То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Я сидела на камне, чувствуя тепло его тела рядом, и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Что я здесь, что он здесь, что печатей больше нет, что я свободна. Но внутри ещё оставалась какая-то тяжёлая, липкая окалина — привычка ждать подвоха, привычка готовиться к худшему, привычка не верить, что хорошее может случиться просто так.       Сукуна молчал рядом, глядя на догорающий закат, и его профиль был твёрдым, спокойным — таким, каким бывает лицо человека, который только что вернулся с войны и знает цену каждому прожитому дню. Его рука лежала на моей, пальцы переплетены, и я чувствовала, как его пульс — ровный, сильный — отдаётся в моих венах. — Я тоже свободен, — сказал он внезапно, и его голос был таким же обыденным, как если бы он сказал, что завтра будет ветрено.       Я замерла. Повернула голову, всматриваясь в его лицо, пытаясь понять, не ослышалась ли. — Что? — выдохнула я.       Он не смотрел на меня — смотрел куда-то вдаль, на тёмные силуэты гор, выступающие на фоне багрового неба. Но его пальцы сжали мои чуть сильнее, как будто он хотел убедиться, что я здесь, что я слушаю. — Я заключил договор с Акэхито перед тем, как уйти на войну, — сказал он, и в его голосе не было пафоса, не было торжественности — только спокойная, ровная констатация факта. — Если я возвращаюсь живой и с победой — я свободен. Никаких обязательств перед императором. Никакой службы. Никаких цепей.       Я смотрела на него, и мир вокруг меня начал расплываться. Не потому, что я теряла сознание — нет, я была слишком жива для этого. А потому, что внутри меня что-то ломалось, рассыпалось, перестраивалось. Та стена, которую я строила месяцами — из ненависти, из терпения, из холодного расчёта, — вдруг дала трещину. — Ты... — я запнулась, потому что голос отказывался слушаться. — Ты заключил договор? Ты поставил свою жизнь на кон, зная, что если проиграешь или умрёшь... — То останусь рабом своего брата до конца дней, — закончил он за меня, и в его голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая усмешка. — Да. Именно так. — Зачем? — прошептала я. — Зачем ты пошёл на такой риск?       Он наконец повернулся ко мне. Его алые глаза смотрели прямо, без тени сомнения, без той опасной, хищной игры, которая обычно пряталась в их глубине. Сейчас они были честными. Открытыми. Почти уязвимыми — настолько, насколько Сукуна вообще мог позволить себе быть уязвимым. — Потому что я не мог оставить тебя здесь одну, — сказал он. — И не мог вернуться, зная, что меня снова посадят на цепь. Единственный способ забрать тебя отсюда — стать свободным самому. Чтобы никто не мог встать между нами. Ни император, ни долг, ни честь, которую я якобы должен этому дворцу.       У меня перехватило дыхание. Я смотрела на него — на этого человека, который прошёл войну, который рисковал всем, который поставил свою жизнь на кон не ради славы, не ради власти, а ради того, чтобы быть свободным. Ради того, чтобы быть со мной. — Сукуна... — начала я, но он не дал мне договорить. — Не надо, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, знакомая нотка — насмешливая, но не злая. — Не надо благодарностей. Я сделал это не ради твоих слёз. Я сделал это, потому что так надо. Потому что я не собираюсь всю жизнь отчитываться перед человеком, который слабее меня, но родился на пять минут раньше. И потому что ты — единственная, кто смотрела на меня не как на оружие. За это можно и повоевать.       Я хотела сказать что-то ещё, но слова застревали в горле. Всё, что я держала в себе эти месяцы — страх, боль, отчаяние, надежду, которую я запрещала себе чувствовать, — всё это вдруг вырвалось наружу, и я почувствовала, как по щекам текут слёзы.       Не тихие, не сдерживаемые — настоящие, солёные, горячие. Они лились сами, и я не могла их остановить, не хотела останавливать. Потому что впервые за долгое время это были слёзы не боли и не унижения. Это были слёзы облегчения.       Сукуна смотрел на меня, и на его лице мелькнуло что-то — растерянность? Он не привык к женским слезам, не знал, что с ними делать. Его руки сжались на моих плечах, и он наклонился ближе, вглядываясь в моё лицо. — Иори, — сказал он, и в его голосе появилась та самая нотка, которую я слышала только раз — когда он нашёл меня в разорванном кимоно, с печатями на руках. — Ты чего? Всё же закончилось. Ты свободна. Я свободен. Мы оба. — Я знаю, — всхлипнула я, и этот звук был каким-то детским, нелепым, совсем не похожим на ту холодную, жёсткую женщину, которой я стала за последние месяцы. — Я знаю, я просто... я не могу поверить. Я так долго ждала, так долго... я думала, что никогда не смогу...       Я замолчала, потому что голос сорвался, и вместо слов из груди вырвался только сдавленный, хриплый звук. Мои руки вцепились в его одежду, пальцы дрожали, и я чувствовала, как всё тело сотрясается от этой странной, незнакомой дрожи, которая не была ни страхом, ни холодом. Это была свобода. Слишком большая, слишком острая, слишком невыносимая после того, как я так долго жила в клетке.       Моё дыхание сбилось. Воздуха не хватало, и я вдруг поняла, что не могу вдохнуть — не потому, что что-то сдавило грудь, а потому, что внутри было слишком много всего. Слишком много света, слишком много надежды, слишком много будущего, которое вдруг распахнулось передо мной, огромное, как небо, и я не знала, как в него войти, как в нём жить, как не разбиться об эту свободу, которую так долго ждала. — Иори, — голос Сукуны донёсся до меня как будто сквозь вату. — Иори, дыши. Ты не дышишь.       Я попыталась сделать вдох, но вместо этого из горла вырвался хриплый, рваный звук, и я поняла, что у меня начинается паника. Слёзы текли по щекам, руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, и я не могла остановиться, не могла взять себя в руки, не могла быть той холодной, спокойной Иори, которая смотрела на мир без Шести глаз и видела только красоту.       Я боялась. Я боялась, что это сон, что я проснусь в своей комнате, в покоях императора, с печатями на руках и тяжёлым животом, который давит на рёбра. Я боялась, что это не по-настоящему, что свобода — это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и что в любой момент всё рухнет, и я снова окажусь в той же клетке, из которой только что вырвалась. — Я не могу... — прошептала я, и мои пальцы вцепились в его одежду так сильно, что побелели костяшки. — Я не могу поверить. Это слишком... я не...       Сукуна сжал мои плечи сильнее, и его голос — низкий, твёрдый — прорвался сквозь шум в ушах. — Иори. Посмотри на меня.       Я подняла глаза. Его лицо было совсем близко — жёсткое, сосредоточенное, без тени той лёгкой насмешки, которая обычно пряталась в уголках губ. Он смотрел на меня так, как смотрел на врага перед атакой — прицельно, уверенно, не отводя взгляда. — Ты свободна, — сказал он, и каждое слово было как удар молота, вбивающий гвоздь. — Печатей нет. Договор выполнен. Ты не принадлежишь ни этому дворцу, ни императору, никому. Ты — только себе. Поняла?       Я кивнула, но дыхание всё ещё сбивалось, слёзы всё ещё текли, и я не могла унять эту дрожь, которая сотрясала всё тело. — Я знаю, — выдохнула я. — Я знаю, я просто... — Ты просто привыкла ждать подвоха, — закончил за меня он. — Я понимаю. Но сейчас его нет. Всё, что было — кончено. Мы оба выиграли.       Он помолчал, и его руки на моих плечах стали чуть мягче — не отпуская, но и не сжимая. — Слушай сюда, — сказал он, и в его голосе появилась та самая командирская нотка, которая не терпела возражений. — Мы убираемся из этого города. Завтра же. Нам здесь больше нечего делать. Ни тебе, ни мне. Мы не будем ждать, пока Акэхито передумает, не будем играть в его игры, не будем кланяться и ждать разрешения. Мы просто уходим.       Я смотрела на него, и слёзы всё ещё текли, но дыхание начало выравниваться. Потому что в его голосе не было сомнений. Потому что он говорил об этом так же спокойно, как о том, что завтра нужно поднять отряд в атаку. Для него это было решённым делом. И это — эта уверенность, эта железная, несгибаемая твёрдость — действовала лучше любых утешений. — Мы будем жить для себя, — продолжал он, и его глаза — алые, горячие — смотрели на меня с тем самым огнём, который я помнила с первых наших встреч. — Не для императора, не для дворца, не для чьих-то правил. Для себя. Я буду тренироваться, развивать то, что ты мне дала. Проклятая энергия — это только начало. Я хочу стать сильнее. Намного сильнее. И ты... ты будешь делать то же самое. Шесть глаз — это дар, который нельзя зарывать в землю. Мы будем путешествовать. Сражаться с проклятиями. Находить сильных магов и проверять, кто из нас круче. Мир огромен, и в нём есть сотни мест, где мы можем быть полезны — или просто быть. Без цепей. Без приказов. Без того, чтобы кто-то указывал, что нам делать.       Он говорил, и я слушала, и внутри меня, где ещё минуту назад была сплошная, разрывающая паника, постепенно наступала тишина. Не пустая — наполненная. Тем, что он рисовал передо мной: дороги, которые мы пройдём, битвы, которые выиграем, мир, который увидим. Не как орудие, не как пешку, не как вещь. Как себя. — Мы будем путешествовать, — повторила я, пробуя эти слова на вкус, и они были сладкими, как свобода. — Сражаться. Жить. — Именно, — он усмехнулся — той самой усмешкой, уголком рта, которая когда-то сводила меня с ума, а теперь казалась самым родным на свете. — Звучит неплохо, правда? Лучше, чем сидеть в этом дворце и ждать, пока сгниёшь от скуки и интриг.       Я не смогла сдержать смеха — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё то, что копилось во мне месяцами. Смех был хриплым, рваным, похожим на кашель, но это был смех. Настоящий. Живой. — Да, — выдохнула я, вытирая лицо рукавом. — Да, это звучит... это звучит как самая лучшая жизнь, которую я могу себе представить.       Сукуна смотрел на меня, и в его глазах, наконец, появилось что-то тёплое — не насмешка, не опасный огонь, а что-то другое. То, что он не называл, но что я чувствовала каждый раз, когда он смотрел на меня. — Значит, договорились, — сказал он, и это слово — «договорились» — отозвалось во мне чем-то глубоким, важным. Не договор, скреплённый печатями и кровью. Просто слово. Но от него внутри разливалось такое тепло, что слёзы снова хлынули из глаз. — Сукуна, я... — начала я, но не закончила. Потому что слёзы душили меня, и я не могла говорить, только смотрела на него и плакала, и эти слёзы были такими солёными, такими горячими, такими необходимыми, как будто я выплакивала все те месяцы, когда не позволяла себе плакать.       Он вздохнул — тяжело, по-мужски, как вздыхают, когда не знают, что делать с плачущей женщиной. Его руки обхватили мои плечи, притягивая к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя запах дороги, пота, железа и чего-то ещё, что было только его. — Ну чего ты, дитя божье — сказал он, и в его голосе проскользнуло что-то, что можно было принять за неловкость, если бы Сукуна вообще умел её испытывать. — Всё же хорошо. Мы победили. Ты свободна. Я свободен. Мы вместе. Чего плакать-то? — От счастья, — прошептала я в его рубаху, и это было так глупо, так по-детски, так непохоже на ту холодную, жёсткую Иори, которой я стала за последние месяцы. Но сейчас я не хотела быть холодной. Не хотела быть жёсткой. Я хотела просто быть — здесь, с ним, свободной.       Он ничего не сказал. Только прижал меня крепче, и я чувствовала, как его рука гладит мои волосы — неловко, неумело, как будто он делал это впервые. Может быть, так и было. Сукуна не был нежным. Он не умел утешать словами. Но он был здесь. И этого было достаточно.       Я стояла, прижавшись к нему, и постепенно слёзы иссякли, дыхание выровнялось, дрожь утихла. Внутри стало тихо — не пусто, а спокойно, как после долгой бури, когда небо наконец очищается от туч и становится прозрачным, чистым, бесконечным. — Всё, — сказала я, отстраняясь и вытирая лицо рукавом. — Всё, я в порядке. Просто... слишком много всего сразу.       Он посмотрел на меня, и на его губах заиграла та самая, знакомая усмешка. — Надо было видеть твоё лицо, когда ты узнала, что я тоже свободен, — сказал он. — Я думал, ты упадёшь с этого камня. — Я почти упала, — призналась я, и мы оба засмеялись — тихо, устало, но легко, как не смеялись очень давно.       И в этот момент, когда смех затихал, а закатное небо над нами темнело, переходя в сумерки, я услышала его.

Гул.

      Низкий, тяжёлый, протяжный — как удар огромного колокола, который бьёт не в уши, а прямо в грудину, заставляя сердце пропустить удар. Он шёл откуда-то из глубины дворца, из тех мест, где находились императорские покои, где сейчас, наверное, суетились лекари и служанки, где лежал маленький, слабый мальчик, которого я родила несколько дней назад.       Гул означал одно. Только одно. В императорской семье кто-то умер.       Я замерла. Смех застыл на губах, и я посмотрела на Сукуну. Он тоже слышал. Его лицо, ещё минуту назад расслабленное, почти спокойное, стало жёстким, сосредоточенным. Он смотрел в сторону дворца, и его глаза — алые, острые — ничего не выражали. Только ожидание. И понимание.       Мы не говорили ни слова. Не нужно было. Мы оба знали, кто это. Маленький, слабый мальчик, который родился вторым, который был похож на своего отца, который не хотел выходить на свет, а когда вышел — не захотел оставаться. Лекари делали всё возможное, Юки говорила, что они не уверены, но я знала. Я знала с того момента, как увидела его — бледного, тихого, с дыханием таким слабым, что казалось, вот-вот оборвётся.       Он ушёл.       Гул стихал, растворяясь в вечернем воздухе, и вместе с ним уходило что-то ещё. Последняя нить, которая связывала меня с этим дворцом, с этим императором, с этой жизнью, которую я вела последние месяцы. Я не чувствовала облегчения. Не чувствовала радости. Не чувствовала скорби. Только странную, тихую пустоту — как после того, как заживает старая рана, и ты смотришь на рубец и не можешь вспомнить, когда именно перестало болеть.       Сукуна повернулся ко мне. Его лицо было спокойным — спокойнее, чем у любого, кто только что услышал похоронный звон. — Наследник умер, — сказал он, и это было не вопросом. — Да, — ответила я. — Я знала, что он не выживет. Он был слишком слаб.       Он смотрел на меня долго, внимательно, как будто проверял, что я чувствую. Я смотрела в ответ, и в моих глазах не было слёз. Не было раскаяния. Не было того, что он, наверное, ожидал увидеть — или боялся увидеть. Только спокойствие. Только тихая, глубокая уверенность в том, что всё случилось так, как должно было случиться. — Ты плакала, когда узнала, что мы свободны, — сказал он, и в его голосе не было осуждения, только констатация. — А сейчас — нет. — Потому что это другое, — я покачала головой. — Его смерть... она ничего не меняет. Для меня. Он не был моим. Никогда не был.       Сукуна кивнул. И в этом кивке было столько понимания, сколько не высказать словами. Он не спрашивал, чувствую ли я вину. Не спрашивал, не жалею ли. Он просто знал. Знал, что я не могла полюбить этого ребёнка. Знал, почему. И не осуждал. — Акэхито будет в ярости, — сказал он, глядя в сторону дворца, где уже, наверное, началась суета, крики, истерика императора, который потерял то, ради чего предал всё. — Он ждал этого наследника. Строил планы. Думал, что закрепит династию. — Пусть, — сказала я, и в моём голосе не было злорадства. Только усталое равнодушие. — Мне всё равно. Это больше не моя забота.       Сукуна усмехнулся — коротко, уголком рта, и в этой усмешке было что-то, что я не могла разобрать. Может быть, уважение. Может быть, согласие. Может быть, что-то ещё, что он не считал нужным называть. — Значит, завтра, — сказал он, и это слово прозвучало как клятва. — На рассвете. Мы уходим.       Я посмотрела на него. На его лицо, освещённое последними отблесками заката, на шрамы, которые война оставила на его коже, на глаза, которые смотрели на меня с той самой опасной, хищной нежностью, которая была только моей. И в этот момент я поняла, что всё действительно закончилось. Не сегодня, когда я очнулась без печатей. Не сейчас, когда гул возвестил о смерти наследника. А в эту секунду. Когда он сказал «завтра». Когда я поняла, что у нас есть завтра. И послезавтра. И ещё много дней, в которых не будет дворцов, императоров, печатей и договоров. Будет только мы. И дорога. И свобода. — На рассвете, — повторила я, и в моём голосе была такая же твёрдость, как в его.       Он протянул руку, и я взяла её. Его пальцы сжали мои — крепко, уверенно, как сжимают рукоять меча перед боем. Но это был не бой. Это было начало. Настоящее начало. Жизни, которую мы выбрали сами.       Мы сидели на камне, держась за руки, и смотрели, как темнеет небо над городом, который был нашей тюрьмой. Где-то там, за стенами дворца, кричал император, потерявший наследника. Где-то там плакала Юки, оплакивая мальчика, которого она, может быть, успела полюбить. Где-то там суетились лекари, служанки, советники, все те, кто был частью этого мира, который мы покидали навсегда.       А мы сидели на камне посреди заброшенного полигона, и впервые за очень долгое время я знала: завтра будет новый день. И он будет наш. Только наш. — Сукуна, — сказала я тихо, когда последние отблески заката погасли, и нас окружила тёплая, густая темнота. — Ммм? — он не повернул головы, но его пальцы сжали мои чуть крепче. — Ты правда думаешь, что у нас получится? Жить для себя. Путешествовать. Сражаться. Быть свободными.       Он помолчал. Потом повернулся ко мне, и даже в темноте я видела его глаза — алые, горячие, бесконечные. — У нас уже получилось, — сказал он. — Мы живы. Мы свободны. Остальное — просто детали.       Я улыбнулась. И в этой улыбке было всё — все слёзы, которые я выплакала сегодня, вся боль, которую я пережила за эти месяцы, вся надежда, которую я носила в себе, не смея признаться даже себе. Всё это было в ней — тихой, светлой, настоящей. — Тогда завтра, — сказала я. — Завтра, — ответил он.       И мы сидели в темноте, держась за руки, и ждали рассвета. Самого первого рассвета нашей свободной жизни.