То, что навсегда останется в воспоминаниях

Две недели. Четырнадцать дней. Четырнадцать ночей.

      Я считала их по трещинам на потолке своей комнаты, по теням, что скользили за бумажными стенами, по шагам прислужниц, которые приходили наряжать меня к вечеру. К нему.       Днём я сидела в своих покоях, свернувшись клубком на циновке, и смотрела в одну точку. Наоко приносила еду — я почти не прикасалась. Наложницы заглядывали с ядовитыми улыбками — я не отвечала. Маги несколько раз приходили проверить печати, но я их больше не ставила. Моя аура гудела под кожей, тёмная и неспокойная, как океан перед штормом.       Но вечером — вечером начинался ад.       Акэхито требовал меня каждую ночь. Не для разговоров — для себя. Я сидела в его покоях, пока он развлекался с другими наложницами, пил сакэ, отдавал приказы. А потом оставалась с ним наедине.       Его руки на моих волосах. Его пальцы, перебирающие пряди, словно я была куклой. Его губы на моей шее — влажные, липкие, чужие. — Ты пахнешь морем, — шептал он однажды, прижимаясь к моему плечу. — И страхом. Мне нравится.       Я кусалась. В первый раз — просто от омерзения, когда его язык коснулся моей ключицы. Он взвыл, отшатнулся, замахнулся — но не ударил. Только смотрел долгим, тёмным взглядом и усмехнулся: — Дикая кошка. Ничего, я приручу.       Во второй раз я выбежала. Просто вскочила и бросилась к двери, оставив его с протянутыми руками и перекошенным от злости лицом.       В третий — он поймал меня за руку уже на пороге, притянул к себе, впился поцелуем в губы. Я чуть не задохнулась от отвращения. И укусила снова. Сильнее. До крови.       Он отпустил. И в его глазах зажглось что-то опасное. — Ты пожалеешь, — пообещал он.

Я выбежала.

      И вот сегодня — сегодня случилось то же самое.       Я сидела на краю его ложа, сжимая в кулаке разорванный ворот своего кимоно. Акэхито стоял рядом, тяжело дыша. В его глазах горело нетерпение, граничащее с безумием. — Хватит игр, — процедил он. — Ты моя наложница. Ты будешь делать то, что я скажу. — Я не твоя, — выдохнула я, вскакивая. — И никогда не буду.       Я рванула к двери быстрее, чем он успел среагировать. Бумажная ширма скользнула в сторону — и я вылетела в ночь.       В этот раз я не остановилась в саду. Я побежала дальше — через мостики, через рощи, через маленькие дворики, мимо спящих стражников, которые даже не успели окликнуть. Мои босые ноги несли меня к океану.

К океану. Туда, где пахло свободой.

      Я вылетела на берег, запыхавшаяся, полуголая — кимоно сползло с одного плеча, волосы растрепались, грудь вздымалась от бега. Луна заливала пляж серебром, волны шептали что-то древнее и успокаивающее.

И тут я его увидела.

Сукуна.

      Он стоял по колено в воде, спиной ко мне. И впервые за всё время я видела его без одежды — только широкие штаны, мокрые, облепившие бёдра. Торс был обнажён — мокрая кожа блестела в лунном свете, мышцы перекатывались под гладкой поверхностью, по спине стекали капли. Он тяжело дышал, будто только что вынырнул из глубины или дрался с самим океаном.       Я замерла на краю пляжа, не в силах пошевелиться. Он услышал. Повернулся.       Наши взгляды встретились. Луна светила ему прямо в лицо, вычерчивая резкие скулы, твёрдую линию челюсти, тёмные глаза, в которых отражалось море. — Дитя ж ты божье — голос его прозвучал хрипло, удивлённо. — Что с тобой?       Я опустила глаза на себя. Разорванное кимоно, голая грудь почти открыта, волосы спутаны, на шее — следы губ Акэхито. Я представила, как это выглядит со стороны. И вдруг мне стало всё равно. — Он опять, — выдохнула я. — Акэхито. Опять трогал меня. Целовал. Лапал, как вещь.       Сукуна вышел из воды медленно, шаг за шагом. Вода стекала по его груди, по животу, по напряжённым мышцам рук. Он остановился в паре шагов, не приближаясь, не касаясь — просто смотрел. — Ты в порядке? — спросил тихо. — В порядке? — я рассмеялась — нервно, истерично. — Я выбежала полуголая посреди ночи, потому что меня чуть не изнасиловал твой брат-император! Какой тут порядок?!       Он молчал. Только смотрел — и в его взгляде не было жалости. Было что-то другое. Тяжёлое. Тёмное. Понимающее. — Я знаю, каково это, — наконец сказал он. — Когда тебя используют. Когда ты — просто вещь. Инструмент. — Ты не знаешь! — выкрикнула я. — Ты мужчина! Ты не понимаешь, каково это — чувствовать чужие руки на себе, когда ты хочешь только одного: провалиться сквозь землю! Когда каждое прикосновение — как ожог! Когда его губы на твоей шее вызывают тошноту, а не трепет!

Сукуна шагнул ближе. Один шаг.

— Расскажи, — попросил он тихо. — Я слушаю.       И я рассказала. Всё. Как Акэхито перебирает мои волосы, словно я кукла. Как целует шею, оставляя мокрые, липкие следы. Как говорит, что пахну морем и страхом. Как приказывает приходить каждую ночь. Как я кусаюсь, и как ему это даже нравится — сопротивление. — Он хочет сломать меня, — закончила я, обхватывая себя руками. — Хочет, чтобы я сдалась. Чтобы пришла к нему сама. — Ты не сдашься, — сказал Сукуна. Это не было вопросом. — Не сдамся, — согласилась я. И вдруг посмотрела ему прямо в глаза. — Но если когда-нибудь это случится... если мне придётся... я хочу, чтобы это был ты.       Он замер. Вода капала с его волос на плечи, но он не замечал. — Что? — переспросил хрипло. — Ты слышал. — Я шагнула к нему. Теперь между нами был всего один шаг. — Если я потеряю девственность, пусть это будешь ты. Не он. А ты.       Сукуна смотрел на меня так, будто я ударила его. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Удивление? Нежность? — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он тихо. — Понимаю. — Я не отводила взгляда. — Ты мне симпатичен, Сукуна. Ты жестокий, ты опасный, ты... ты как этот океан. Но ты живой. Ты настоящий. И рядом с тобой я чувствую себя... собой. А не вещью.       Он молчал. Долго, очень долго. Ветер шевелил его мокрые волосы, луна серебрила кожу. — Я старше тебя, — наконец сказал он. — На много лет. — Мне всё равно. — Я демон в человеческом обличье. Так говорят. — Пусть говорят. — Я не умею быть нежным. Я умею только убивать и разрушать. — Я не прошу нежности. — Я снова шагнула, теперь между нами не осталось расстояния. — Я прошу выбора. Если мне суждено потерять себя — пусть это будет с тем, кого я выбрала. А не с тем, кто взял меня силой.       Сукуна поднял руку. Медленно, словно боясь спугнуть дикого зверя. Его пальцы коснулись моего лица — легко, почти невесомо, так непохоже на липкие прикосновения брата. — Ты ещё ребёнок, — выдохнул он. — Я видела смерть, — возразила я. — Видела, как тонут люди. Как горит деревня. Как умирает император. Я видела столько, что давно перестала быть ребёнком. Но... — я запнулась. — Но внутри, да. Внутри я всё ещё та девочка, которая боялась спускаться с корабля. Которая не знает, как это — быть женщиной с мужчиной. Которая боится. — Это нормально — бояться, — тихо сказал он. — Знаю. Но я боюсь не самого акта. Я боюсь, что это будет с ним. Что он сломает меня, сделает своей куклой. А с тобой... с тобой я бы не боялась.       Сукуна смотрел на меня долго. Очень долго. В его глазах боролись тьма и свет, желание и честь, страсть и запрет. — Ты просишь невозможного, — наконец выдохнул он. — Знаю. — Если Акэхито узнает, он убьёт нас обоих. — Знаю. — Я не смогу тебя защитить. Во дворце он сильнее. — Знаю.       Он вдруг усмехнулся — той самой кривой усмешкой: — Ты всегда всё знаешь, да? — Почти всегда, — улыбнулась я сквозь слёзы, которые наконец-то покатились по щекам. — Кроме одного: что мне делать дальше.       Сукуна шагнул вперёд и обнял меня. Просто обнял — крепко, надёжно, прижимая к своей мокрой груди. Без поцелуев, без домогательств — просто держал, пока я плакала в его плечо. — Ты ничего не будешь делать, — сказал он в мои волосы. — Мы что-нибудь придумаем. — Вместе? — всхлипнула я. — Вместе, — повторил он. — Ты не одна, солнце. Запомни это.       Луна светила над океаном. Волны шептали свою древнюю песню. А мы стояли на берегу — полуголые, уставшие, потерянные — и держали друг друга, будто это могло спасти нас от всего мира.