То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Дни потянулись однообразной, тягучей чередой. Я просыпалась в покоях императора, чувствуя на себе тяжесть его дыхания, и ждала, когда он уйдёт на утренние советы, чтобы наконец выдохнуть. Завтрак мне приносили в комнату — теперь уже не в мою, а в выделенные покои для будущей матери наследника. Они были просторнее, светлее, с видом на сад, но я чувствовала себя в них как в клетке. Золотой, изысканной, но клетке.       Я не тренировалась. Не использовала проклятую энергию. Не выходила за пределы дворца. Мои ночные прогулки прекратились — у дверей теперь всегда стояла стража, и не для защиты. Акэхито следил, чтобы я не нарушала договор.       По утрам, после того как он уходил, я сидела у окна и смотрела, как сад меняется. Осень вступала в свои права — листья на клёнах пожелтели, воздух стал прозрачным и холодным, и по утрам на траве лежала изморозь. Я пила чай, который приносила служанка, и думала о Сукуне. О том, как он там. О том, что он, наверное, уже знает.       Эта мысль была как нож, который медленно поворачивали в груди. Я не знала, как он отреагировал. Чувствовала только, что его энергия внутри меня стала другой — более жёсткой, более сдержанной, как будто он загнал себя в тиски контроля. Он держался. Я знала это. Но какой ценой — не могла представить.       Акэхито возвращался к обеду. Он всегда входил без стука, и каждый раз, когда дверь открывалась, я заставляла себя не вздрагивать. Он садился напротив, ел, рассказывал о делах — о том, что подписал, кого принял, какие указы отправил. Я слушала, кивала, иногда задавала вопросы, которые он считал уместными для женщины в моём положении. Мы говорили о погоде, о саде, о том, какого цвета ткани выбрать для детских пелёнок.       Ни слова о войне. Ни слова о Сукуне. Он избегал этой темы так же тщательно, как я — его прикосновений.       Вечера были самыми тяжёлыми. Акэхито приходил поздно, часто после совещаний с советниками, и я уже лежала в постели, притворяясь спящей. Иногда он оставлял меня в покое. Иногда нет. Я научилась отключаться в эти минуты — уходить внутрь себя, в то место, где была только я и моя сила, где не было его рук, его дыхания, его тихого, довольного шепота: «Ты моя, Иори. Помни об этом».       Я помнила. Но не так, как ему хотелось.

***

      Это случилось на исходе второй недели моей новой жизни. Я сидела в саду — мне разрешали гулять в пределах внутреннего дворика, под присмотром двух служанок, — когда услышала голоса.       Они доносились из-за бамбуковой изгороди, отделявшей мои покои от восточного крыла, где жили остальные наложницы. Женский смех, приглушённый, осторожный, и шорох одежд. Я замерла, прислушиваясь. С тех пор как я стала «императорской наложницей, носящей наследника», другие женщины избегали меня. Я была для них чужой — не из их круга, не из их мира, опасная своей силой и своим положением.       Но сегодня, видимо, кто-то решился.       Из-за изгороди вышла девушка — молодая, лет двадцати, в бледно-розовом кимоно, с живыми, любопытными глазами. Она остановилась, увидев меня, и на её щеках появился румянец. — Ох, простите, госпожа, — она сделала шаг назад, словно собираясь исчезнуть. — Я не знала, что вы здесь. Я просто... цветы хотела посмотреть, клён у вас тут особенно красивый, а у нас с той стороны совсем не видно...       Она говорила быстро, сбивчиво, и я вдруг поняла, что это первая за долгое время женщина, которая смотрит на меня не со страхом и не с завистью, а с обычным, человеческим любопытством. — Останьтесь, — сказала я, и мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Клён действительно красивый. Особенно сейчас, на закате.       Она удивлённо моргнула, потом робко улыбнулась и шагнула ближе. Служанки за моей спиной зашевелились, но я бросила на них короткий взгляд, и они замерли. Я всё ещё была обладательницей Шести глаз. И даже без проклятой энергии моего взгляда хватало, чтобы напомнить им, кто перед ними. — Меня зовут Юки, — девушка присела на край каменной скамьи, не решаясь сесть рядом. — Я... я здесь уже второй год. Слышала о вас. Все слышали. — И что же вы слышали? — я не удержалась от лёгкой усмешки.       Юки замялась, перебирая пальцами край рукава. — Разное, — сказала она осторожно. — Что вы очень сильная. Что у вас глаза, которые видят всё. Что вы... — она запнулась, и её голос стал тише. — Что вы не такая, как мы. Что вы не по своей воле здесь.       Я посмотрела на неё внимательнее. Шесть глаз я не использовала — не хотела, да и не могла теперь, когда договор связывал меня по рукам и ногам, — но и без них я видела: передо мной была такая же пленница. Тонкие запястья, бледная кожа, тёмные круги под глазами, которые она пыталась скрыть пудрой. Её тоже не спрашивали, хочет ли она быть здесь. — Я здесь по своей воле, — сказала я, и это была правда. Только воля эта была не свободой, а выбором между плохим и худшим.       Юки посмотрела на меня с недоверием, но ничего не сказала. Мы сидели в тишине, глядя, как солнце садится за деревьями, окрашивая небо в багряные тона. — У вас будет ребёнок, — сказала она наконец. — Вы рады?       Я замерла. Рука невольно легла на живот, где уже начинало ощущаться что-то — едва уловимое, как трепет крыльев бабочки. Ребёнок. Наследник. Часть меня, которую я никогда не увижу. — Не знаю, — ответила я честно. — Скорее всего – нет .       Юки кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание. Она не стала спрашивать больше. Просто сидела рядом, смотрела на закат, и в этом молчании было что-то утешительное. Как будто я наконец перестала быть одной.       Мы стали встречаться почти каждый день. Юки приходила в сад после полудня, когда солнце уже не такое яркое, но ещё тёплое, и мы сидели на скамье, пили чай, который она приносила с собой, и говорили. Обо всём и ни о чём. Она рассказывала о своей семье — небогатой, но уважаемой, которая отдала её во дворец в надежде на лучшую долю. О том, как скучает по младшему брату, который остался дома. О том, как научилась вышивать, чтобы убивать время, и теперь её работы ценятся среди других наложниц.       Я слушала. Мне это было нужно — слышать чей-то голос, не отравленный страхом или лестью. Чувствовать, что я ещё могу разговаривать с кем-то, кроме императора и служанок. — Вы какая-то другая, — сказала она однажды, глядя, как я машинально сжимаю и разжимаю пальцы, привыкая снова к отсутствию проклятой энергии. — Не как мы. Вы... свободнее, что ли. Даже здесь, в клетке. — Я не свободна, — я покачала головой. — Просто умею ждать и делать по своему.       Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, и я поняла, что она умнее, чем кажется. Что за этой робкой улыбкой скрывается острый, наблюдательный ум. — Вы ждёте его, да? — спросила она тихо. — Военачальника.       Моё сердце пропустило удар. Я не спрашивала, откуда она знает. Во дворце все всё знают. Слухи, намёки, взгляды — из этого плетётся паутина, в которой невозможно спрятаться. — Жду, — сказала я, не отводя глаз. — И дождусь.       Юки ничего не сказала. Только кивнула, и в этом кивке было столько понимания, что у меня защипало в глазах. Она не осуждала. Не завидовала. Просто понимала. — Я помогу вам, если смогу, — сказала она, и в её голосе появилась твёрдость, которой я не ожидала. — Я здесь уже два года. Я знаю, как ходят слухи, как передаются вести, где можно услышать то, что не предназначено для ушей наложниц.       Я посмотрела на неё внимательно. Она не боялась. Она предлагала помощь, зная, чем это может грозить. — Зачем? — спросила я.       Юки улыбнулась — грустно, по-взрослому. — Потому что вы первая, кто посмотрел на меня как на человека, а не как на вещь, — сказала она. — Потому что я тоже хочу свободы. Может быть, если вы сможете уйти, однажды смогу и я.       Я протянула руку и сжала её пальцы. Тонкие, холодные, с въевшимися в кожу следами иглы от вышивания. — Договорились, — сказала я. С этого дня у меня появился союзник.

***

      Акэхито становился всё более назойливым.       Он приходил ко мне не только по вечерам. Теперь он заглядывал днём — проверить, как я себя чувствую, как прошёл обход лекаря, что ела. Я знала, что за этим показным вниманием стоит не забота, а контроль. Ему нужен был наследник. Здоровый, сильный, с моей силой в крови. А я была только инкубатором. Ценной, охраняемой, но инкубатором.       Однажды он застал меня в саду с Юки. Мы сидели на скамье, я что-то рассказывала, она смеялась — тихо, прикрывая рот рукой, как и положено воспитанной наложнице. Акэхито остановился в проходе, и его лицо, когда он увидел нас, стало... странным. Не злым, нет. Скорее задумчивым. — У тебя появилась подруга, — сказал он, когда Юки, испуганно поклонившись, поспешила уйти. — Это хорошо. Тебе не следует быть одной. — Мне никогда не бывает одиноко, — ответила я, глядя прямо перед собой. — Я привыкла.       Он сел рядом — слишком близко, и я почувствовала, как по коже пробежал холодок отвращения. — Ты злишься на меня, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — За то, что я ограничил твою свободу. За то, что ты не можешь тренироваться, не можешь использовать свою силу, не можешь уйти, когда захочешь.       Я промолчала. Говорить было нечего — всё и так было очевидно. — Ты думаешь, я делаю это из жестокости? — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах нечто, похожее на искренность. — Я делаю это ради нашего ребёнка. Он должен родиться здоровым. Он должен унаследовать твою технику. Это — будущее династии. — Ты делаешь это ради себя, — я посмотрела на него в упор. — Не ради династии. Ради власти. Ради того, чтобы закрепить свой трон силой, которая тебе не принадлежит.       Он замер. Его лицо напряглось, и на мгновение я увидела в нём того человека, к которому я вошла в мою комнату той ночью, с перемотанной рукой и тёмными намерениями. — Возможно, — сказал он, и в его голосе появилась холодная откровенность. — Но это ничего не меняет. Ты носишь моего ребёнка. Ты остаёшься здесь. И ты будешь делать то, что я говорю, пока он не родится.       Он поднял руку и коснулся моего живота — тем же собственническим жестом, который я ненавидела всей душой. Я не дёрнулась. Не отшатнулась. Сидела неподвижно, как статуя, и ждала, когда он уберёт руку. — Ты изменилась, — сказал он, убирая наконец ладонь. — Стала спокойнее. Смирилась? — Я стала умнее, — ответила я. — Это не одно и то же.       Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти восхищённое. — Сукуне повезло, что он завоевал твое доверие, — сказал он, и это имя прозвучало как удар хлыста. — Но он далеко. А я — здесь. И я не собираюсь отпускать тебя так легко, как он.       Повисло молчание, тяжелое. Он готовил что-то сказать, обдумывал, стоит или нет. В итоге долго ждать не пришлось: — Не думала, что он просто пользуется тобой, твоим делом и твоей силой? — Я посмотрела на него, холодным взглядом. — У него ни чуть не меньше было наложниц до того, как он поехал за тобой в Китай. И каждая была всего на один раз, просто игрушка. — Они не имели у него уважения, потому что были слабыми, боязливыми и желающие ему угодить, чтоб быть ближе к императорской семье. А я.. — я задумалась на мгновение, — полная их противоположность.       На лице у меня появилась улыбка. Уверенная. Довольная. Я знала, что он не прикасался ни к одной из наложниц, ни к одной женщине с того момента, как он меня выкрал. Они его не интересовали. И то, что я сказала Акэхито, было правдой. Хоть сам Сукуна не говорил, но я была им уважаема. За силу. Но и красотой меня не обделили. — Зная брата, он и тебя бросит.       Я не ответила. Только смотрела, как он поднимается и уходит, оставляя меня одну в вечернем саду. И только когда его фигура скрылась за поворотом, я позволила себе выдохнуть.       Он не знал. Не знал, что его «легко отпускать» было для меня самой тяжёлой победой, которую я когда-либо одерживала. Что каждое утро, когда я открывала глаза в его постели, мне приходилось заново учиться дышать. Что каждое его прикосновение я оплачивала кусочком своей души, и что эти кусочки я отдавала не ему, а той свободе, которая ждала меня в конце.       Он не знал. И я не скажу.

***

      Вести с фронта доходили до меня через Юки.       Она оказалась искусной шпионкой — незаметной, терпеливой, умеющей быть там, где её не ждут. Служанки, повара, стража — все они говорили при ней свободно, считая её просто ещё одной наложницей, пустым местом. А она слушала. Запоминала. Передавала мне. — Говорят, восточная крепость пала, — шепнула она однажды, когда мы сидели в саду, и служанки были достаточно далеко, чтобы не слышать. — Армия продвигается. Военачальник лично возглавил штурм.       Моё сердце забилось быстрее. Я чувствовала это — его энергия внутри меня пульсировала ярче в последние дни, как будто он был на пределе, на грани, где каждое решение могло стать последним. — Потери? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Большие, — Юки отвела взгляд. — Говорят, он сам был ранен. Но не серьёзно. Встал и продолжил бой.       Я закрыла глаза, представляя это. Его лицо, залитое кровью, его руки, сжимающие меч, его проклятая энергия, вырывающаяся наружу, сметающая всё на своём пути. Я знала, что он справится. Знала. Но знание не убирало страх. — Ещё... — Юки замялась, покосилась на служанок. — Ещё говорят, что военачальник стал очень жестоким. После того, как получил вести из столицы.       Я открыла глаза. Посмотрела на неё. — Какие вести?       Юки помолчала, потом сказала тихо: — О вас. О ребёнке. Говорят, он разнёс свою палатку. Офицеры боялись к нему подходить. А на следующий день он повёл армию в наступление и не останавливался, пока не взял крепость.       Мои пальцы впились в край скамьи. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от боли, которую даже не могла назвать. Он знал. И он не пришёл. Не бросил всё. Не сорвался. Он сделал то, о чём я просила — он доверился мне. И платил за это доверие своей кровью. — Спасибо, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Спасибо, Юки.       Она только кивнула, не спрашивая, за что я благодарю. Понимала.

***

      В следующие недели вести приходили реже. Война затягивалась, и Акэхито, видимо, отдал приказ ограничить распространение информации — не хотел, чтобы в столице знали, что победа даётся не так легко, как обещали придворные пропагандисты. Но Юки находила способы.       Она подружилась с писцом из военной канцелярии — молодым человеком, который, как и она, был здесь не по своей воле. Он передавал ей то, что слышал на совещаниях, а она пересказывала мне, сидя на скамье в саду, прикрываясь вышиванием. — Армия подошла к реке, — шептала она, не поднимая головы от пялец. — Враг укрепился на противоположном берегу. Переправа будет тяжёлой. — Сукуна? — спрашивала я, и это имя теперь срывалось с губ легко, как выдох. — Он ищет брод. Говорят, сам ушёл в разведку с небольшим отрядом. Офицеры были против, но он настоял.       Я представляла его — идущего вдоль берега, вглядывающегося в тёмную воду, чувствующего течение. Его проклятая энергия сейчас, наверное, пульсировала под кожей, готовая вырваться в любой момент. Я надеялась, что он помнит мои слова. Что он не сдерживает её слишком сильно, но и не выпускает без контроля. — Он найдёт, — сказала я, и в моём голосе прозвучала уверенность, которой я не чувствовала. — Он всегда находит.       Юки посмотрела на меня с улыбкой — грустной, понимающей. — Вы очень верите в него, — сказала она. — Я не верю, — я покачала головой. — Я знаю.

***

      Были и плохие вести.       В середине третьего месяца войны Юки пришла ко мне бледнее обычного, с трясущимися руками. — Что случилось? — я схватила её за руку, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна страха. — Отряд, который искал брод... попал в засаду, — она говорила быстро, шёпотом, боясь, что нас услышат. — Многие погибли. Военачальник...       Она замолчала, и в этом молчании было столько ужаса, что у меня перехватило дыхание. — Что с ним? — я сжала её пальцы так сильно, что она поморщилась. — Юки, что с ним?! — Он жив, — выдохнула она. — Но был ранен. Говорят, тяжело. Его вынесли с поля боя. Несколько дней он был без сознания.       Мир покачнулся. Я почувствовала, как внутри меня, глубоко, в том месте, где жила его энергия, всё сжалось в тугой, болезненный ком. Он был ранен. Тяжело. Без сознания. Я не чувствовала этого — слишком далеко, слишком глухо, но сейчас, когда Юки сказала, я вдруг поняла, что в последние дни действительно ощущала какую-то приглушённость, затишье, которое приняла за контроль. Это была не тишина. Это была боль. — Но он очнулся, — продолжила Юки, видя моё лицо. — Вчера. Говорят, сразу потребовал карты и приказал готовить переправу. Офицеры пытались уговорить его отдохнуть, но он... — Не послушал, — закончила я. — Конечно, не послушал.       Я отпустила её руки и отвернулась к окну, чтобы она не видела моего лица. Слёзы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Я должна была быть сильной. Для него. Для себя. Для того, что я задумала. — Он выживет, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрдо, как клятва. — Он всегда выживает. А потом он вернётся.       Юки молчала. Я как будто сходила с ума. Потом её тонкие пальцы коснулись моей руки, и я почувствовала, как она сжимает их, передавая тепло, поддержку, молчаливое обещание быть рядом. — Вернётся, — повторила она, как эхо. — Обязательно.       Я кивнула, не оборачиваясь. И в этот момент, глядя на осенний сад, на голые ветки клёнов, на серое небо, нависшее над дворцом, я поклялась себе: я выживу. Я дождусь. И когда он вернётся — а он вернётся, я знала это так же точно, как знала, что солнце встаёт на востоке, — я расскажу ему всё. О договоре, о ребёнке, о ночах в покоях императора, о том, почему я выбрала этот путь. И если он сможет простить — мы будем свободны. А если нет...       Я не додумала эту мысль. Не могла. Слишком больно было представить, что он не поймёт. Что его доверие, которое я просила, окажется сломленным. Что он отвернётся от меня, как я боялась в ту последнюю ночь. — Он поймёт, — сказала Юки, словно прочитав мои мысли. — Если он так же сильно верит в вас, как вы в него — он поймёт.       Я посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы — за меня, за себя, за всех нас, запертых в золотых клетках, которые называются императорским дворцом. — Спасибо, — сказала я, и в этом слове было больше, чем благодарность. Там было обещание. Обещание, что когда я выйду на свободу, я сделаю всё, чтобы она тоже смогла выйти. Чтобы больше ни одна женщина не стала разменной монетой в чужих играх.       Юки улыбнулась — сквозь слёзы, но светло. — Договорились, — сказала она, и я вспомнила наш первый разговор в саду, когда она протянула мне руку, а я сжала её пальцы. — Договорились.       А за стенами дворца шла война. Сукуна поднимался с постели раненый, брал в руки меч и вёл солдат в бой. Моя энергия внутри него пульсировала, разгоняя кровь, заставляя сердце биться сильнее, быстрее, упрямее. Он не сдавался. Он шёл вперёд, потому что я просила его вернуться. Потому что он обещал.       Я чувствовала это. Каждую минуту, каждое мгновение. И этого чувства было достаточно, чтобы пережить ещё один день в золотой клетке, ещё одну ночь рядом с ненавистным человеком, ещё один удар судьбы, который должен был сломать меня, но не сломал.       Потому что я — Иори, обладательница Шести глаз. И я вижу не только то, что есть, но и то, что будет. А в будущем — мы вместе. Свободные. Живые. Настоящие.       Я верила в это. Я должна была верить.