То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Утро пришло неожиданно — не рассветом, не первыми лучами солнца, а тихим, серым предчувствием. Я не заметила, как сомкнула глаза, и открыла их только тогда, когда почувствовала, что рядом пусто.       Сукуна стоял у окна, спиной ко мне. Он уже был в доспехах — тяжёлых, тёмных, с алыми вставками на наплечниках. Волосы были все также растрепаны, меч у пояса, плащ перекинут через одно плечо. Он смотрел куда-то в окно, на двор, который уже наполнился движением, голосами, топотом сотен ног. Армия готовилась к выступлению.       Я села на постели, прижимая к груди простыню. Тело ныло — но это была хорошая боль, та, которая напоминала о том, что я жива, что чувствую, что могу чувствовать. На коже ещё оставалось тепло его рук, на губах — вкус его поцелуев. И внутри, глубоко, там, где жила та часть меня, которую он забрал и которая теперь пульсировала в его венах, — там было тихо. Спокойно. — Ты уже не спишь, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, сонно.       Он обернулся. В свете утра, пробивающемся сквозь плотные шторы, его лицо казалось вырезанным из камня — жёсткое, сосредоточенное, как и вчера. Но глаза, когда они встретились с моими, стали мягче. Только на мгновение. — Через час выступаем, — сказал он, и в его голосе не было сожаления. Только констатация факта. — Я хотел уйти, пока ты спишь. — Чтобы не прощаться? — я усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем я хотела показать.       Он промолчал. Подошёл к постели, сел на край, и я почувствовала, как его рука находит мою под простынёй, сжимает пальцы. — Я не умею прощаться, — сказал он. — Всегда считал, что это пустая трата времени. Если человек должен уйти — он уходит. Если должен вернуться — возвращается. Слова ничего не меняют. — А сейчас? — я посмотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и болезненное одновременно.       Он помолчал. Потом поднёс мою руку к губам и поцеловал кончики пальцев — медленно, по одному, не торопясь. — Сейчас я понимаю, почему люди их придумали, — сказал он, и в его голосе проскользнуло что-то, чего я не слышала раньше. Не слабость. Что-то другое. Может быть, то, что он сам не умел называть.       Я не стала тянуть. Не стала просить остаться, не стала говорить, что боюсь. Всё это было, и он знал. Вместо этого я потянулась к нему и поцеловала — коротко, крепко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. — Возвращайся, — сказала я, когда отстранилась. — Живым. Целым. Понял? — Я всегда возвращаюсь, — уголок его губ дёрнулся вверх, но улыбка не получилась. Слишком много было в ней того, что пряталось за маской уверенности.       Он встал. На секунду замер, глядя на меня сверху вниз — растрёпанную, в чужой рубахе (его рубахе, я только сейчас заметила, что он надел на меня свою), с тёмными кругами под глазами и следами его рук на ключицах. — Береги себя, дитя божье, — сказал он. И это прозвучало не как просьба. Как приказ. Тот, который он не имел права отдавать, но отдавал, потому что не мог иначе.       Я кивнула. Он развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась с глухим, окончательным звуком.

Я осталась одна.

***

      День тянулся медленно. Я вернулась в свою комнату, переоделась, привела себя в порядок. Служанка принесла завтрак — я заставила себя съесть немного риса и выпить чаю, хотя каждый кусок вставал поперёк горла. Потом сидела у окна, глядя, как во дворе выстраиваются полки, как развеваются знамёна, как Сукуна — маленькая фигурка в тяжёлых доспехах — садится на коня и выезжает во главе армии.       Я смотрела, как ворота открываются, как колонны одна за другой уходят вдаль, как пыль поднимается над дорогой, скрывая их. И когда последний всадник скрылся за горизонтом, я позволила себе выдохнуть.       Теперь осталось только ждать.       Но ждать без дела я не умела.       В следующие дни я погрузилась в то, что всегда помогало мне держать себя в руках — в планирование. Я знала, что Акэхито не успокоится. Его перемотанная рука, его взгляд, который он бросил на меня в галерее — всё это говорило о том, что он что-то задумал. И теперь, когда Сукуна ушёл на войну, ничто не сдерживало его.       Я начала готовиться.       Первым делом я занялась печатями. Снять все до последней. Сукуна сдержал слово — на вторую ночь после его ухода ко мне пришёл старый маг, тот самый, кого он обещал привести. Это был сутулый, молчаливый старик с руками, покрытыми шрамами от проклятых символов. Он не задавал вопросов. Просто посмотрел на мои запястья, нахмурился, покачал головой и начал работать.       Процесс был долгим и болезненным. Печати, которые Акэхито поставил на меня, были древними, и они не хотели отпускать. Я сидела на татами, стиснув зубы, пока старик снимал слой за слоем, символ за символом, вытягивая чужую, враждебную энергию из моих вен. К концу четвёртого сеанса я была мокрой от пота, с искусанными в кровь губами, но последняя печать спала. Хоть эти печати не сдерживали шесть глаз, а только ограничивали меня в использовании техники, выводились они тяжело.       Проклятая энергия вернулась ко мне с такой силой, что на мгновение в комнате погасли все лампы, а стёкла в рамах задрожали. Я сидела, ощущая, как она течёт по телу, заполняя пустоты, которые образовались за эти дни, и чувствовала, как возвращается сила. Возвращается я.       Старик ушёл так же молча, как и пришёл. Я осталась одна, сжимая и разжимая пальцы, привыкая к весу собственной энергии.       Теперь я могла защитить себя.       Но этого было недостаточно.

***

      Прошла неделя. От Сукуны приходили вести — короткие, сухие, написанные чужой рукой (он никогда не любил писать). Армия достигла восточных рубежей, первые стычки с врагом, потери минимальны. В одном из донесений была приписка, сделанная его собственным почерком — торопливая, с резкими нажимами: «Жди.».       Я перечитывала их каждый вечер, водя пальцами по высохшим чернилам, представляя, как он выводил их, наверное, при свете костра, сидя на перевёрнутом ящике, с мечом, поставленным у ног.       Акэхито не беспокоил меня. Я почти не видела его — он проводил дни в тронном зале, принимая доклады с фронта, подписывая указы, делая вид, что правит. Но я знала, что он не забыл. Я чувствовала его взгляд, когда мы случайно пересекались в коридорах — тяжёлый, собственнический, изучающий. Он ждал. Ждал, когда я стану уязвимее. Ждал, когда я сделаю ошибку.       Я не собиралась её делать.       Каждую ночь я выходила из комнаты и отправлялась в одно и то же место — на полигон, туда, где мы с Сукуной проводили наши последние часы. Разрушенный павильон так и не восстановили, камни лежали грудой, бамбук был сломан, но здесь было тихо. Никто не приходил сюда. Никто не следил.       Я тренировалась.       Шесть глаз я использовала дозированно, по минутам, чтобы не перегружать сознание, но достаточно, чтобы видеть то, что было скрыто от других. Я смотрела в будущее — недалеко, на дни, на недели вперёд, собирая картину по кусочкам, как мозаику. Я видела, как разворачивается война. Как Сукуна теряет людей, как его проклятая энергия растёт, как он учится управлять ею — через боль, через потери, через ярость, которую он сдерживает зубами. Я видела, как враги отступают перед ним, как его имя становится легендой ещё до того, как битвы закончены.       И я видела другое. То, что происходило здесь, в столице.       Акэхито готовил удар. Не по фронту — по мне. Он узнал, что печати сняты. Его люди докладывали ему о моих ночных выходах. Он знал, что я не сломлена, и это бесило его. Я видела в видениях его лицо — перекошенное от ярости, когда он говорил с советниками о «непослушной наложнице, которую следует поставить на место».       Но я видела и другое. Я видела момент, когда всё изменится. Тот самый момент, к которому я готовилась.       Он приближался. Не сейчас, через несколько недель, но неотвратимо, как приближается гроза, которую чувствуешь каждой клеткой задолго до первого удара молнии.

***

      На двенадцатый день после ухода Сукуны я получила письмо.       Оно было доставлено ночью, тайно, через служанку, которая положила свёрток под дверь и исчезла. Я развернула тонкую бумагу и узнала почерк — тот самый, торопливый, с резкими нажимами. «Иори.

Мы взяли восточную крепость. Потери — три сотни. Я жив. Энергия растёт, как ты и говорила. Иногда срывается, но я учусь её ловить.

Я думаю о тебе чаще, чем должен. Это мешает сосредотачиваться на битвах. Но, кажется, я не хочу это менять.

Береги себя. Я слышал, что в столице неспокойно. Если Акэхито посмеет тронуть тебя — убей его. Не жди меня. Я справлюсь с последствиями.

Но лучше — дождись.

Сукуна.»

      Я перечитала письмо три раза. Потом ещё раз, водя пальцами по неровным линиям, чувствуя в них его нетерпение, его тревогу, его — я позволила себе назвать это — его любовь, которую он выражал только так: через угрозы и приказы, через слова о том, что я должна убить, если понадобится.       Я спрятала письмо под подушку, рядом с кинжалом, который он подарил мне в первую неделю знакомства. И в ту ночь спала спокойнее, чем за все предыдущие.

***

      Я спрятала письмо под подушку, рядом с кинжалом, который он подарил мне в первую неделю знакомства. И в ту ночь спала спокойнее, чем за все предыдущие.       Но спокойствие длилось недолго.       План созрел у меня на одной из ночных тренировок, когда я сидела среди разрушенных камней павильона, глядя в тёмное небо, и перебирала в голове все возможные пути. Их было немного. Слишком немного.       Я могла бежать. Но бегство означало, что Акэхито объявит меня в розыск, и тогда Сукуне придётся выбирать между мной и своей армией, своей страной, своим долгом. Я не хотела ставить его перед этим выбором. Не сейчас, когда война ещё не окончена.       Я могла убить императора. Но это означало хаос, гражданскую войну, смерть тысяч людей, которые не были виноваты в том, что их правитель оказался чудовищем. И снова — Сукуна оказался бы в центре этого хаоса, вынужденный расхлёбывать последствия моего гнева.       Оставался третий путь. Тот, который я обдумывала долго, с отвращением, с ненавистью к себе за то, что вообще допускаю такую мысль. Но чем дольше я смотрела в будущее Шестью глазами, тем яснее видела — это единственный способ получить свободу. Настоящую, юридически закреплённую, от которой Акэхито не сможет отказаться, не потеряв лицо перед всем двором.       Я должна была заключить с ним сделку.

***

      Я выбрала вечер, когда во дворце было тише всего. Доклады с фронта поступили утром, император подписал все указы, и до ночи у него не было назначено встреч. Я знала это, потому что следила. Потому что готовилась.       Я надела простое кимоно — не те, что дарил Сукуна, а нейтральное, серое, почти неприметное. Волосы собрала в низкий пучок, лицо оставила открытым. Я хотела, чтобы он видел меня. Видел, кто перед ним. Не наложницу, не жертву. Равную.       Сердце колотилось где-то в горле, когда я шла по коридорам. Стража у дверей императорских покоев удивлённо переглянулась, но я не остановилась. Я назвала своё имя — не титул наложницы, а имя, которое принадлежало мне задолго до этого дворца, — и потребовала аудиенции.       Меня впустили.       Акэхито сидел в своём кабинете — небольшой комнате, заставленной свитками и книгами, с низким столиком посередине. Он был без верхнего кимоно, в простой тёмной одежде, и его правая рука — всё ещё перемотанная — лежала на столе поверх бумаг. Когда я вошла, он поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление. Потом — интерес. Потом — что-то другое, от чего у меня сжались зубы. — Иори, — он откинулся на спинку, и на его губах появилась медленная, ленивая улыбка. — Какая неожиданность. Ты сама пришла ко мне? После стольких недель? — Я пришла не за этим, — мой голос был ровным, холодным. Я остановилась напротив стола, не садясь, не делая шага вперёд. — Я пришла заключить сделку.       Улыбка на его лице дрогнула. Он наклонил голову, рассматривая меня так, словно видел впервые. — Сделку? — переспросил он. — Ты, наложница, хочешь заключить сделку с императором? — Я — обладательница Шести глаз, — я выдержала его взгляд. — Та, чья кровь дарует твоей династии то, чего у неё никогда не было. Силу, которую не купить за золото и не захватить мечом.       Он замер. Улыбка сползла с его лица, и я увидела, как в глазах зажёгся жадный, расчётливый огонь. — Говори, — сказал он тихо.       Я сделала глубокий вдох и начала. — Я выношу тебе наследника, — сказала я, и каждое слово было как зазубренный клинок, который я проглатывала. — Ребёнка, в чьих венах будет течь моя кровь. А значит — моя техника. Моя сила. Шесть глаз станут достоянием твоего рода навсегда.       Акэхито подался вперёд. Его глаза расширились, дыхание стало чаще. Я видела, как его пальцы впились в край стола, как напряглись плечи. Он понял. Он уже понял, какую цену я запрашиваю. — И взамен? — спросил он, и в его голосе появилась хрипотца. — Свобода, — я положила руки на стол, наклоняясь к нему. — Полная, безоговорочная свобода. После родов я покидаю императорский дворец и больше никогда к нему не возвращаюсь. Никто не имеет права меня преследовать, задерживать, возвращать силой или каким-либо иным способом. Я перестаю быть наложницей. Я перестаю быть чьей-либо собственностью. Я ухожу, и меня не трогают.       Тишина повисла в комнате. Акэхито смотрел на меня долго, очень долго, и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки расчёта. Он взвешивал. Прикидывал. Искал подвох. — А Сукуна? — спросил он наконец. — Как же он? Неужели ты его оставишь? — Это не имеет значения, — я не дрогнула. — Договор заключается между мной и тобой. Моя личная жизнь после того, как я покину дворец, не касается императорской семьи.       Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но с условиями.       Я ждала, затаив дыхание. — Первое, — он поднял палец. — До родов ты остаёшься во дворце. Ты не покидаешь его стен без моего личного разрешения. Твои ночные прогулки прекращаются.       Я стиснула зубы, но кивнула. Это было ожидаемо. — Второе, — он поднял второй палец. — Твои тренировки. Я знаю, что ты ходишь на полигон. Этому нужно прекратиться. Ты не можешь рисковать ребёнком. Никаких техник, никакой проклятой энергии, никаких физических нагрузок. Ты будешь под наблюдением придворных лекарей.       Это было больнее. Но я снова кивнула. — Третье, — его голос стал ниже, опаснее. — Ребёнок остаётся во дворце. После родов ты уходишь одна. Ты не имеешь права претендовать на него, не имеешь права видеться с ним, не имеешь права даже приближаться к столице без моего позволения. — Принимаю, — сказала я, и мой голос не дрогнул.       Акэхито смотрел на меня, выискивая слабость, сомнение, что-то, что могло бы дать ему власть надо мной. Но я стояла прямо, смотрела в ответ, и в моих глазах было только холодное, выжженное спокойствие. — Четвёртое, — он поднял ещё один палец, и я почувствовала, как внутри всё обрывается. — Пока ты носишь наследника, ты проводишь со мной каждую ночь. Ты будешь спать в моих покоях. Не как наложница — как будущая мать императорского ребёнка. Но ты будешь рядом. Всегда. Чтобы я знал, что ты не пытаешься избавиться от него. Чтобы я знал, что ты не сбегаешь.       Кровь отхлынула от моего лица. Каждую ночь. В его покоях. Каждую ночь видеть его лицо, чувствовать его присутствие, дышать одним воздухом с ним… — Принимаю, — выдавила я, и это было труднее всего.       Он кивнул, и на его губах снова появилась улыбка — торжествующая, собственническая. Он думал, что выиграл. Думал, что загнал меня в угол. Пусть думает. Это даст мне время. — Тогда, — он встал из-за стола и подошёл к шкатулке из тёмного дерева, стоящей в углу. — Закрепим договор.       Он достал два листа плотной бумаги — уже исписанные, я заметила это. Он подготовился. Знал, что я приду. Или надеялся. В любом случае, условия были уже изложены — те, что мы обговорили, и те, что он добавил.       Я взяла свиток и прочитала. Всё было так, как мы сказали. Никаких скрытых ловушек, никаких подвохов — по крайней мере, в тексте. Акэхито был слишком горд, чтобы нарушить письменное слово, скреплённое его печатью. Это было бы признанием слабости. — Подписывай, — он протянул мне кисть.       Я взяла её. Рука не дрожала. Я поставила своё имя — чётко, разборчиво, без единой запинки. Акэхито сделал то же самое, а потом достал из шкатулки небольшой ритуальный нож. — Кровью, — сказал он. — Для нерушимости.       Я протянула руку. Он сделал небольшой надрез на моём пальце, потом на своём, и наши руки встретились над бумагой — ладонь к ладони, кровь к крови. Я почувствовала, как моя проклятая энергия отозвалась на это прикосновение, оплетая договор невидимыми, но неразрывными нитями. Если одна из сторон нарушит условия, платой будет жизнь. — Отлично, — Акэхито убрал один экземпляр в шкатулку, второй протянул мне. — Храни его. Чтобы помнила на что согласилась.       Я взяла свиток, спрятала за пояс. И больше не пересекаясь с ним взглядом, вышла из комнаты, направляясь к себе в покои.

***

      Я не помню, как оказалась на его постели. Помню только, что шла сама. Что сняла кимоно сама. Что лежала, глядя в потолок, пока его руки скользили по моему телу, и каждая клетка кричала от отвращения, но я не позволяла себе ни звука, ни движения, ни слезы.       Это было не так, как в первый раз. Сейчас было хуже. Сейчас я сама выбрала это. Сама пришла. Сама позволила. И это осознание было тяжелее, чем любое насилие.       Акэхито был медленным, почти нежным — он боялся навредить наследнику. Это было единственное, что меня удерживало от того, чтобы не выплеснуть всю накопившуюся ненависть через проклятую энергию, которая кипела во мне, готовая вырваться. Но я держала её. Держала, как держат в клетке дикого зверя — зубами, ногтями, каждой мышцей. — Ты молчишь, — прошептал он, склоняясь надо мной. — Не надо так, я хочу тебя слышать.       Он рассмеялся — тихо, довольно. И продолжил.       Я закрыла глаза и представила, что это Сукуна. Что эти руки — его руки. Что это дыхание — его дыхание. Что этот запах — океан и железо, а не ладан и пот. Я убегала в свои воспоминания, как в убежище, собирая их по кусочкам, как разбитую вазу: его улыбка на полигоне, его пальцы, перебирающие мои волосы, его голос, говорящий «жди. я вернусь».       Когда всё закончилось, я лежала неподвижно, чувствуя, как по внутренней стороне бедра течёт что-то тёплое и липкое. Акэхито откинулся на подушки, удовлетворённый, и его рука легла на мой живот — собственнически, уверенно. — Теперь ты моя, — сказал он. — До конца. — До родов, — поправила я, и мой голос был мёртвым. — А потом я уйду.       Он ничего не ответил. Только улыбнулся в темноте. — К твоему брату, — ехидно продолжила я, представляя лицо Акэхито в этот момент. Он на мгновение напрягся и убрал от меня руку, но потом, почти сразу, прижал к себе еще ближе.       Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри, глубоко под сердцем, что-то откликается на его прикосновение. Ребёнок. Наследник. Моя кровь, моя сила, моё проклятие, которое я передам тому, кого никогда не увижу.       И я думала о Сукуне. О том, что он сейчас на войне. О том, что он пишет мне письма, когда может. О том, что он верит мне. Доверяет. Ждёт.       Я не знала, как скажу ему об этом. Не знала, поймёт ли. Не знала, сможет ли простить. Но я знала одно: я делаю это ради нашей свободы. Ради того, чтобы однажды, когда всё закончится, мы могли быть вместе — без дворцов, без императоров, без цепей.       Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту. Завтра начнётся новая жизнь. Жизнь, в которой я — будущая мать наследника. Жизнь, в которой я — пленница собственного выбора. Жизнь, в которой я жду.

***

      Слухи расползаются быстро. Особенно в императорском дворце, где каждый вздох, каждый шёпот, каждый взгляд становится предметом пересудов.       Через месяц после того, как я начала проводить ночи в покоях Акэхито, дворцовые служанки уже перешёптывались за моей спиной. Я слышала их, когда проходила по коридорам — они замолкали, стоило мне приблизиться, но я и так всё знала. «Императорская наложница понесла», «Говорят, ребёнок будет особенным», «Император сам подтвердил лекарям, чтобы берегли её как зеницу ока».       Я чувствовала, как они смотрят на меня — с любопытством, с завистью, с осуждением. Меня не волновало их мнение. Меня волновало другое.       Эта новость не могла остаться во дворце. Слишком много ртов, слишком много ушей, слишком много тех, кто был заинтересован в том, чтобы она ушла дальше. И она ушла.       Через три дня после того, как слухи достигли своего пика в столице, они добрались до фронта.

***

      Лагерь армии располагался в долине у подножия Восточных гор. Война затягивалась — враг отступал, но не сдавался, и каждое утро приносило новые стычки, новые потери, новую кровь.       Сукуна сидел у костра, склонившись над картой, разложенной на походном столике. Доспехи он снял, оставив только простую тёмную рубаху, пропитанную потом и чужой кровью. Плечо ныло — недавняя рана давала о себе знать, но он не обращал на это внимания. Мыслями он был далеко отсюда.       Он думал о ней. Каждый день, каждый час, каждую минуту, когда враг не стоял перед ним с мечом. О её голосе, о её глазах, о том, как она смотрела на него в ту последнюю ночь, когда он уходил на войну. О том, что обещала ждать. О том, что верила в него.       Он написал ей письмо три дня назад — короткое, сухое, как всегда. «Держим оборону. Скоро пойдём в наступление. Жди.». Он не умел писать о том, что чувствовал. Не умел говорить о том, как скучает, как каждую ночь видит её лицо перед тем, как сомкнуть глаза, как его проклятая энергия — её энергия — пульсирует внутри, напоминая о том, что она существует. Что она есть. — Господин, — голос адъютанта прозвучал неуверенно, и Сукуна поднял голову.       Молодой офицер стоял на границе света, отбрасываемого костром, и мялся на месте, переминаясь с ноги на ногу. В руках он держал свёрток — почтовый, с императорской печатью. Но выглядел так, словно в руках у него была бомба. — Что там? — Сукуна отложил карту, чувствуя, как внутри поднимается смутное беспокойство. — Донесение из столицы, господин Сукуна, — адъютант шагнул вперёд и положил свёрток на край стола. — Оно... оно лично для вас. Из императорской канцелярии.       Сукуна взял свиток, сломал печать. Бумага была плотной, дорогой — официальное донесение, не личное письмо. Он развернул его и начал читать.       Строчки прыгали перед глазами. Официальные формулировки, казённые фразы, отчёты о состоянии дел в столице. А потом — абзац, от которого мир вокруг перестал существовать.

«...Императорская наложница Иори Хэмико, обладательница Шести глаз, подтвердила своё положение. Придворные лекари единогласно свидетельствуют: наследник императора будет рождён в начале следующего лета. Император Акэхито выражает надежду, что сия радостная весть воодушевит армию на новые подвиги во славу династии...»

      Сукуна перестал дышать.       Слова расплывались, складывались в чудовищную картину, которую его разум отказывался принимать. Иори. Ребёнок. Наследник. Акэхито.       Он сжал свиток так, что бумага захрустела, и края впились в ладони. Проклятая энергия внутри него взорвалась — не контролируемая, не направляемая, просто вырвалась, потому что он не успел её остановить. Вокруг костра взметнулся вихрь из пепла и искр, столик треснул, карты разлетелись, и адъютант отшатнулся, закрывая лицо руками. — Господин Сукуна! — крикнул кто-то, но голос доносился словно издалека, сквозь вату.       Сукуна стоял посреди хаоса, и его тени плясали на стенах палатки, огромные, чудовищные. В голове была только одна мысль — белая, раскалённая, невыносимая. — Дитя ты божье.. — Он стол не шевелясь, пытаясь утихомирить гнев. — Что ж ты задумала..       Мысли были разные. План ли это Иори или Акэхито сам так поступил. К сожалению, мужчина не мог знать и оставалось все лишь ждать и надеяться, что это часть ее плана. Хотя даже эта новость его не радовала. Он посмел к ней коснуться. — Уйдите, — его голос прозвучал чужим — низким, хриплым, почти звериным. — Все. Уйдите.       Офицеры и солдаты, которые сбежались на шум, замерли на мгновение, а потом бросились врассыпную. Никто не хотел оставаться рядом с тем, от кого исходила такая тьма, что даже воздух вокруг сгущался, становясь тяжёлым, как свинец.       Сукуна остался один.       Он стоял посреди разгромленной палатки, сжимая в руке изорванный свиток, и чувствовал, как внутри него что-то рвётся. Та часть, которую он никогда не показывал никому — даже ей, даже самому себе. Та часть, которая верила. Которая надеялась.       Она обещала ждать. Она просила доверять. Она сказала, что у неё есть план. Что она сделает то, что должна, и что он должен верить ей, даже если не понимает. — Дурак, — прошептал он, и это слово предназначалось ему самому. — Какой же ты дурак.       Он резким движением сорвал с пояса меч и со всей силы обрушил его на столик, который и так уже треснул. Дерево разлетелось в щепки, меч вонзился в землю, и Сукуна замер, тяжело дыша, с закрытыми глазами.       Внутри него всё кипело. Проклятая энергия, та, что она отдала ему, пульсировала в такт его сердцу — быстро, бешено, болезненно. Он чувствовал её. Чувствовал связь, которая тянулась через сотни ри, через горы и реки, через линии фронта и дворцовые стены. Она была жива. Она была там. И эта связь, которую он не мог разорвать даже сейчас, кричала ему: это не то, что ты думаешь. Доверься. — Довериться, — он усмехнулся, и в этой усмешке была такая горечь, что язык сводило. — Она просит довериться.       Он бы бросил всё — армию, войну, страну — и помчался в столицу, чтобы вырвать сердце Акэхито голыми руками. И её... что он сделал бы с ней, он не хотел даже думать, если бы она его предала.       Он опустился на колени среди обломков, сжимая в руке изорванный свиток. Пальцы дрожали — не от слабости, а от ярости, которую он сдерживал из последних сил. Она дала ему контроль. Научила его держать энергию внутри, не выпускать наружу, когда эмоции зашкаливают. И сейчас, когда всё внутри него кричало «разрушай!», он держался. Потому что это было единственное, что она просила. Единственное, что осталось от неё здесь, на фронте. — Зачем? — спросил он у темноты, и голос его был глухим, чужим. — Дитя божье, что ж там у вас происходит.       Сукуна поднял голову. В его глазах, тёмных от ярости и боли, зажёгся холодный, расчётливый огонь. Он не понимал. Он был в ярости. Он хотел убить. Но он помнил её лицо, когда она говорила: «Ты точно доверяешь мне? Даже если то, что я сделаю, покажется тебе неправильным?»       Он сжал свиток в кулак, и бумага с хрустом превратилась в комок. — Хорошо, — сказал он тихо, обращаясь к ней, к той, кто была за сотни ри отсюда, кто сейчас, возможно, лежала в постели его брата, нося под сердцем его ребёнка. — Хорошо, Иори.       Он замолчал, подобрал с земли меч и вложил его в ножны. Потом, медленно, словно каждое движение давалось с трудом, вышел из палатки.       Ночь была тёмной, холодной. Костер, который он разнёс своей энергией, догорал, отбрасывая красные отсветы на лица солдат, которые жались к своим палаткам, боязливо поглядывая в его сторону. Никто не подошёл. Никто не спросил, что случилось.       Сукуна поднял голову к небу, усеянному звёздами, и глубоко вдохнул. Ноздри раздувались, челюсти были сжаты так, что хрустели зубы. Но он держался. Он держал свою ярость на привязи, как держат цепного пса, готового в любой момент сорваться. — Господин, — голос адъютанта прозвучал осторожно, издалека. — Прикажете... что-то предпринять?       Сукуна медленно повернул голову. Молодой офицер стоял в десяти шагах, и даже в темноте было видно, как он побледнел. — Мы продолжим наступление, — голос Сукуны был ровным, металлическим. — Утром. Как и планировали. — Но, господин, может быть, стоит... передохнуть? Люди устали, а вы... — Я сказал — наступление, — в голосе Сукуны прорезалась сталь, и адъютант поспешно кивнул, пятясь назад.       Сукуна остался один у догорающего костра. Он смотрел на восток, туда, где за горами, за реками, за линиями фронта лежала столица. Там, в императорском дворце, сейчас спала — или не спала — девушка с глазами цвета индиго, которая носила под сердцем не его ребёнка. И эта мысль разрывала его на части.       Но он будет ждать. Потому что она просила. Потому что доверие, которое она просила, не было пустым словом. Потому что он знал её. Знал, что она не стала бы делать это без причины. Знала, что она не предала бы его просто так.       А пока — война. Враг у границы. Солдаты, которые ждут его приказов. И ночь, бесконечная, холодная ночь, в которой он остался совсем один, сжимая в руке изорванный свиток и чувствуя, как внутри, в самом сердце, пульсирует частичка той, кто предала — или спасала. Он ещё не знал. И это незнание было хуже любой раны.