То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Мы сидели на песке, слушая реку, и я чувствовала, как солнце поднимается всё выше, как его лучи проникают сквозь ветви ивы, рисуя на наших лицах золотистые, движущиеся узоры. Сукуна был расслаблен — по-настоящему расслаблен, как я видела его только в самые редкие, самые тихие моменты. Его голова откинулась на ствол дерева, глаза были полузакрыты, руки лежали на песке, и всё его тело, обычно собранное, напряжённое, готовое к бою, сейчас было мягким, спокойным, почти сонным.       Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то тёплое, живое, игривое. Мысль о том, что только что произошло в воде, всё ещё горела на моей коже — его руки, его губы, его дыхание у моего уха, и то, как он остановился, отступил, оставив меня дрожащей от желания. Мои губы сами сложились в ухмылку. Он любил дразнить. Может быть, настало время ответить тем же.       Я поднялась с песка, медленно, не делая резких движений. Он не открыл глаз, но я знала — он чувствует каждое моё движение, каждое изменение в воздухе вокруг. Я обошла его, встала за спиной, и он всё ещё не шевелился. Только уголок его губ чуть приподнялся — едва заметно, но я заметила.       Я шагнула вперёд, перешагнула через его вытянутые ноги и опустилась на него сверху — бедрами на его бёдра, лицом к лицу. Мои колени утонули в песке по обе стороны от его талии, и я почувствовала, как его тело подо мной напряглось — не от неожиданности, он знал, что я сделаю это, за секунду до того, как я сделала. Но от того, что я была здесь, на нём, прижимаясь всем телом к его груди, чувствуя, как его дыхание меняется.       Он открыл глаза. Алые, яркие, они смотрели на меня с тем самым выражением, которое я знала так хорошо — опасное, голодное, торжествующее. Но в этот раз я не была добычей. Я была охотником. — Тревожишь мой отдых, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только констатация. И лёгкая, едва уловимая хрипотца, которая выдавала, что он вовсе не так спокоен, как хочет казаться. — Твой отдых подождёт, — ответила я, наклоняясь так, чтобы мои губы оказались в сантиметре от его губ. Я чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, прерывистое, и это знание заставляло моё сердце биться быстрее.       Я не поцеловала его сразу. Я ждала, глядя в его глаза, чувствуя, как его руки, всё ещё лежащие на песке, сжимаются, как мышцы на его бёдрах напрягаются подо мной. Я видела, как его зрачки расширяются, как дыхание становится глубже, и в этом было что-то такое, что заставляло кровь кипеть в жилах — знать, что я могу сделать это с ним. Что я могу заставить его ждать.       Я коснулась его губ кончиками пальцев — легко, почти невесомо. Провела по нижней губе, чувствуя, как она мягкая, горячая, как он чуть приоткрывает рот, когда мои пальцы скользят по уголку губ. Его руки наконец оторвались от песка — они легли на мои бёдра, сжимая, притягивая ближе, и я почувствовала, как он твёрд подо мной, как его тело откликается на каждое моё движение. — Дитя божье, — сказал он, и в его голосе было предупреждение. Но я не слушала.       Я наклонилась и поцеловала его — медленно, лениво, как он целовал меня в воде. Мои губы скользнули по его губам, дразня, не давая углубить поцелуй, и я почувствовала, как его пальцы впиваются в мои бёдра, как он сдерживается, позволяя мне вести.       Я провела языком по его нижней губе, чувствуя вкус — соль, река, что-то ещё, что было только его. Он ответил — его язык коснулся моего, и я почувствовала, как искра пробежала от губ до самого низа живота. Но я не позволила ему захватить инициативу. Я отстранилась, оставляя его губы своими, и посмотрела на него сверху вниз.       Его глаза потемнели, дыхание стало прерывистым, и на его лице не было той спокойной, ленивой усмешки, которая была минуту назад. Теперь там было что-то другое — то самое, что заставляло моё тело плавиться, когда он смотрел на меня так. — Ты дразнишь, — сказал он, и в его голосе появилась та самая опасная нотка. — А ты? — я провела руками по его груди, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, гладкую кожу, на которой ещё блестели капли речной воды. — В воде ты тоже дразнил. Я просто возвращаю долг. Он усмехнулся — коротко, уголком рта, но в этой усмешке не было насмешки. Было что-то другое. Вызов. Желание. Ожидание. — Возвращай, — сказал он, и его руки, лежащие на моих бёдрах, разжались, упали на песок по обе стороны от нас. Он открылся — весь, без защиты, позволяя мне делать то, что я хочу.       Я смотрела на него — на этого человека, который прошёл войну, который убивал врагов, который никогда не позволял никому командовать собой, — и он лежал подо мной, расслабленный, открытый, позволяющий мне делать с ним всё, что я захочу. И это знание было пьянящим.       Я наклонилась и поцеловала его шею — туда, где билась жилка, где кожа была тонкой, горячей. Я чувствовала, как его пульс ускоряется под моими губами, как его дыхание становится глубже, и это заставляло меня хотеть большего. Мои губы скользнули ниже, к ключице, к груди, и я чувствовала, как его руки, которые он обещал не трогать, сжимаются в кулаки на песке, как он борется с собой, чтобы не схватить меня, не перевернуть, не взять то, что хочет.       Я провела языком по его соску, и он немного выгнулся подо мной, тихо выдохнув что-то, что я не разобрала, но что заставило моё тело откликнуться. Мои бёдра прижались к его бёдрам, и я почувствовала, как он твёрд, как его тело готово, как он ждёт. — Иори, — его голос был низким, хриплым, почти рычащим. — Если ты не перестанешь... — То что? — я подняла голову и посмотрела на него. Мои волосы, ещё влажные после реки, падали на плечи, на его грудь, и я видела, как он смотрит на них, как его пальцы сжимаются, как он хочет запустить в них руки, притянуть меня ближе. — Или я забуду, что обещал не трогать, — сказал он, и в его глазах горел тот самый огонь, который я помнила с первых наших встреч. — А кто обещал? — я наклонилась и провела языком по его губам, не целуя, только дразня, чувствуя, как он дрожит подо мной. — Я не просила тебя не трогать.       Он не ответил. Вместо этого его руки взметнулись вверх, схватили меня за талию, и он перевернул нас, прижимая меня к песку, нависая сверху, тяжёлый, горячий, опасный. — Ты пожалеешь, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Было обещание. — Не пожалею, — ответила я, глядя в его глаза, в эту алую глубину, которая затягивала, как омут.       Он поцеловал меня — резко, жадно, без той ленивой игры, которую я позволяла себе минуту назад. Его язык скользнул между моих губ, и я ответила, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его руки скользят по моему телу — по груди, по животу, по бёдрам, раздвигая их, устраиваясь между ними, прижимаясь ко мне всем телом.       Я чувствовала его — твёрдого, горячего, готового, — и моё тело откликалось, требуя, чтобы он перестал медлить. Его пальцы скользнули под мою рубашку, стягивая её вверх, и я помогла ему, отрываясь от поцелуя только на секунду, чтобы стянуть ткань через голову. Моя грудь прижалась к его груди, и я почувствовала, как он замер, как его дыхание перехватило. — Ты красивая, — сказал он, и в его голосе не было лести. Только правда. Он смотрел на меня так, как смотрел бы на произведение искусства — жадно, благоговейно, не отрывая глаз. — Ты всегда была красивой. Но сейчас...       Он не закончил. Вместо этого его голова опустилась, и его губы коснулись моей груди — медленно, нежно, так, как будто у нас была целая вечность. Я выгнулась, чувствуя, как его язык обводит сосок, как его рука сжимает второй, как его пальцы играют с ним, дразня, заставляя меня забыть, как дышать. — Сукуна, — выдохнула я, и это было больше, чем имя.       Он поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь — алый, горячий, бесконечный. — Что? — спросил он, и его голос был низким, хриплым. — Ты хотела быть сверху. Ты хотела дразнить. Теперь моя очередь.       Его рука скользнула по моему животу, по бёдрам, туда, где я ждала его, где моё тело было влажным, готовым, просящим. Он коснулся меня — легко, дразняще, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как его пальцы скользят, изучают, дразнят, не давая того, чего я хотела. — Ты... — я не могла говорить, только дышать, только чувствовать, как он играет со мной, как его пальцы движутся медленно, лениво, как он целует мою шею, мою грудь, мои губы, не давая мне сосредоточиться. — Что я? — он усмехнулся, и я чувствовала эту усмешку на своей коже. — Ты хотела играть. Играй.       Я не могла играть. Я могла только чувствовать, как его пальцы скользят внутри меня, как его большой палец находит то место, которое заставляет мир вокруг исчезнуть, и я выгнулась, вцепившись в него, чувствуя, как волна накатывает, но не накрывает, как он останавливается в самый последний момент, не давая мне упасть. — Сукуна, — прошептала я, и это было больше, чем просьба. Это было требование.       Он посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки — только желание, такое же сильное, как моё, и что-то ещё, что я не могла назвать, но что чувствовала каждой клеткой. — Ты уверена? — спросил он, и в его голосе не было сомнений. Только ожидание. — Да, — сказала я. — Всегда.       Он вошёл в меня медленно — так медленно, что я чувствовала каждое движение, каждое его дыхание, каждый удар его сердца, который бился в такт моему. Мои ноги обвили его бёдра, притягивая ближе, и я почувствовала, как он заполняет меня, как его тело становится продолжением моего, как мир сужается до одного мгновения, до одного дыхания, до одного удара. — Иори, — выдохнул он, и его голос был хриплым, рваным. — Ты...       Он не закончил. Вместо этого он начал двигаться — медленно, глубоко, и я чувствовала каждое его движение, каждое касание, каждое биение его сердца, которое отдавалось в моём.       Я обвила его шею руками, притягивая ближе, чувствуя, как его губы находят мои, как его язык скользит между ними, как его дыхание смешивается с моим. Мы двигались вместе — медленно, ритмично, как волны, которые накатывают на берег и отступают, чтобы накатить снова.       Его рука скользнула под мою спину, приподнимая, прижимая ближе, и я почувствовала, как он становится глубже, как его дыхание учащается, как его движения становятся быстрее, нетерпеливее. Я не просила его сдерживаться. Я хотела, чтобы он забыл о контроле, чтобы он отпустил себя, как отпускал в бою, когда победа была единственным, что имело значение. — Быстрее, — прошептала я, и он послушался. Его движения стали резче, глубже, и я чувствовала, как мир вокруг исчезает, как остаётся только он, только его руки, только его дыхание, только его тело, которое двигалось во мне, как огонь, который разгорается всё сильнее.       Я чувствовала, как волна нарастает внутри меня — медленно, неумолимо, как прилив, который заливает берег, как она поднимается всё выше, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как он дрожит надо мной, как его дыхание становится прерывистым, как его руки сжимают меня так сильно, что это почти больно. — Сукуна, — выдохнула я, и это было всё, что я могла сказать.       Он наклонился, и его губы нашли мои, и в этом поцелуе было всё — все месяцы разлуки, вся боль, которую мы пережили, вся свобода, которую мы завоевали. Я чувствовала, как его язык скользит по моим губам, как его дыхание смешивается с моим, как его сердце бьётся в такт моему.       А потом волна накрыла меня — яркая, горячая, бесконечная, и я закричала, вцепившись в него, чувствуя, как он вздрагивает, как его тело напрягается, как он выдыхает моё имя, и в этом выдохе было всё — и я, и он, и мы.       Мы лежали на песке, тяжело дыша, и я чувствовала, как его сердце колотится у моей груди, как его руки гладят мои волосы, как он целует меня в лоб — легко, нежно, как целуют после долгой разлуки, когда слова уже не нужны. — Ты жива, — сказал он, и в его голосе было что-то, что я не слышала раньше. Облегчение. Благодарность. И что-то ещё, что он не называл, но что я чувствовала каждой клеткой.       Мы лежали на песке, под старой ивой, которая склоняла свои ветви над нами, как будто охраняя, как будто давая нам этот момент — только нам, только сейчас. Река шумела внизу, птицы пели в лесу, и солнце поднималось всё выше, заливая долину золотым светом.       Я улыбнулась, и в этой улыбке было всё — все слёзы, которые я выплакала, вся боль, которую я пережила, вся свобода, которую я завоевала.       Он поцеловал меня — нежно, медленно, как целуют после долгой разлуки, когда впереди целая вечность, когда можно не спешить, когда можно просто быть. И я закрыла глаза, чувствуя, как его губы касаются моих, как его руки обнимают меня, как его сердце бьётся в такт моему.       И в этот момент я знала — это только начало. Начало нашей свободной жизни. Начало всего, что будет после. И это было прекрасно.