То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Какое-то время мы ещё побыли на полигоне. Просто были вдвоём, отложив все тренировки и контроль. Сукуна сидел на разбитом камне, я — у его ног, положив голову ему на колено. Он перебирал мои волосы — жесткие, спутанные после бессонной ночи, — и молчал. Я тоже молчала.       Между нами не было нужды в словах — только тишина, тяжелая, но не давящая, а какая-то... защитная. Будто за этим разрушенным павильоном не существовало больше ничего. Ни дворца, ни императора, ни того, что случилось. Только мы.       Но на душе нарастала непонятная тревога. Она копилась где-то в солнечном сплетении, тугой, холодной каплей, которая с каждым часом становилась тяжелее. Вида я не подавала. Дышала ровно, смотрела спокойно, иногда даже улыбалась чему-то, что он говорил. Но внутри всё сжималось, как пружина перед выстрелом.       Ближе к пяти утра, когда небо на востоке начало светлеть, я вернулась в свою комнату. Разделась, легла, закрыла глаза. И не смогла сомкнуть их больше ни на минуту.       Тревога не давала покоя. Она ползала под кожей, заставляла сердце биться чаще, чем нужно, заставляла прислушиваться к каждому шороху за стенами. Я лежала часа четыре, глядя в потолок, перебирая в голове сотни мыслей, которые не складывались в одну. А потом не выдержала.       Накинула верхнее кимоно, запахнулась поплотнее и вышла во двор.       Воздух был свежим, но неспокойным. С самого утра во дворце царила какая-то лихорадочная суета — слуги сновали туда-сюда с охапками ткани и свертками, гонцы пробегали, не поднимая глаз, стражники стояли не в обычных позах, а напряжённо, с руками на рукоятях мечей. Что-то назревало. Я чувствовала это каждой клеткой.       В одной из галерей я столкнулась с Акэхито.       Он шёл в сопровождении двух телохранителей, быстрым, резким шагом, и я заметила это сразу — его правая рука была перемотана. Белая ткань обматывала кисть и уходила под рукав, и на ней проступало свежее, ещё не засохшее пятно крови. Я удивилась, но не стала придавать этому значения. Возможно, неудачно упал с лошади. Возможно, порезался о собственный меч. Я отвела взгляд и сделала шаг в сторону, пропуская его.       Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня. И только когда его фигура скрылась за поворотом, я позволила себе выдохнуть.       А потом из ниоткуда появился Сукуна.       Он вышел из-за колонны так внезапно, что я вздрогнула. Он был в полном облачении — тяжёлые доспехи, плащ, закреплённый на плечах, меч у пояса. Его лицо было жёстким, собранным, и в нём не осталось и следа того человека, который час назад перебирал мои волосы на разрушенном полигоне. — Иори, — он остановился напротив, и его голос был низким, напряжённым. — Возвращайся в комнату. — Что происходит? — я посмотрела ему в глаза и увидела там то, что уже начала подозревать. — Начинается война, — сказал он. — Армия пограничных княжеств перешла границу три дня назад. Разведчики доложили — они уже на подступах к восточным провинциям.       Моё сердце пропустило удар. Война. Назрел конфликт, который тлел годами, и теперь он выплеснется наружу кровавой, беспощадной бойней. И ужасное предчувствие, которое не покидало меня с самого утра, вдруг обрело форму, став тяжёлым, как камень. — Возвращайся в комнату, — повторил Сукуна, но я уже не слушала.       Я закрыла глаза. И открыла Шесть глаз.       Мир взорвался информацией.       Потоки проклятой энергии, которые я обычно не видела, чтобы сохранить рассудок, хлынули в сознание, выстраиваясь в сложнейшие структуры причин и следствий. Я видела всё: армию, растянувшуюся на сотни ри вдоль восточной границы, их знамёна, их оружие, их намерения, спрессованные в плотные сгустки ненависти и алчности. Видела наших воинов, которые только начинали собираться — их страх, их решимость, их неопытность. Видела линии судьбы, которые тянулись от каждого человека в разные стороны, переплетаясь и расходясь.       Война затянется на полгода. А то и больше. Сейчас начнутся массовые сборы — я видела, как по провинциям разлетаются гонцы с приказами о мобилизации, как поднимаются деревни, как отцы прощаются с жёнами и детьми. Сукуна будет при армии всё это время. Я видела его — одетого, готового, стоящего во главе полков с таким лицом, с каким он привык встречать любую угрозу: без страха, без сомнений, с одной лишь жаждой победы.       А потом я увидела дальше.       Изображения хлынули потоком, и я не могла их остановить. Сукуна в бою — его меч, его сила, его проклятая энергия, которую он всё ещё учился контролировать. Я видела, как он падает на колени под натиском врага, как кровь заливает его доспехи, как вражеский клинок входит в плечо... Нет. Я сжала зубы, заставляя себя смотреть дальше. Он не умрёт. Я знала это. Он вставал. Снова и снова. Его проклятая энергия росла с каждым боем, закалялась, как клинок в горниле. Я видела, как его техники становятся смертоноснее, быстрее, неостановимее. К концу войны он станет сильнее, чем кто-либо мог представить. Настолько сильным, что невозможно будет поверить, что когда-то он был обычным человеком без капли проклятой энергии.       Но цена...       Я вынырнула из видения так резко, что у меня закружилась голова. Перед глазами поплыли тёмные круги, к горлу подступила тошнота. Я пошатнулась, и Сукуна мгновенно подхватил меня под локоть. — Иори, — его голос донёсся словно сквозь вату. — Что ты сделала? Ты использовала Шесть глаз? Детя божье, ты же знаешь, что тебе нельзя. — Всё в порядке, — я отстранилась, заставляя себя стоять прямо. — Я в порядке.       Он смотрел на меня с тревогой, которую пытался скрыть, но я видела её. Видела всё сейчас — каждую эмоцию, каждую мысль, почти каждое биение его сердца. Шесть глаз ещё не до конца закрылись, и мир был слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим. — Возвращайся в комнату, — повторил он, мягко, но настойчиво.       Я кивнула и развернулась, но уже на полпути к себе знала, что не смогу просто сидеть и ждать.       Я вернулась в комнату и закрыла за собой дверь. Села на край постели — той самой, с которой я недавно смотрела в потолок мёртвыми глазами, — и заставила себя дышать. Вдох. Выдох. Шесть глаз медленно закрывались, возвращая мир в привычные, спокойные очертания.       Я ждала. Часы тянулись медленно, как патока. Я слышала, как за стенами кипит подготовка — топот сапог, крики распоряжений, ржание лошадей. Всё это накатывало волнами, и каждая волна отдавалась в груди тупой, ноющей болью.       К вечеру суета немного утихла. Армия ещё не выступила — сборы займут как минимум сутки, — но основная масса распоряжений была отдана. Я дождалась, когда солнце сядет и двор погрузится в тот особенный, предночной полумрак, когда тени становятся длинными, а стража меняется.       Я скинула с себя женское кимоно и натянула мужскую одежду — тёмную, неприметную, которую раздобыла ещё несколько недель назад в комнате Сукуны, предчувствуя, что она может пригодиться. Широкие штаны, куртка с высоким воротом. Грудь я стянула настолько туго, насколько могла — полосками плотной ткани, которые перехватывали дыхание и заставляли рёбра ныть, но силуэт становился плоским, почти мальчишеским. Волосы я собрала под толстую шапку, а лицо закрыла тканью, оставив только глаза. Получилось что-то вроде хиджаба — в этом полумраке никто не разглядит, кто идёт. Просто один из гонцов, один из помощников, один из тех, кто всегда снуёт вокруг военного штаба. Я выскользнула из комнаты и двинулась к западному крылу, где разместился Сукуна со своими людьми. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги были твёрдыми, уверенными. Я знала, что делаю. Мне было всё равно, что он не один — что там его офицеры, советники, гонцы. Мне нужно было его увидеть. Нужно было сказать то, что я могла сказать только сейчас, перед тем, как он уйдёт на эту войну.       В коридорах было многолюдно. Офицеры сновали с картами и свитками, слуги тащили ящики с припасами, у входа в главный зал стояла стража. Я опустила голову, замедляя шаг, и прошла мимо них, стараясь не привлекать внимания. Никто не остановил меня.       У дверей в личные покои Сукуны стояли двое его ближних. Они узнали меня — я поняла это по тому, как напряглись их плечи, как переглянулись, но ничего не сказали. Они одни из тех, кому Сукуна, так сказать, мог довериться. Эти ребята работали исключительно на него, не разглашая никому и ничего, что происходило у их господина. Они знали, какая цена будет за сказанное лишнее одно слово. Один из них шагнул вперёд, тихо: — Господин занят. Сейчас с ним советники. — Я подожду, — ответила я так же тихо, и в моём голосе, искажённом тканью, прозвучало что-то такое, что заставило их отступить.       Я встала у стены, прислонившись спиной к холодному камню, и замерла. Внутри всё кипело, но снаружи я была спокойна, как лёд.       Прошло, наверное, около часа. Дверь наконец открылась, и из неё вышли трое мужчин в военной форме — усталые, сосредоточенные, с картами под мышками. Они скользнули по мне равнодушным взглядом — просто фигура в тени, просто один из многих — и растворились в коридоре.       Сукуна остался внутри. Я шагнула к двери, и стражники расступились, пропуская меня.       Он сидел за столом, заваленным свитками, и растирал пальцами переносицу — жест, который я видела у него нечасто. Усталость проступила на его лице резкими тенями, но когда дверь скрипнула, он поднял голову, и в его глазах мгновенно включилась та самая, хищная настороженность. — Я же сказал, чтобы меня не беспоко... — начал он, но замолчал, узнав меня.       Даже в мужской одежде, с закрытым лицом, я была узнаваема для него. Он откинулся на спинку стула, и что-то в его лице изменилось — напряжение не ушло, но стало другим, более живым. — Детя Божье — его голос был низким, хрипловатым после долгих распоряжений. — Что случилось?       Я сняла ткань с лица, стянула шапку, и волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной. — Я должна кое-что сказать тебе, — я подошла к столу, перешагивая через свёрнутые карты. — До того, как ты уйдёшь.       Он смотрел на меня внимательно, изучающе, и я видела, как его взгляд скользит по мужской одежде, по туго стянутой груди, по лицу, бледному в свете масляных ламп. — Говори, — он отодвинул свитки, освобождая место на столе.       Я не села. Я встала напротив, опершись руками о столешницу, и посмотрела ему прямо в глаза. — Твоя проклятая энергия, — начала я. — Она будет расти во время войны. Быстрее, чем ты ожидаешь. Каждый бой будет закалять её, как клинок. Но есть одна вещь, которую ты должен помнить.       Он молчал, слушая. — Не пытайся её сдерживать, — сказала я. — Когда ты в бою, позволь ей течь. Не направляй — она сама знает, куда ударить. Твоя сила сейчас как... как молодая лошадь. Если ты будешь слишком сильно натягивать поводья, она взбрыкнёт. Дай ей волю, но держи направление. Ты понял? — Дай волю, но держи направление, — повторил он, и уголок его губ дёрнулся вверх. — Противоречиво. — Это искусство, — я не улыбнулась. — Ты поймёшь, когда окажешься в гуще. Не трать энергию на мелкие удары — копи для решающих моментов. Если враг окружит тебя, не пытайся отбиваться от каждого. Выпусти волну. Она разойдётся сама, как круги по воде.       Сукуна поднялся из-за стола. Он был выше меня, даже когда я стояла прямо, и сейчас, в доспехах, с этим жёстким, собранным лицом, он казался огромным. Но глаза... глаза были тёплыми. — Ты боишься за меня, — сказал он, и это было утверждением, не вопросом. — Я использовала Шесть глаз сегодня утром, — я не стала отрицать. — Я видела войну. Видела тебя. — И что ты увидела? — Что ты выживешь, — я помолчала. — Что ты станешь сильнее, чем любой, кто когда-либо владел проклятой энергией. Что враги будут бояться одного твоего имени. — Это звучит как хорошие новости, — он сделал шаг ко мне. — Я не закончила, — я подняла руку, останавливая его. — Я видела, как ты теряешь контроль. Трижды. В первый раз — когда враг ранит тебя в плечо. Во второй — когда падут твои ближайшие соратники. В третий...       Я замолчала, потому что не хотела говорить о третьем. В третий раз он терял контроль, потому что получил известие из столицы. Какое — Шесть глаз не показали, но я знала. Знала, что этот удар будет предназначен для меня. — В третий раз ты придёшь в ярость, — сказала я вместо этого. — И если ты не научишься её контролировать, ты уничтожишь не только врагов, но и своих.       Сукуна смотрел на меня тяжело, долго. Потом его рука поднялась, и пальцы коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову выше. — Ты поэтому пришла? — спросил он. — Чтобы прочитать мне наставления? — Я пришла, потому что не знаю, когда увижу тебя в следующий раз, — ответила я честно. — И потому что...       Я не договорила. Он шагнул ко мне и закрыл рот поцелуем — не нежным, не осторожным, а жадным, глубоким, как глоток воды после долгой жажды. Я вцепилась в его доспехи, чувствуя, как холодный металл врезается в ладони, как его язык скользит по моей нижней губе, требуя, беря, заставляя забыть обо всём.       Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. — Иди за мной, — сказал он, беря меня за руку.       Он не спрашивал. Он повёл меня через комнату, к потайной двери, которую я раньше не замечала — она сливалась со стеной, и только знание Сукуны позволяло найти скрытую защёлку. Дверь бесшумно отворилась, открывая узкий коридор, в конце которого горел тусклый свет.       Мы прошли по коридору, и он привёл меня в небольшую комнату — спальню, отдельную от его рабочего кабинета. Здесь было тихо. Тяжёлые шторы заглушали звуки снаружи, на низком столике горела одна лампа, отбрасывая тёплые, уютные тени. Постель была застелена тёмным шёлком, и в этой комнате не было ничего лишнего — только необходимая мебель и тишина.       Сукуна остановился у кровати, повернулся ко мне. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня — жёсткие скулы, твёрдая линия рта, глаза, которые смотрели на меня так, словно я была единственным, что имело значение в этом мире. — Раздевайся, — сказал он. Не приказ — просьба, облечённая в привычную для него форму.       Я не двигалась. Не потому, что боялась или сомневалась. Просто... после того, что я увидела, я не знала, смогу ли. Смогу ли снова чувствовать чьи-то руки на своём теле, не сжимаясь в комок. Смогу ли открыться, не ожидая боли.       Сукуна, кажется, понял это раньше, чем я успела сказать. Он подошёл ко мне медленно, давая время отступить, и его руки легли на мои плечи — осторожно, почти невесомо. — Я не буду делать ничего, чего ты не захочешь, — сказал он тихо. — Мы можем просто лечь. Можем говорить. Можем молчать. Ты решаешь.       Я посмотрела на его руки — сильные, шершавые, с въевшейся в кожу грязью полигонов и кровью врагов. Эти руки могли убить. Но сейчас они дрожали, едва заметно, сдерживая себя, чтобы не сделать мне больно. — Я хочу, — сказала я, и мой голос был твёрже, чем я ожидала. — Я хочу чувствовать тебя.       Его глаза потемнели, и он медленно, очень медленно, начал расстёгивать мою куртку. Пуговица за пуговицей, не торопясь, давая мне время остановить его, если я передумаю. Я не останавливала. Я смотрела на его пальцы, на то, как они справляются с грубой мужской одеждой, и чувствовала, как внутри отпускает что-то, что было сжато в тугой узел все эти дни.       Когда куртка упала на пол, под ней оказались тугие полосы ткани, которыми я стянула грудь. Сукуна посмотрел на них, и на его лице промелькнуло что-то — то ли досада, то ли сочувствие. — Это должно быть больно, — сказал он, касаясь края повязки. — Терпимо, не первый раз — ответила я. — Помоги снять.       Он аккуратно, стараясь не задеть кожу, начал разматывать ткань. Полоса за полосой, слой за слоем. Когда последний кусок упал на пол, я сделала глубокий вдох — первый полный вдох за весь вечер — и почувствовала, как воздух врывается в лёгкие, освобождённый от тисков.       Сукуна смотрел на меня. На бледную кожу, на следы, которые оставила тугая ткань, на то, как тяжело вздымается грудь. Но в его взгляде не было похоти — там было что-то другое. Благоговение? Я не знала. Но это заставило меня покраснеть. — Еще раз убеждаюсь, что тебе одежда не нужна, чтобы быть красивой, — сказал он просто, и в этой простоте было больше, чем в любых громких словах.       Он наклонился и поцеловал меня снова — медленно, изучающе, словно пытался запомнить вкус, запах, ощущение моих губ. Его руки скользнули по талии, по бёдрам, стягивая широкие штаны, и я помогла ему, шагнув вперёд, ближе, теснее, чтобы чувствовать жар его тела даже через доспехи. — Сними это, — я коснулась его нагрудника. — Я хочу чувствовать тебя. Не железо.       Он усмехнулся — коротко, уголком рта — и начал стягивать доспехи. Они падали на пол с глухим стуком, один за другим, и вместе с ними падала его броня — не только металлическая. Та броня, которую он носил всегда, перед всеми, даже передо мной иногда. С каждым снятым элементом он становился ближе, настоящее, просто мужчиной, а не военачальником, не тем, кого боятся армии.       Когда последний кусок металла упал на пол, он остался в простой тёмной рубахе, и я прижалась к нему, чувствуя ткань, под которой билось его сердце — быстро, громко, в такт моему.       Он подхватил меня, и я обвила его ногами, чувствуя, как его руки держат меня — крепко, уверенно, но осторожно. Он опустил меня на постель, и шёлк был прохладным под спиной, а его тело — горячим сверху. Он навис надо мной, опираясь на локти, чтобы не давить своим весом, и смотрел в мои глаза долго, так долго, что я начала задыхаться от этого взгляда. — Я никуда не ухожу, — сказал он, проводя пальцами по моей щеке, по шее, по ключице, по груди. — Я здесь. С тобой. Только ты.       Я закрыла глаза и позволила его рукам делать то, что они хотели. Они скользили по моему телу медленно, изучающе, находя места, которые заставляли меня выгибаться, тихо вздыхать, вцепляться пальцами в его рубаху. Он целовал меня — в губы, в шею, в ложбинку между грудью, и каждое прикосновение его губ стирало что-то из прошлого, заменяя чем-то новым, тёплым, живым.       Когда он вошёл в меня, я замерла на мгновение — тело как будто ощутило ту боль, которую я получу в будущем, помнило насилие, помнило чужое, враждебное вторжение. Но это было не то. Это был Сукуна. Медленный, осторожный, внимательный к каждому моему движению, к каждому вздоху. Он двигался плавно, давая мне время привыкнуть, время поверить, что на этот раз всё иначе. — Смотри на меня, — попросил он, и я открыла глаза.       В тусклом свете лампы его лицо было совсем близко. Пот на лбу, сжатые зубы — он сдерживал себя, я знала это. Он хотел большего, быстрее, сильнее, но не позволял себе, потому что боялся напугать. Я видела это в его глазах — желание, почти животное, и контроль, железный, нечеловеческий.       Я обвила его шею руками и притянула к себе. — Не сдерживайся, — прошептала ему в губы. — Я не сломаюсь.       Он замер на секунду, всматриваясь в мои глаза, проверяя, правда ли это. А потом что-то в нём сломалось — или, наоборот, встало на место. Его движения стали глубже, увереннее, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как он наполняет меня собой.       Это было не нежно. Это было по-другому. Это было как буря, в которой я не боялась разбиться, потому что знала — он поймает. Как океан, в котором можно утонуть, но не страшно, потому что он дышит с тобой в такт. Я потеряла счёт времени, потеряла себя, потеряла всё, что было до этого момента, и осталась только я и он — двое, которые нашли друг друга в этом жестоком мире.       Когда волна накрыла нас обоих, я вскрикнула — не от боли, а от того, что внутри разорвалось что-то, что держало меня в плену все эти дни. Сукуна замер, прижимаясь лбом к моему лбу, тяжело дыша, и я чувствовала, как его сердце колотится в такт моему.       Мы лежали так долго. Он не убирал руки с моей талии, не отстранялся, и я была благодарна ему за это — за то, что он оставался внутри, не оставляя места пустоте.       Когда дыхание выровнялось, я провела пальцами по его спине, чувствуя шрамы под пальцами — старые, новые, все, которые он получил в битвах. — Сукуна, — позвала я тихо. — Ммм? — он не поднял головы, уткнувшись носом в мои волосы. — Точно ли ты доверяешь мне?       Он замер. Медленно поднял голову, и в его глазах я увидела вопрос. — С чего вдруг? — спросил он.       Я отвела взгляд, глядя куда-то в сторону, на стену, на тени, которые плясали от лампы. — Я собираюсь сделать то, что может изменить всё, — сказала я тихо. — То, что может сломать императора. Но для этого мне нужно, чтобы ты... чтобы ты не отвернулся от меня после того, что я сделаю.       Он молчал. Я чувствовала, как его тело напряглось, как мышцы под моими пальцами стали жёсткими. — Что ты задумала? — его голос был низким, опасным. — Я не могу сказать, — я покачала головой. — Не сейчас. Потому что если ты узнаешь, ты попытаешься меня остановить. Или сделаешь это сам. А так... так должно быть. Так будет правильно.       Он сел на постели, увлекая меня за собой. Его руки легли на мои плечи, и он смотрел на меня так пристально, что мне захотелось опустить глаза. — Дорогая, — сказал он, и в его голосе не было гнева. Там была какая-то странная, тяжёлая решимость. — Я уже сказал тебе однажды: я выбираю тебя. И я выбираю доверие. Но я хочу знать одну вещь. — Какую? — То, что ты собираешься сделать... это причинит тебе боль?       Я помолчала. Потом медленно кивнула. Я не видела, но чувствовала внутри. Я не знала, что буду делать, но было такое ощущение, что этот план придет сам, когда он уже выйдет за дворцовые вороты. — Возможно, — сказала я. — Но это боль, которую я выбираю сама. Не ту, которую мне навязывают. И это... это меняет всё.       Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала бояться его ответа. А потом он притянул меня к себе и обнял — крепко, почти до боли, как будто хотел защитить от всего мира, включая меня саму. — Я не отвернусь, — сказал он в мои волосы. — Что бы ты ни сделала. Но если ты решишь, что не можешь нести это одна... я рядом.       Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Позволила себе утонуть в этом обещании, в тепле его рук, в тишине этой комнаты, которая на несколько часов стала нашим убежищем от всего мира.       За стенами готовилась война. За стенами ждал император со своей перемотанной рукой и тёмными планами. За стенами время текло к чему-то неизбежному, к тому, что я уже видела Шестью глазами, но не могла остановить.       Но сейчас, в эту минуту, был только он. И я. И то, что между нами, что было сильнее любой проклятой энергии, сильнее любой войны, сильнее даже самой судьбы.       Я верила в это. Я должна была верить.