То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Несколько дней прошло в странной, непривычной тишине.       Акэхито не вызывал. Ни вечером, ни ночью. Прислужницы приходили только утром — принести еду, поменять воду для омовения, поправить постель. Наложницы больше не заглядывали с ядовитыми улыбками. Даже маги оставили меня в покое.       Я не знала, что случилось. Может, Сукуна что-то сделал? Может, Акэхито нашёл себе новую игрушку? Может, во дворце случилось что-то, что отвлекло его от желания сломать меня?       Я не спрашивала. Я просто наслаждалась.       Впервые за долгое время я спала спокойно. Просыпалась не от кошмаров, а от солнечного света, пробивающегося сквозь бумажные стены. Ела — впервые с аппетитом, даже не замечая, что именно. А потом... потом я нашла вышивку.       Кто-то оставил в углу комнаты небольшой деревянный пяльцы, мотки разноцветных ниток и тонкую белую ткань. Должно быть, принадлежало прежней обитательнице этих покоев. Я не знала, кто она была и куда делась. Но руки сами потянулись к игле.       Я вышивала узоры, не думая о смысле. Сначала просто линии — волны, завитки. Потом появились цветы — сакура, хризантемы, что-то похожее на лилии. А потом, сама не заметив как, я начала вышивать драконов.       Маленьких, изящных, извивающихся среди облаков. Они выходили сами собой — словно кто-то водил моей рукой.       Я смотрела на готовый узор и не понимала, для кого это. Для чего. Но пальцы помнили каждое прикосновение иглы, и это успокаивало.

      Так прошло пять дней.

      Пятая ночь была тёплой. Луна светила особенно ярко, заливая комнату серебряным сиянием. Я долго не могла уснуть — ворочалась, считала трещины на потолке, прислушивалась к ночным звукам дворца.       Потом встала.       Сама не знаю зачем — подошла к большому металлическому зеркалу, что стояло в углу. Служанки приносили его несколько дней назад, сказав, что это подарок от одной из старших наложниц. Я не пользовалась им — не хотела видеть себя.       Но сегодня почему-то захотела.       Я скинула ночное кимоно и осталась в нижнем белье — тонкой белой ткани, едва прикрывающей грудь и бёдра. Подошла ближе к зеркалу. Вгляделась.       Из тёмной глубины на меня смотрела незнакомка. Две недели во дворце изменили меня — исхудавшие скулы стали резче, глаза глубже, под ними залегли синие тени. Но волосы... волосы успели чуть отрасти.       Я провела пальцами по ключицам. Здесь были следы от губ Акэхито — уже бледные, почти незаметные. Чужие. Мерзкие. — Чистое, — прошептала я своему отражению. — Ты чистое.       И в этот момент дверь бесшумно скользнула в сторону.       Я замерла. Сердце ухнуло в пятки.       Тёмная фигура скользнула внутрь и так же бесшумно закрыла дверь за собой. Щелчок — задвижка встала на место.

Сукуна.

      Я узнала его по движениям, по тени, по тому, как воздух в комнате вдруг стал плотнее.       Он повернулся. Лунный свет упал на его лицо — хитрая, довольная улыбка, тёмные глаза, в которых горело что-то опасное и тёплое одновременно. — Не спится? — спросил тихо.       Я стояла как вкопанная, понимая, что на мне почти ничего нет. Что он видит меня — всю, каждый изгиб, каждую тень на коже. — Ты... — выдохнула я. — Как ты... — Тихо, — он приложил палец к губам. — Я знаю, что делаю.       Он шагнул ближе. Я отступила назад и упёрлась спиной в холодное зеркало. Сукуна подошёл вплотную — теперь между нами не было расстояния. Я чувствовала жар его тела даже сквозь одежду. — Красивая, — сказал он, глядя на моё отражение в зеркале. Потом перевёл взгляд на меня настоящую. — Очень. — Сукуна... — мой голос задрожал. — Помнишь, что ты сказала на берегу? — спросил он тихо. — Что хочешь, чтобы это был я. Я кивнула, не в силах говорить. — Я всё помню, — ответила хрипло. — Хорошо, — он улыбнулся. — Потому что я тоже этого хочу.       Он наклонился и поцеловал меня. Не так, как Акэхито — жадно, требовательно, но без той липкой мерзости. В его поцелуе было что-то древнее, первобытное, но честное.       Его губы скользнули по моей щеке, к виску, к закрытым векам. Потом ниже — к шее, к ключицам. Он целовал каждый миллиметр моей кожи — медленно, смакуя, будто изучая.       Я чувствовала, как его язык касается ямочки между ключицами, как губы обводят контур плеча, как дыхание щекочет кожу. Каждое прикосновение отзывалось дрожью во всём теле. — Ты пахнешь океаном, — прошептал он куда-то в изгиб моей шеи. — И свободой.       Его руки скользнули по моей талии, оглаживая, согревая. Тонкая ткань белья не была преградой — я чувствовала жар его ладоней так, будто их вообще не существовало. — Можно? — спросил он, останавливаясь.       Я посмотрела в его глаза. В них не было насмешки. Только вопрос. Только желание — и готовность отступить, если я скажу "нет". — Да, — выдохнула я.

Бельё упало на пол.

      Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и перенёс на постель. Циновки мягко прогнулись под нашими телами.       Сукуна нависал сверху, опираясь на локти, и смотрел так, будто я была самым ценным сокровищем в его жизни. Его пальцы гладили мои волосы, отводили пряди с лица. — Если будет больно — скажи, — прошептал он. — Я остановлюсь. — Не останавливайся, — ответила я. — Только будь рядом.       Он улыбнулся — и это была самая нежная улыбка, какую я когда-либо видела на его лице.       А потом он начал.       Медленно. Осторожно. Будто я была хрупким стеклом, которое легко разбить. Его губы снова находили мою кожу — шея, плечи, грудь, живот. Каждое прикосновение зажигало искры под кожей.       Его пальцы скользнули между моих ног, и я вздрогнула от неожиданности — такого прикосновения я ещё не знала. Он гладил меня там, медленно и осторожно, пока моё тело не начало отвечать — расслабляться, раскрываться, увлажняться. — Хорошо, — прошептал он, чувствуя мою реакцию. — Ты готова.       Он приподнялся надо мной, и я почувствовала у входа то, чего никогда не чувствовала раньше — твёрдое, горячее, пульсирующее. Он медленно вошёл в меня, и я закусила губу до крови.       Боль пронзила низ живота — резкая, острая, но короткая. Сукуна замер, давая мне привыкнуть, давая моему телу принять его. Его лицо было напряжено — я видела, каких усилий ему стоило сдерживаться. — Смотри на меня, — прошептал он, и я подняла глаза.       В темноте его зрачки расширились, поглотив радужку. Он начал двигаться — медленно, плавно, давая мне почувствовать каждое движение. Боль уходила, сменяясь чем-то новым — тянущим, тёплым, почти приятным. — Хорошо? — спросил он, не прекращая. — Хорошо, — выдохнула я, и это было правдой.       Он ускорился совсем чуть-чуть, и я почувствовала, как внутри нарастает что-то странное — напряжение, которое требовало разрядки. Мои бёдра сами начали двигаться навстречу ему, ловя ритм. — Да, — выдохнул он, заметив это. — Давай, солнце. Не сдерживай себя.       Но когда первый стон вырвался из моей груди — громче, чем я ожидала — Сукуна мгновенно прижал ладонь к моим губам. — Тихо, — выдохнул он мне в ухо, не прекращая движений. — Во дворце тонкие стены. Нас услышат.       Я кивнула, прикусывая его ладонь, чтобы сдержать рвущиеся наружу звуки. Движения ускорились, стали глубже, напористее. Он больше не был осторожным — теперь в нём чувствовалась та самая дикая, опасная сила, о которой он говорил. — Смотри на меня, — снова приказал он, и я посмотрела.       Глаза в глаза. Каждый толчок, каждое движение — я видела всё в его расширенных зрачках. Видела, как ему хорошо. Видела, как хорошо ему делаю я.       Моё тело выгнулось дугой, когда волна наслаждения накрыла с головой. Я закричала бы, если бы не его ладонь. Вместо этого я впилась зубами в его пальцы, чувствуя солоноватый привкус крови.       Он кончил следом мне на живот — с глухим рычанием, уткнувшись лицом в моё плечо, чтобы заглушить звук.       Мы лежали, тяжело дыша. Я чувствовала, как его сердце колотится где-то рядом с моим, как пот смешивается на наших телах, как воздух в комнате стал густым и сладким.       Но прошло всего несколько минут — и я почувствовала, как он снова твердеет внутри меня. — Ещё, — выдохнул он мне в ухо. — Можно?       Вместо ответа я обвила его ногами, притягивая ближе.       Второй раз был другим. Быстрее. Жарче. Он уже не был так осторожен — двигался резче, глубже, и я кусала его плечо, чтобы не закричать. Он перевернул меня на живот, вошёл сзади — и это было совсем новое ощущение, пронзающее до самого нутра.       Его рука снова зажимала мой рот, а вторая сжимала бедро до синяков. Он брал меня жадно, почти зверино, и мне это нравилось. Нравилось чувствовать его силу, его власть надо мной — но не ту, что у Акэхито, а другую, добровольную, желанную. — Ещё, — выдохнула я, когда он кончил, обливая меня своим теплом.       Он усмехнулся и поцеловал в плечо.

***

      Третий раз случился после короткой передышки. Мы просто лежали, приходя в себя, гладили друг друга, целовали — медленно, лениво, смакуя. А потом я почувствовала, как его рука снова скользит по моему животу, ниже, и тело отозвалось само.       На этот раз он сел, усадил меня сверху. Я оказалась на его бёдрах, чувствуя, как он входит в меня под новым углом — глубоко, до самого предела. — Сама, — прошептал он. — Двигайся сама.       И я двигалась. Медленно сначала, неуверенно, потом быстрее, находя ритм, который нравился нам обоим. Он помогал — держал меня за бёдра, направлял, но основное делала я.       Стон вырвался сам — я не успела его сдержать. В панике я зажала рот ладонью, но было поздно — звук разнёсся по комнате. — Ничего, — выдохнул Сукуна, продолжая двигаться во мне. — Если кто услышит — подумают, что ты сама с собой. Наложницы иногда так делают.       Я фыркнула от неожиданности, но он был прав. Я снова зажала рот рукой и продолжила скакать на нём, чувствуя, как волна приближается снова.       Сукуна помогал мне — его руки на бёдрах сжимались всё сильнее, направляя, ускоряя. Я смотрела на него сверху вниз, на его разгорячённое лицо, на линии, что извивались на груди в такт дыханию, и чувствовала себя почти богиней. — Смотри на меня, — выдохнул он в который раз.       Я смотрела. И когда волна накрыла, я утонула в его глазах.       Лунный свет падал прямо на нас.       И тогда я увидела.       Татуировки.       Я знала, что они у него есть — видела краем глаза раньше, на берегу, на корабле . Но сейчас, в этом серебряном свете, они открылись мне полностью.       Чёрные линии обвивали его грудь, перетекали на плечи, спускались к животу. Они дышали вместе с ним — вздымались и опускались в такт дыханию.       Я провела пальцами по ближайшей — от начала и до конца, по изгибу его тела. — Красиво, — выдохнула я. Сукуна усмехнулся, не открывая глаз: — Это не для красоты. — А для чего? — Для силы. — Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня снизу вверх.       Я посмотрела на него. На эти чёрные линии, покрывающие его тело. На шрамы, что проглядывали между ними. На усталое, но спокойное лицо. — Тебе тяжело? — спросила тихо. — Иногда, — признался он. — А сейчас? — я наклонилась ближе, вглядываясь в его глаза.       Сукуна вдруг улыбнулся — той самой редкой, почти нежной улыбкой: — Впервые за долгое время нет.       Я не знала, что на это ответить. Вместо слов я наклонилась и поцеловала его.       Поцелуй быстро перерос в нечто большее. Я чувствовала, как подо мной снова твердеет его плоть, как его руки сжимают мои бёдра. — Ещё, — выдохнула я ему в губы. — Хочу ещё.       Он усмехнулся и помог мне приподняться, направляя внутрь себя.       Я застонала, когда он вошёл — глубоко, сразу до предела. Сидя сверху, я контролировала ритм, глубину, скорость. Я двигалась на нём, чувствуя, как его руки сжимают мои бёдра почти до боли, направляя, помогая.       Стон вырвался сам — громкий, отчаянный. Я в панике зажала рот обеими ладонями, но Сукуна убрал их. — Не надо, — выдохнул он. — Я помогу.       Он сел рывком, прижимая меня к себе, и сам зажал мой рот своей ладонью. Вторая рука продолжала сжимать бедро, направляя движения. — Давай, — прошептал он мне в ухо, двигаясь во мне снизу. — Не сдерживайся. Я держу.       И я не сдерживалась. Я скакала на нём, кусала его ладонь, мычала в неё, чувствуя, как волны наслаждения накатывают одна за другой. Он двигался во мне резко, глубоко, идеально попадая в ритм. — Смотри на меня, — приказал он, и я посмотрела.       В его глазах горел огонь — дикий, первобытный, прекрасный. Он смотрел на меня так, будто я была самым желанным зрелищем в его жизни.       Я кончила с тихим всхлипом в его ладонь, чувствуя, как он изливается, с рычанием уткнувшись в моё плечо.       Мы замерли, тяжело дыша, мокрые от пота, соединённые так тесно, как только могут быть соединены двое.       Наконец он отпустил мой рот и откинулся на спину, увлекая меня за собой. Я снова оказалась на его груди, щекой к линии.       Луна светила в окно. За стенами было тихо. — Останься до утра, — попросила я. — Не могу, — его рука гладила мои волосы. — Если узнают — нам конец. — Знаю. — Я вздохнула. — Тогда я убью всех.       Повисла тишина. Через пару секунд раздался тихий смех Сукуны. — Было бы славно.       Мы лежали в тишине. Я слушала его сердце, чувствовала, как его пальцы перебирают мои пряди. — Спасибо, — прошептала я в его кожу. — За что? — За то, что выбрал меня. За то, что был нежным. За то, что... — я запнулась. — За то, что я почувствовала себя человеком. А не вещью. Он долго молчал. Потом его рука сжала моё плечо крепче. — Ты не вещь, Иори, — сказал он твёрдо. — Ты самое живое, что есть в этом проклятом дворце. И я сделаю всё, чтобы ты осталась такой.       Я улыбнулась, закрывая глаза.       Впервые за долгое время я уснула спокойно и сладко.

***

Несколько дней ранее.

Императорский дворец. Коридор «Лунных врат». Ночь.

      Длинная галерея из полированного темного дерева тонула в маслянистом свете бумажных фонарей. За резными колоннами шумел сад, но здесь, внутри, воздух был плотным, как старая кровь.       Сукуна шел чуть впереди. Его огромная фигура отбрасывала на циновки тяжелую, звериную тень. Он был одет просто — темное кимоно, широкие рукава, перехваченные у запястий, — но в каждом его движении сквозила уверенность существа, которому не нужно доказывать свою силу. Акэхито, младший, держался на полшага сзади. Его белые одежды Императора были расшиты золотыми драконами, но на фоне брата он казался не властителем, а избалованным юношей, примеряющим чужую корону. — Ты слишком мягок с казначеями, Акэхито, — голос Сукуны звучал низко, раскатисто, перекрывая шелест бамбука за стенами. — Они почувствовали слабину. Завтра же прикажи отрубить палец тому, кто первым поднимет взгляд. — Это варварство, брат. Их нужно убеждать. Управление страной — это искусство баланса. — Баланс, — Сукуна усмехнулся, не оборачиваясь. — Баланс — это когда ты держишь меч у горла ровно настолько, чтобы человек дышал, но не смел глотать. Твои «искусства» приведут к тому, что они начнут торговать твоим же троном.       Акэхито стиснул зубы. Он ненавидел этот тон — снисходительный, как у взрослого, который разговаривает с нашкодившим щенком. — Я Император, — напомнил он, хотя голос дрогнул. — И я сам решаю, как наказывать и кого миловать. — Император, который боится спать без охраны, — парировал Сукуна, останавливаясь. Он развернулся, и Акэхито инстинктивно отшатнулся, но сразу же взял себя в руки, ненавидя себя за эту слабость.       Повисла тишина. Сукуна внимательно посмотрел на брата, и его красные глаза сузились. — К слову об управлении, — медленно проговорил он, словно пробуя слова на вкус. — Как там поживает моя... гостья? Иори?       Акэхито напрягся. Это было едва заметно — чуть шире расставленные ноги, чуть сжатые кулаки в рукавах. Но Сукуна видел всё. — Она при дворе. Обучается этикету, — сухо ответил Акэхито. — Ты привез её из Китая, как диковинную вещь, но она должна приносить пользу. — Пользу? — Сукуна наклонил голову. В его тоне появилось что-то новое — опасное любопытство хищника, учуявшего запах крови под шкурой сородича. — И какую же пользу, по-твоему, должна приносить шестнадцатилетняя девчонка с техникой Шести Глаз?       Акэхито промолчал, но этого молчания оказалось достаточно. — Ах, — выдохнул Сукуна. В его голосе не было удивления. Было лишь горькое, тяжелое понимание. — Всё еще играешь в династии. Решил, что если она родит тебе ребенка, то ты, наконец, почувствуешь себя настоящим императором? — Она — дочь властного человека! Её кровь — это кровь бога! — выкрикнул Акэхито, и его лицо исказилось гримасой уязвленной гордости. — Союз с ней укрепит мою власть, а наследник унаследует и Шесть Глаз, и право на трон! — Изнасиловав её, ты хочешь получить наследника? — спокойно уточнил Сукуна.       Акэхито побледнел, но не от страха — от бешенства. — Не смей называть это так! Она моя подданная! Её долг — подчиняться! — Её долг — выжить, — Сукуна шагнул вперед, заслоняя собой свет. — Эта девочка видела смерть родителей. Ее страна сгорела. Она прошла через боль и кровь. Но знаешь что, Акэхито? Её душа — это тонкая, закаленная сталь. Она не сломалась там. Но ты, со своим «долгом», умудришься сделать её мертвой при живой. — Ты слишком много о ней заботишься, — прошипел Акэхито. — Забыл, кто ты? Ты, лишенный проклятой энергии? Ты всего лишь солдат. А я — маг. Император. — Я привез её сюда, чтобы она была свободна, — слова Сукуны прозвучали как удар хлыста. — Она — не твоя вещь, не инкубатор и не способ укрепить твоё ничтожное эго. — Свобода? — Акэхито рассмеялся, и смех этот был полон истерики. — О чём ты говоришь? Женщины рождены для этого! Если у неё не будет детей, она завянет! Станет пустой и холодной! — Если у неё не будет свободы, она завянет, — возразил Сукуна. — Ты запрешь её в клетке, начнешь ломать, и останется лишь красивая кукла. Холодная, как зимний камень. Без огня. Без жизни. И ты, даже обладая всей своей магией, не сможешь заставить её полюбить это дитя, которое ты хочешь в неё вложить силой. Ты вырастишь монстра или труп. Впрочем, для тебя они, наверное, одно и то же. — Замолчи! — Акэхито взбесился. Его глаза вспыхнули фиолетовым. Он больше не контролировал себя. — Я — Император! Я имею право на всё! На неё, на трон, на жизнь! А ты — ничтожество без силы!       Сукуна не успел ответить. Акэхито выбросил руку вперед, и воздух между ними сгустился, превратившись в «Тиски Безмолвия» — невидимые пласты пространства, которые сдавили брата, стремясь раздавить кости.       Сукуна даже не вздрогнул. Он уперся плечами в магию, и по его жилам прошла стальная дрожь напряжения. У него не было проклятой энергии, но было тело, кованное в тысячах битв. С хрустом, похожим на треск льда, он разорвал хватку техники, шагнув вперед.       Акэхито, отступая, начал плести новое заклинание. Пальцы его двигались в сложной печати. — Техника: Зеркальный Сад Иллюзий!       Пространство вокруг Сукуны взорвалось тысячами осколков. В каждом отражался он сам, но искаженный — слабый, боящийся, умирающий. Со всех сторон на него навалились чужие страхи, чужие сомнения, призванные сломить волю.       Сукуна замер. На мгновение. Акэхито уже готовил третий удар — «Копье Очищения» — сгусток чистой магической энергии, способный пробить любую плоть.       Но Сукуна просто закрыл глаза. Он не стал бороться с иллюзиями. Он проигнорировал их. С ревом, больше похожим на рык пробудившегося древнего зверя, он рванул вперед, круша ментальные конструкции голыми руками. Осколки впивались в кожу, но он не чувствовал боли.       Акэхито выпустил «Копье». Сукуна ушел в сторону, и золотой луч лишь опалил плечо, оставив дымящуюся рану. В следующее мгновение брат оказался перед Императором.       Мощный удар ногой пришелся по руке, всё еще держащей печать. Раздался сухой треск кости. Акэхито вскрикнул и отлетел к стене, расколов деревянную панель. Сукуна навис над ним. Без техник, без магии. Просто огромная, разъяренная туша мышц и воли. Кровь текла по его руке, капая на белоснежные одежды Императора. — Ты... ты посмел... — прохрипел Акэхито, глядя на брата снизу вверх с ненавистью и настоящим, животным ужасом.       Сукуна наклонился, схватил брата за ворот и приподнял, заставляя смотреть в глаза. — Запомни, — прорычал он, и в его голосе не было ни капли братской любви, только холодная, безжалостная власть. — Иори видела смерть. Она выросла в огне. И, будь у неё проклятая энергия, её Шесть Глаз испепелили бы тебя быстрее, чем ты успел бы моргнуть. Она сильнее тебя. Не физически — духом. И если ты попытаешься приблизиться к ней снова со своим «долгом» и «наследником», я не сломаю тебе руку. Я вырву твой позвоночник через рот и сделаю из него трон для неё.       Он отшвырнул Акэхито, как куклу. Император сполз на пол, сжимая сломанную руку, трясясь от боли и унижения.       Сукуна выпрямился, поправил порванное кимоно и, не оглядываясь, пошел прочь по коридору. Его шаги были тяжелыми, но ровными.