаза. В них впервые за два дня появилась искра жизни. — Хорошо, — произнёс он. Голос всё ещё был слаб, но уже не походил на предсмертный хрип. — Ты останешься во дворце. Сегодня вечером — застолье. Будешь сидеть с нами.       Это был не вопрос. Это был приказ.       Я поклонилась, чувствуя на себе десятки взглядов. Завистливые — наложниц. Недобрые — Акэхито. И один — тёмный, насмешливый, но с каким-то новым выражением — Сукуны.       Когда я выпрямилась, наши глаза встретились. Он чуть заметно покачал головой: "Что ты наделала?"       Я не знала, что ответить даже взглядом.

***

      К обеду меня наряжали уже не Наоко, а целая свита прислужниц. Кимоно было другим — тяжёлый шёлк цвета спелой хурмы, с вышитыми золотом хризантемами и длинными рукавами, которые волочились по полу. Оби — широкий, парчовый, завязанный сложным узлом спереди, как носят замужние женщины высшего ранга. В волосы воткнули несколько черепаховых гребней и длинную золотую шпильку с крошечным цветком сакуры на конце.       Я смотрела на себя в металлическое зеркало и не узнавала. Из тёмной глубины на меня глядела чужая женщина — красивая, надменная, чужая. — Иори-сан готова, — поклонились прислужницы.       Я вышла.       Застолье проходило в большом зале, устланном циновками. Вдоль стен горели масляные лампы, посередине на низких столиках дымились яства — рыба, рис, овощи, маринованные сливы, тонко нарезанное мясо. Слуги бесшумно скользили между гостями, подливая сакэ в крошечные фарфоровые чашечки.       Император сидел во главе стола. Сегодня он действительно мог сидеть — выпрямив спину, опираясь на подушки, но всё же сидеть. Рядом с ним — Акэхито, справедливо занявший место будущий император. Чуть поодаль — Сукуна, развалившийся с таким видом, будто вся эта церемония его смертельно утомляет.       И наложницы. Три женщины в ослепительных нарядах, с идеальными причёсками и сладкими, как отравленный мёд, улыбками. Они смотрели на меня так, будто я пришла на их территорию и посмела дышать их воздухом.       Моё место оказалось напротив Сукуны. Ближе к императору, чем к наложницам, но достаточно далеко от главы стола, чтобы все понимали: я всё ещё никто. Просто девица с даром, которую привели полечить господина. — Иори-сан, — император поднял чашечку с сакэ. — Благодарю тебя за сегодняшнее утро. — Это честь для меня, господин, — ответила я, склоняя голову ровно настолько, насколько требовал этикет.       Акэхито хмыкнул в свою чашечку. Наложницы переглянулись. — Говорят, ты видишь то, чего не видят другие, — продолжил император, внимательно глядя на меня. — Это правда?       Я замерла. Краем глаза заметила, как напрягся Сукуна. — Я вижу только то, что позволяет видеть господин, — осторожно ответила я. — Моя сила подвластна печатям.       Уклончиво, но честно. Император кивнул, удовлетворённый ответом. — Сукуна, — вдруг обратился он к старшему сыну, — ты привёз её. Что скажешь о ней?       Сукуна лениво повернул голову, окинул меня насмешливым взглядом: — Упрямая. Дерзкая. Для наложницы — непозволительно. Для лекарки — в самый раз. — Ты находишь её дерзкой? — Акэхито поднял бровь. — Я нахожу её просто невоспитанной.       Я почувствовала, как внутри закипает злость. Этот человек, который пьёт жизнь из собственного отца, смеет называть меня невоспитанной? — Ваше Высочество, — произнесла я максимально вежливо, глядя прямо на него, — в моем императорском доме учат, что воспитанный человек не указывает на чужие недостатки за столом, особенно когда рот полон еды.       За столом повисла тишина. Наложницы ахнули. Акэхито побагровел. Сукуна — вот же демон — громко фыркнул, прикрываясь рукавом. — Ты... — начал Акэхито. — Довольно, — оборвал его император. В его голосе прорезалась прежняя властность. — Она права. За столом не место ссорам.       Акэхито замолчал, но взгляд, которым он меня наградил, не сулил ничего хорошего. — Спасибо, господин, — склонила голову я.       Сукуна поймал мой взгляд и чуть заметно подмигнул. «Молодец»       Остаток застолья прошёл спокойно. Я разговаривала с императором о погоде, о цветении сакуры, о старых легендах — он оказался интересным собеседником, когда не выглядел умирающим. Наложницы злобно шептались за своими столиками, но ко мне не лезли. Акэхито делал вид, что меня не существует.       А Сукуна... Сукуна смотрел. Неотрывно. И в его взгляде было что-то новое, чего я не понимала.

***

      Вечер опустился на дворец синими сумерками. Луна ещё не взошла, и сад утопал в темноте, лишь редкие фонари бросали жёлтые пятна на дорожки.       Я снова выбралась из покоев. Легче, чем вчера — привычнее.       Он ждал в той же беседке. Сидел на скамье, запрокинув голову, и смотрел на первые звёзды. — Опять гуляешь? — спросил, не оборачиваясь. — Опять подкарауливаешь?       Он усмехнулся и похлопал по скамье рядом с собой: — Садись. Рассказывай.       Я села. Некоторое время мы молчали, глядя, как загораются звёзды. — Ты сегодня рисковала, — наконец сказал он. — С Акэхито. Он не прощает. — Пусть не прощает, — пожала плечами я. — Он мне всё равно не нравится. — Почему? — Сукуна повернул голову и посмотрел на меня с любопытством. — Он красив. Богат. Скоро станет императором. Любая на твоём месте мечтала бы привлечь его внимание. — Любая — не я, — отрезала я. — И он не любой. Он... — я запнулась, подбирая слова. — Он копия тебя. Но только внешне. Внутри — пустота. Аура у него холодная, липкая. Как болотная вода. Ты другой. — Какой же я? — Ты... — я посмотрела на него. В темноте его глаза блестели, отражая звёзды. — Ты как ветер. Иногда тёплый, иногда ледяной. Но всегда живой. А он — мёртвый внутри. И забирает чужую жизнь, потому что своей не хватает.       Сукуна долго молчал. — Ты видела, да? — тихо спросил он. — Сегодня утром. Как моя сила уходила к нему.       Я вздрогнула: — Ты знаешь? — Догадываюсь. — Он усмехнулся горько. — Я всегда чувствовал, что рядом с братом мне становится тяжелее. Будто кто-то тянет из меня силы. А сегодня, когда ты лечила отца... я почувствовал твою энергию. На миг. А потом она ушла к нему. — Он забрал её, — подтвердила я. — Ту часть, что я отдала императору. Она прошла сквозь отца и ушла к Акэхито.       Сукуна сжал кулаки. — Ублюдок... — Почему ты ничего не делаешь? — снова вырвалось у меня. — Почему позволяешь? — Потому что я не могу ничего доказать, — жёстко ответил он. — Кто поверит? Слова какой-то девчонки против слов наследника? Даже отец не поверит. Скажет, что я завидую, что хочу трон. — Но ты же не хочешь трон! — Это ты знаешь. А они — нет. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на усталость. — Во дворце правда ничего не стоит, Иори. Здесь ценятся только интриги и сила. У брата есть и то, и другое. У меня — только сила. И то не та, что нужна, чтобы сидеть на троне. — Какая же у тебя сила?       Он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то тёмное, опасное: — Разрушать. Я умею только разрушать, Иори. Строить — нет. Управлять — нет. Договариваться — тем более. Я воин. Убийца. Демон в человеческом обличье, как говорят за моей спиной. Императору нужен созидатель, а не разрушитель. — А мне кажется, — тихо сказала я, — что ты просто не пробовал.       Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вдруг рассмеялся — негромко, почти беззвучно: — Дурочка. Ты первая, кто сказал мне такое. — Я уже говорила вчера, что ты дурак, — напомнила я. — Ах да. — Он улыбнулся, и в темноте эта улыбка показалась мне почти нежной. — Точно. Дурак и есть.       Мы замолчали. Луна наконец поднялась над садом, залив беседку серебряным светом. — Что будет завтра? — спросила я. — Не знаю, — честно ответил Сукуна. — Отец может прожить ещё несколько дней. Может, неделю. А потом... потом начнётся борьба. И тебе лучше держаться от неё подальше. — А если я не хочу держаться подальше?       Он посмотрел на меня удивлённо: — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. — Я встретила его взгляд. — Ты спас меня. Привёз сюда. Не дал убить, когда я впервые увидела правду. И сегодня... сегодня ты единственный, кто смотрел на меня как на человека, а не как на лекарство.       Сукуна молчал очень долго. Потом протянул руку и коснулся моей щеки — так же, как вчера. — Береги себя, Иори, — повторил он вчерашние слова. — Завтра будет трудный день. — А послезавтра? — А послезавтра... — он усмехнулся. — Послезавтра посмотрим.       Он поднялся и ушёл в темноту, оставив меня в беседке одну.       Я смотрела на луну и думала, что завтра и правда будет трудный день. Но почему-то мне было не страшно.

***

      Утро встретило меня непривычной тишиной. Даже птицы во дворе не пели, даже ветер затих, будто сама природа затаила дыхание.       Я поняла всё до того, как в покои вбежала Наоко с побелевшим лицом. — Иори-сан... император... господин скончался этой ночью.       Я медленно села на циновке, чувствуя, как внутри разрастается холод. Не от горя — от знания. Я знала, как он умер. Я видела это вчера, когда тонкая нить его жизни оборвалась и утекла вся, до последней капли, в жадную утробу Акэхито. — Мне нужно идти, — сказала я, поднимаясь.       Наоко хотела возразить, но я уже скользнула мимо неё, даже не надев верхнее кимоно — только в ночном, с распущенными волосами, босая.       В тронном зале было людно. Лекари суетились вокруг ложа, хотя помогать было уже некому. Маги шептали заупокойные молитвы. Наложницы рыдали в голос, прикрывая лица рукавами — кто искренне, кто для вида. Охранники застыли у стен, сжимая копья.       Император лежал на том же ложе, где я вчера держала его за руку. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым. Но я видела правду — ту, что не могли видеть другие.       Его энергия исчезла полностью. Не угасла, не рассеялась — исчезла. Выпитая до дна, как последняя капля воды в пустыне.       Рядом с ложем стоял Акэхито. В траурном белом, с подобающим скорбным выражением лица. Но я видела его ауру — она пульсировала, насыщенная чужой жизнью, чужой силой. Он светился изнутри, как сытый змей, только что проглотивший добычу. — Как это случилось? — спросила я, останавливаясь в ногах ложа.       Голос мой прозвучал громко в наступившей тишине. Все обернулись. Акэхито посмотрел на меня с лёгким прищуром. — Император скончался от болезни, — ответил он ровно. — Лекари делали всё возможное, но... — Он умер своей смертью, — закончила я за него.       И соврала. Впервые в жизни соврала так легко и так естественно, будто всю жизнь только этим и занималась.       Я смотрела на Акэхито и видела, как дрогнули его глаза. Он понял, что я знаю. И понял, что я буду молчать.

      Пока.

— Иори-сан права, — вмешался старший лекарь, растирая усталое лицо. — Мы сделали всё, но болезнь оказалась сильнее.       Маги закивали. Наложницы зарыдали громче. Акэхито опустил глаза — идеально играл скорбь.       А я стояла и чувствовала, как вокруг меня разливается что-то новое. Воздух будто стал плотнее, тяжелее. Наложницы начали оглядываться, ёжиться, хотя в зале не было холодно. Лекари переглянулись. Маги вдруг замерли и уставились на меня с выражением, какого я раньше не видела — смесь страха и благоговения.       Я опустила глаза на свои руки и поняла.       Печати. Они забыли поставить печати.       В суматохе смерти императора, в спешке и панике, маги просто забыли. И теперь моя аура — тёмная, тяжёлая, проклятая — растекалась по залу, и каждый чувствовал её вес.       Я должна была испугаться. Но вместо этого улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ.

Сила вернулась ко мне.

***

      Вечером того же дня дворец погрузился в траур. Чёрные и белые одежды, приспущенные фонари, тихие голоса и осторожные шаги. Все прощались с императором.       И встречали нового.       Церемония проходила в главном зале. Тело императора лежало на возвышении, укрытое парчой, рядом курились благовония. Мимо проходили придворные, кланялись, шептали молитвы. Акэхито стоял у изголовья — уже не как сын, а как новый правитель. В белых одеждах, с пустым лицом и глазами, в которых горел торжествующий голод.       Я стояла в тени колонны, стараясь не привлекать внимания. Но моя аура всё ещё была свободна, и люди обходили меня стороной, как обходят глубокую яму на дороге. — Ты здесь, — раздался тихий шёпот за спиной.       Сукуна. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, и так незаметно, что даже стража не обернулась. В траурном чёрном, с непроницаемым лицом, он выглядел старше, мрачнее. — Нам нельзя разговаривать, — напомнила я, не оборачиваясь. — Теперь я наложница твоего брата. — Знаю. — В его голосе не было эмоций. — Поэтому и говорю сейчас, пока никто не видит. — Ты видел его? — спросила я тихо. — Отца. Ты видел, что с ним сделали? Сукуна молчал долго. Потом ответил так же тихо: — Я знал, что так будет. Просто не знал, когда. — Ты мог бы... — Что? — перебил он. — Убить брата? Поднять мятеж? Посмотри вокруг, Иори. Все эти люди уже признали его императором. Даже те, кто вчера клялся в верности отцу. Если я выступлю против, меня убьют. И тебя заодно — как мою сообщницу. — Значит, мы будем просто смотреть? — Мы будем ждать, — поправил он. — Ждать и наблюдать. Акэхито силён, но он жаден. Жадность заставляет совершать ошибки.       Я повернула голову и впервые за весь день посмотрела ему в глаза. В полумраке зала они казались чёрными, бездонными. — А если он не ошибётся?       Сукуна усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую я так хорошо знала: — Все ошибаются, Иори. Даже императоры. Особенно императоры. Он шагнул назад и исчез в толпе так же бесшумно, как появился.       А я осталась стоять у колонны, глядя на нового императора и чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и опасное.

***

      К вечеру меня собрали в покои Акэхито.       Служанки суетились вокруг, натягивая на меня одно кимоно за другим, пока не остановились на тяжёлом шёлке цвета тёмной вишни с вышитыми серебром журавлями. Оби затянули так туго, что стало трудно дышать. В волосы воткнули слишком много гребней, на лицо как всегда я запретила, что либо мазать.       Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Кукла. Красивая, дорогая кукла, которую готовят преподнести новому хозяину. — Иори-сан готова, — поклонились служанки.       Я вышла.       Покои Акэхито поражали роскошью. Золотые ширмы, расписанные драконами, толстые циновки, низкие столики, уставленные яствами, масляные лампы в позолоченных подставках. В углу играли музыканты — тихо, ненавязчиво.       На циновках полулежали наложницы — те самые, что косились на меня во время застолья. Сейчас они смотрели откровенно враждебно, но молчали.       У стены застыли охранники с катанами на поясе.       А в углу, на подушках, развалился Сукуна. Рядом с ним сидели две наложницы — молоденькие, красивые, разодетые в шёлк. Они что-то шептали ему, прижимались, улыбались. Сукуна смотрел сквозь них так, будто их не существовало. Его взгляд был прикован ко мне.       В центре комнаты, на возвышении, восседал Акэхито. Уже не в траурном белом, а в тёмно-пурпурном, расшитом золотыми драконами — цвет императора. — Иори, — произнёс он, и в его голосе мне послышалось что-то хищное. — Подойди.       Я подошла. Остановилась на небольшом расстоянии, совсем забыв про этикет. — Говорят, ты умеешь танцевать, — продолжил он. — В моей деревне ходят слухи о танцовщицах с твоей родины. Покажи.       Это был не вопрос. Это был приказ. Унижение. Проверка.Наложницы захихикали за веерами. Музыканты замерли в ожидании. — Сначала «пожалуйста», я так то.. тоже императорское божье дитя и не потерплю такого отношения к себе.       Я посмотрела на Акэхито. Потом перевела взгляд на Сукуну. Он чуть заметно приподнял бровь: "Что ты сделаешь?" Я улыбнулась. Было молчание. Гордость не позволяло ему попросить вежливо. — Как прикажет господин, — ответила тихо, ухмыляясь.       Музыка заиграла. Медленная, тягучая, с восточными переливами.       Я начала танцевать.       Движения были плавными, текучими — я водила руками, описывая круги, ступала мягко, едва касаясь циновок. Кимоно шелестело, рукава взлетали, серебряные журавли на ткани оживали в свете ламп.       Наложницы перестали хихикать. Музыканты играли старательнее. Акэхито смотрел неотрывно, и в его взгляде разгоралось что-то тёмное.       Я танцевала и потихоньку приближалась к стене, где застыли охранники.

      Ещё круг. Ещё взмах рукава.

      Краем глаза я видела Сукуну. Он подался вперёд, отодвинув наложниц, и в его глазах горел тот самый огонь — опасный, восхищённый, живой.

Ещё шаг.

      Моя рука скользнула к поясу ближайшего охранника. Пальцы сомкнулись на рукояти катаны.       Я выдернула её одним плавным движением, слившимся с танцем.       Наложницы ахнули. Охранники дёрнулись, но Акэхито вскинул руку: — Не трогать!       Он улыбался. Ему было интересно.       Катана в моих руках зажила своей жизнью. Я никогда не училась владеть мечом, но тело вдруг вспомнило что-то древнее, что-то, что спало в крови. Лезвие сверкало в свете ламп, описывало круги, взлетало и падало в такт музыке.       Я танцевала с мечом. И улыбалась.       Улыбалась, глядя на Сукуну. На то, как он смотрит на меня — не отрываясь, жадно, будто видит впервые. Наложницы рядом с ним перестали существовать. Для него существовала только я.       Музыка ускорилась. Я закружилась быстрее, и катана пела в моих руках.       А потом — одно резкое движение.       Лезвие полоснуло по щеке Акэхито.       Тонкая красная линия проступила на идеальной коже. Кровь капнула на пурпурное кимоно.

В зале повисла мёртвая тишина.

      Акэхито замер. Его глаза расширились — от шока, от ярости, от чего-то ещё, чего я не успела понять.       Я застыла в последней позе танца, с мечом, всё ещё направленным в его сторону. И улыбалась. Широко, открыто, глядя прямо в глаза новому императору. — Простите, господин, — выдохнула я, чуть наклоняя голову. — я не умею танцевать, только работать с мечом, рука чуть дрогнула.       Тишина длилась вечность.       Потом я разжала пальцы.       Катана не упала на циновку. Она растаяла в воздухе — растворилась, рассыпалась чёрной пылью, которая исчезла, не долетев до пола.       Моя проклятая энергия была свободна. Она делала со сталью то, что хотела.       Акэхито вскочил. Его лицо пошло пятнами, на щеке запеклась кровь. — Вон! — заорал он, теряя всякое достоинство. — Убирайся в свои покои и не смей показываться мне на глаза!       Я медленно выпрямилась. Поправила рукава. И пошла к выходу.       С гордо поднятой головой. С улыбкой на губах. С ощущением маленькой, но такой сладкой победы.       Проходя мимо Сукуны, я встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня так, будто я была самым прекрасным зрелищем в его жизни. В его глазах горело торжество — и что-то ещё, тёплое, почти нежное. — Хороший танец, — одними губами прошептал он.       Я улыбнулась ему в ответ и вышла, оставив за спиной переполох, злого императора, завистливых наложниц и одного довольного принца, который наконец-то увидел то, на что способна та, кого он привёз в этот проклятый дворец.