То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Рассвет пришёл тихо — без фанфар, без торжественных криков, без того шума, который сопровождал всё в этом проклятом дворце. Просто небо на востоке начало светлеть, розоветь, наливаться золотом, и тени отступили, открывая мир, который принадлежал теперь только нам.       Я стояла у ворот, которые когда-то казались мне границей мира, за которой нет ничего, кроме несвободы. Теперь они были просто камнями. Просто проходом. Просто дверью, которую я открывала сама.       Сукуна был рядом — молчаливый, сосредоточенный, с мечом у пояса и небольшим мешком за плечами. Он не оглядывался. Он вообще не смотрел на дворец, на эти стены, которые держали его в клетке почти так же долго, как меня. Его взгляд был устремлён вперёд — туда, где за холмами начиналась дорога, а за дорогой — жизнь, которую мы выбирали сами. — Готова? — спросил он, и в его голосе не было сомнений.       Я посмотрела на свои руки — чистые, без печатей, без следов верёвок, без чужой крови под ногтями. На тело, которое было моим, даже если сейчас оно казалось чужим. На грудь, которая набухла, отяжелела, наполнилась молоком, которое должно было питать ту, кого я оставляла здесь. Девочка оставалась во дворце — сильная, здоровая, с моими глазами и моей кровью. Она станет основательницей клана, как я и видела. Я не прощалась с ней. Не могла. Может быть, когда-нибудь, через годы, я вернусь, чтобы посмотреть на неё издалека. А может быть, нет. Это было частью платы. И я платила без сожалений. — Готова, — сказала я.       Мы вышли за ворота, и я не оглянулась.

***

      Первые дни пути были тяжёлыми — тяжелее, чем я ожидала.       Моё тело, которое я считала почти восстановленным благодаря проклятой энергии, оказалось не таким сильным, как я думала. Беременность, роды, несколько дней комы — всё это оставило след, который нельзя было стереть одним усилием воли.       Я быстро уставала. Ноги дрожали после нескольких часов ходьбы, в пояснице ныло, и каждый шаг давался с усилием, которое я старалась скрыть. Сукуна ничего не говорил, но я видела, как он замедлял шаг, как выбирал более лёгкие тропы, как иногда останавливался, чтобы дать мне передохнуть, делая вид, что ему нужно осмотреться или проверить дорогу.       Самым тяжёлым была грудь.       Молоко прибывало, и я не знала, что с ним делать. В первые дни оно просто текло, пропитывая ткань кимоно, и я чувствовала себя неловкой, неуклюжей, чужой в собственном теле. Грудь налилась, стала тяжёлой, горячей, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Я сцеживала молоко по ночам, когда думала, что Сукуна спит, сидя в темноте и чувствуя, как оно капает на землю, — бесполезное, ненужное, предназначенное той, кто остался там, за стенами дворца.       На третий день он застал меня за этим занятием.       Я сидела у костра, отвернувшись, сжимая в руке влажную ткань, и чувствовала, как слёзы — злые, бессильные — подступают к глазам. Не от боли. От унижения. От того, что моё тело, которое я так старалась вернуть себе, всё ещё принадлежало кому-то другому. От того, что я не могла даже этого — быть свободной в собственной плоти. — Иори, — его голос прозвучал за спиной, и я вздрогнула, дёрнула одежду, пытаясь прикрыться, но было поздно. Он видел.       Я ждала насмешки. Или неловкого молчания. Или того, что он отвернётся, сделает вид, что ничего не заметил, как делал все предыдущие дни.       Вместо этого он сел рядом, вытянул ноги к костру, и сказал: — Мне нужна твоя помощь.       Я уставилась на него, не понимая. — С проклятой энергией, — продолжил он, и в его голосе не было ни капли жалости, ни снисхождения. Только спокойная, деловая интонация. — Я набрал много силы за время войны, но контроль всё ещё не идеален. Ты обещала научить меня. Так учи.       Он не смотрел на мою грудь. Не делал замечаний. Не предлагал помощи, от которой я бы отказалась из гордости. Он просто дал мне то, что было нужно в этот момент — возможность быть полезной. Возможность быть сильной. Возможность забыть о том, что моё тело сейчас — не то, чем я хочу его видеть.       Я вытерла слёзы, которые так и не успели пролиться, и сказала: — Покажи.       Мы тренировались до рассвета. Он выпускал энергию, я направляла, поправляла, ругалась, когда он слишком сильно давил, и хвалила, когда получалось ровно. Моя грудь ныла, молоко текло, пропитывая повязку, которую я соорудила из куска ткани, но я не обращала на это внимания. Я была нужна. Я была полезна. Я была — собой.

***

      На пятый день я решила, что с меня хватит.       Мы остановились у небольшого ручья, чтобы набрать воды и дать отдых ногам. Сукуна отошёл проверить окрестности, а я осталась одна, стоя на коленях у воды, и смотрела на своё отражение.       Оно было чужим.       Бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Впалые щёки, которые когда-то были округлыми. И тело... тело, которое я не узнавала. Грудь, тяжёлая и чужая. Живот, который обвис после родов, с растяжками, которые тянулись бледными, серебристыми линиями. Бёдра, которые стали шире, и кожа, которая потеряла упругость.       Я смотрела на это отражение и не узнавала себя. Та Иори, которая сидела на камне у океана, которая вышивала на веранде, которая смотрела на мир с тихой, спокойной радостью — где она? Куда делась?       Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И приняла решение.       Моё тело — это инструмент. Как меч, который нужно точить, как технику, которую нужно оттачивать. Оно было моим, даже если сейчас выглядело не так, как хотелось бы. И я сделаю его таким, каким хочу его видеть. Не для него. Не для кого-то. Для себя.       Я развязала повязку, которой стягивала грудь, и позволила молоку стечь в траву. Потом разделась до пояса, набрала в ладони холодной воды из ручья и начала обтирать кожу — грудь, живот, бока, плечи. Вода была ледяной, и тело покрылось мурашками, но это было хорошо. Это напоминало мне, что я жива. Что я чувствую. Что я здесь.       Я нашла в мешке чистую, мягкую ткань — ту, что приготовила ещё во дворце, предвидя этот момент, — и соорудила новую повязку. Не слишком тугую, чтобы не мешать крови, но достаточно плотную, чтобы молоко не протекало сквозь одежду. Потом надела чистое кимоно, затянула пояс, расправила плечи.       В отражении была всё ещё бледная, худая женщина с тёмными кругами под глазами. Но в её взгляде появилось что-то новое. Решимость.       Когда Сукуна вернулся, я сидела на камне, выпрямив спину, и смотрела на дорогу, которая уходила к горизонту. — Готова? — спросил он, как всегда. — Готова, — ответила я, как всегда.       Но в этот раз в моём голосе было что-то другое. Он услышал это — я видела по его глазам, которые скользнули по мне, отмечая перемену. Он ничего не сказал. Только усмехнулся — коротко, уголком рта — и кивнул в сторону тропы. — Тогда пошли. До следующего селения — полдня пути. Если не будем останавливаться.       Я встала. Ноги слушались лучше, чем вчера. Спина была прямой. Грудь больше не болела — повязка держала надёжно, и молоко, которое ещё прибывало, впитывалось в ткань, не причиняя неудобств.       Я сделала первый шаг. Потом второй. Потом третий.

***

      В следующие дни я взяла своё тело в оборот.       Каждое утро, пока Сукуна ещё спал или уходил на разведку, я делала упражнения. Приседания, наклоны, растяжка — всё, что могла вспомнить из старых тренировок, всё, что позволяли силы, которые возвращались ко мне с каждым днём. Я заставляла мышцы работать, заставляла их помнить, что они — мои, что они — сильные, что они — не просто вместилище для чужой жизни.       Я пила отвары из трав, которые собирала по дороге — те, что помогали остановить лактацию, те, что возвращали коже упругость, те, что придавали сил. Я ела то, что могла найти — дикие ягоды, коренья, иногда рыбу, которую Сукуна ловил в ручьях. Это было не то изысканное питание, к которому меня приучили во дворце, но это было моё. Добытое мной. Свободное.       Моё тело откликалось медленно, но верно. Живот постепенно подтягивался, растяжки светлели, становясь почти незаметными. Грудь, освобождённая от молока, теряла тяжесть, возвращаясь к привычным очертаниям. Ноги перестали дрожать после долгих переходов, спина выпрямилась, и я снова чувствовала ту силу, которая всегда была во мне — не только проклятую энергию, но и ту, обычную, человеческую, которая позволяла идти вперёд, когда хотелось упасть.       Сукуна наблюдал, но не вмешивался. Иногда я ловила его взгляд — изучающий, спокойный, без той жалости, которую я боялась в нём увидеть. Он видел меня такой, какая я есть, и не требовал большего. Но я требовала. От себя. — Ты слишком много тренируешься, — сказал он однажды, когда я закончила очередной комплекс и, тяжело дыша, опустилась на землю. — Недостаточно, — ответила я, вытирая пот со лба. — Ты восстанавливаешься. Это не быстрый процесс. — Я знаю. Но я не хочу ждать.       Он посмотрел на меня долго, внимательно, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за уважение. — Тогда не жди, — сказал он. — Но не ломай себя. Ты мне нужна целой.       Я усмехнулась — впервые за долгое время легко, без горечи. — Не сломаюсь. Я слишком живучая для этого.       Он кивнул, и мы снова пошли дальше.

***

      На десятый день я впервые за всё время посмотрела на своё отражение и не отшатнулась.       Лицо всё ещё было бледным, но глаза — мои глаза, цвета индиго — смотрели ясно и спокойно. Щёки немного округлились, тени под глазами стали светлее, и в уголках губ появилась та самая, знакомая линия, которая была только моей — не улыбка, но готовность к ней.       Тело... тело ещё не было тем, которым я гордилась. Но оно было моим. Живот всё ещё хранил память о беременности, грудь ещё не вернула прежнюю форму, на бёдрах оставались лишние сантиметры, которые не хотели уходить. Но я чувствовала, как под кожей просыпаются мышцы, как тело становится легче, сильнее, послушнее. Каждое утро я видела прогресс — крошечный, почти незаметный, но он был. И этого было достаточно.       Я стояла у ручья, глядя на своё отражение, и думала о том, что тело — это не только то, что видно снаружи. Это то, что внутри. Та сила, которая течёт по венам. Та решимость, которая не даёт упасть. Та свобода, которую я выстрадала и теперь носила в себе, как когда-то носила двоих детей.       Я больше не сцеживала молоко в темноте, чувствуя себя бесполезной. Не смотрела на своё отражение с отвращением. Я принимала это тело — такое, какое оно есть сейчас — и знала, что сделаю его таким, каким хочу. Со временем. С терпением. С той же настойчивостью, с которой шла к своей свободе. — Иори! — голос Сукуны донёсся откуда-то сверху — он забрался на скалу, чтобы осмотреть окрестности. — Здесь хорошая ровная площадка. Если хочешь, можем задержаться на пару дней. Потренируешься нормально.       Я подняла голову и увидела его — силуэт на фоне ярко-синего неба, руки на поясе, волосы развеваются на ветру. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах была та самая, опасная, живая искра, которая всегда заставляла моё сердце биться быстрее. — Приходи, — сказала я, и в моём голосе прозвучал вызов. — Посмотрим, как ты продвинулся с контролем, пока я была занята.       Он усмехнулся — широко, хищно, той самой усмешкой, которая когда-то сводила меня с ума. — Догоняй, — бросил он и исчез за скалой.       Я рванула за ним. Ноги слушались, дыхание было ровным, и ветер свистел в ушах, и мир был огромным, ярким, свободным. Моё тело ещё не было идеальным. Но оно было моим. И я собиралась использовать его на полную.       В этот раз — для себя. Для жизни. Для нас.