До встречи на Острове

      По дороге на кухню Эрнестина сбила тумбочку, а когда Реми бросился на помощь, зашипела, как кошка с отдавленным хвостом. Повязка на глазах промокла насквозь. Ткань, пропитанная сукровицей, мерзко липла к коже.       Когда Эрнестина впервые почувствовала, что повязки мокрые, то заорала отчаянно, жутко. В темноте билась страшная мысль — это вытекли глаза! Реми долго удерживал её запястья, не давал коснуться век и проверить, всё ли на месте. Просто контузия, убеждал он. Это временно. Пуля пролетела в миллиметре от лица. Ты счастливица, говорил он. На миллиметр левее, и ты была бы мертва. Иногда Эрнестине казалось, что это не такой дурной исход по сравнению со слепотой.       Хотелось кофе, но слишком уж опасно возиться вслепую с керосинкой. Тина наощупь нашла стакан, бухнула туда теплой воды из-под крана. Чайный пакетик как-то подозрительно легко оказался под рукой (она подозревала вмешательство бога из машины в лице Реми). Сахарница тоже сама запрыгнула на стол — её точно там не было, когда Тина шарила по столешнице в поисках стакана.       –      Табуретку мне, раз ты всё равно тут, - приказала Эрнестина.       Она почти ждала в ответ: "А волшебное слово?" или "У нас слуг нет!" Вместо этого под седалищем появилась табуретка. Реми нервно дышал и перетаптывался с ноги на ногу где-то у стены. Видимо, совсем плохо дело.       –      Тебе не обязательно всё время торчать со мной, - ей стало его жалко, - неужели нет дел поважнее?       –      Важнее, чем жизнь соратницы? Нет, представь себе.       Его дыхание стало ближе и быстрее. Бля.       –      Хм, разведка, например? - буркнула Эрнестина. - Какого хуя вообще там было столько охранников?       Дыхание превратилось в виноватое сопение. Умничка, Тина. Чувак делает тебе перевязки и за ручку водит на горшок, а ты ему хамишь. Позорище.       –      Прости, я просто волнуюсь за Сараби, - виновато сказала Эрнестина.       Раньше надо было волноваться. Сараби нужно было перевести на конспиративную квартиру за неделю до атаки. А она что? "Ну мы же будем в масках, ничего не случится..." Какие же они дети. Тупые, безмозглые дети.       Тепло Реми – совсем близко, так, что это почти больно. Эрнестина знала, что он не воспользуется ситуацией и даже руку ей на плечо не положит без разрешения, но всё равно хотелось провалиться сквозь пол. К соседям. То-то они рады будут.       Вдалеке, на лестничной клетке, послышались шаги и тихие голоса.       Вот и всё.       Эрнестина педантично опустила стакан на стол.       Трусы утром поменяла, подмышки не воняют. Штаны и носки без дырок. Если её арестуют и станут пытать, по крайней мере не стыдно будет.       Реми встал и с тихим щелчком перезарядил пистолет. Эрнестина потянулась к ящичку, отчаянно надеясь нащупать хотя бы нож. Нащупалась только вилка. Блядь! Сейчас завалится охранка, а она с вилкой. Великое оружие для великой революционерки. С другой стороны, не бойся ножа, а бойся вилки... именно это она скажет мусорам. А больше ничего не скажет, хоть режьте её. Бля, звучит как оправдание.       –      Мы к тётушке Терезе, - негромко сказали за дверью, - хотим передать приглашение на свадьбу цветочницы Элеоноры.       –      Этой старой карги? Мадам Бэрроуз на кладбище пора, а не под венец! - отозвался Реми.       Пароль и ответ были правильными, и Эрнестина немного выдохнула.       –      Тина, как твои глаза? - с порога спросил Матисс.       –      Пока не убежали, - пожала плечами девушка. - Есть новости?       Матисс вздохнул и присел на табуретку. Та жалобно всхлипнула под его могучим телом.       –      Твоя подруга нашлась. Наш контакт в полицейском управлении говорит, что её делом занимается детектив Камиль Мюзелье. Он допрашивал Сараби утром, а потом её увезли. Скорее всего в женскую тюрьму в Дантоне, до суда.       –      Что ей вменяют? - во рту мгновенно пересохло.       Неужели её Сараби, её крепкая угловатая чёрненькая Сараби – в тюремной клетке? Вместо буйных кудрей, вместо яркого платка – стрижка наголо... Если бы Эрнестина могла видеть, то посмотрела бы на потолок, на стенку, чтобы отвлечься, но перед глазами было черным-черно. И в этой темноте стояла Сараби, и сжимала прутья решётки, и смотрела на неё сердито и жалобно.       –      Анна поехала за адвокатом, - сообщил Матисс, - Гаррик дорого не возьмёт, и мужик он мировой. Мы смотаемся в управление, вдруг её снова на допрос притащили, а потом в женскую тюрьму. У охранки на неё ничего нет, им придётся её отпустить...       "Не увидимся мы больше", - всплыли в памяти слова Сараби. Эрнестина судорожно отхлебнула холодного чая.

***

      –      Эй, я передумала! - закричала я. - Выпустите меня!       Ответа не было.       Я могла бы умереть до того, как превращусь. Умереть. Это осознание скручивало мышцы и тоненькой ниточкой вытягивало их, оставляя тело безвольным мешком. Я не хочу умирать. Боги, Островные и Имперские, я не хочу умирать! Я сделаю что угодно, лишь бы не умереть.       Я так хочу жить и снова качать на качелях Тину! О боги, сколько раз я проклинала свою жизнь, когда мыла посуду и драила сортиры... больше никогда, никогда! Я буду поминать вас каждую секунду, и благодарить вас, и любую работу делать в вашу славу! Только, умоляю, спасите меня!       Я тихо шептала молитвы, которым меня в детстве научила мама. Я их сто лет не вспоминала — пока смерть гуляла где-то далеко, боги казались детской сказкой. Наверное, они злы на меня за неправильную жизнь и неправильную любовь. Боги, миленькие, добрые, пожалуйста, спасите меня, пожалуйста-пожалуйста...       В животе урчало. Я не ела и не пила со вчерашнего дня.       Ну и пусть! Теперь я буду уважать наши традиции и не есть в дни Луны... буду воскуривать благовония, садиться на корточки рядом с родителями и повторять слова молитвы. Пожалуйста, только спасите меня, спасите, спасите, спасите...       Боги оставались безмолвны. Вокруг меня — те же неумолимо прямые серые стены. Рука зудела. Я посмотрела на неё и меня чуть не стошнило.       Место укола было вздутым, горячим. Вена посерела. Разбегались в разные стороны и оплетали чёрную кожу серые трещинки.       Я прижала здоровую ладонь ко рту.       Меня била дрожь. Пожалуйста, боги, пусть это будет сон. Пожалуйста, пусть всё станет в порядке...       Стены на месте. Рука в паутине на месте.       Неужели это правда? Неужели я действительно умру?       Я — умру?       У меня свело горло, я согнулась пополам, снова потекли слёзы. Я умру. Всё, это уже точно.       Я умру.       Не помню, как я опять оказалась на боку. На уровне моих глаз на серой стене был тёмно-коричневый след ботинка. Я упёрлась взглядом в этот след и смотрела на него бесконечно долго. Изредка я закрывала глаза и видела черноту. В эту черноту я попаду, когда... нет, уж лучше ботинок. След полустёртый, округлый. Наверное, кто-то небрежно опёрся спиной, одной ногой пачкая стену.       Наверное, смотреть на маленький обрывок неба было бы интереснее. Но оно напоминало о Тине на качелях и о предавших меня богах.       След состоял из нескольких кусочков — видимо, подошва была рельефная...       Кости начинало ломить от лежания на жёстком полу. Сейчас бы кровать, или прохладную воду озера, пока небеса роняют редкие тёплые слёзы, а Тина взлетает до самых облаков. Чёрные грозовые тучи отражаются в её изумрудных глазах.         Рука болела, но я принципиально не смотрела на неё. Вряд ли я увижу там что-то хорошее. Заныло плечо — видимо, инфекция дошла и до туда. Хотелось есть, но не хлеба или кофе.       Я хочу мяса. Огромный стейк, который готовят в нашем ресторане по большим праздникам. Сырой изнутри, чтобы красное текло по подбородку. А лучше мозг. Костный мозг, на котором долго-долго варят бульоны.       А лучше не варить. Лучше разломить кость и высасывать жирный сладкий мозг вместе с костной крошкой, чтобы она тёплой тяжестью оседала в желудке.       Но ещё вкуснее, наверное, головной мозг. Я видела медицинский атлас Эрнестины, там мозг, словно гигантский орех, лежит в крепкой чашечке черепа. Но кость можно разломить, разбить, разгрызть. Въесться зубами в нежную полужидкую начинку. Хлебать из черепа, как из надколотой чаши. Её чёрные волосы, наверное, будут мешаться, лезть в рот, но я проглочу их вместе со сладкими мозгами... закушу её упругими глазными яблоками. Они будут зелёно пялиться на меня, пока я не суну их в рот и не раскушу острыми зубами...       Мёртвая изгрызенная Эрнестина лежала на грязной мостовой. Её голова, лишённая глаз, была расколота надвое. В какой-то момент её почерневшие руки зашевелились, зашарили по камням, и она начала медленно подниматься...       Меня вывернуло. Тошнило желчью. Кожа правой руки была совсем серой.       К моему ужасу, кончики пальцев на другой руке тоже начали сереть. Я задрала платье — серая паутина оплетала и живот...       Я отчаянно заорала. Крик, вырвавшийся из своего горла, я едва узнала.       Так кричало существо не из мира живых.       Игрушки кончились. Чудовище надо уничтожить как можно быстрее. Что для этого подойдет? Легенды говорят, что сработало отрезание головы и огонь. Огня тут нет... ладно, а как убедить солдат отрезать мн... нет, чудовищу голову? Никак. Надо убедить их меня выпустить. Собственно, они меня и выпустят, но когда будет слишком поздно... а как они поймут, что поздно?       Думай, Сараби, думай. Представь, что это обычная задачка, как на уроках алгебры в школе для цветных. Пусть и цена — твоя жизнь, это просто задачка.       ...А как они поймут, что уже слишком поздно?       Я быстро, по-собачьи дышала, сердце колотилось как от долгого бега за трамваем. Губы, будто чужие, расползались в дурацкой улыбке. Есть решение.       Я, кажется, их первая жертва. Первая. Они не знают, как выглядит чудовище. Если я смогу убедить их, что уже обратилась, они выпустят меня.       Если Эрнестина умерла от ран, мы скоро встретимся на Острове.       Из моего горла снова вырвался полухрип-полурык. Я прижала ладонь по рту, сдерживая его, но потом медленно опустила руку. Пусть знают, что я почти обратилась. Я зарычала громче и бросилась на решётку. Военный отпрянул от неожиданности. Он был тёплым и так восхитительно пах. Мясо... Я потянула к нему сереющие руки.       Вскоре возле моей камеры собрались несколько военных, мой детектив-пират и профессор Пален. У Палена было потное бледное лицо, словно он привидение увидел. У Мюзелье радостно сверкали глаза. Он чуть ли не пританцовывал от предвкушения. Вот урод ненормальный! Я снова прыгнула на решётку, рыча что-то нечленораздельное.       Детектив подтолкнул Палена ко мне:       –      Что скажете, док, она готова?       От его решения зависело всё. Если меня помаринуют ещё денёк в этой камере, я и правда превращусь в мычащее полумёртвое чучело, которое пожирает все, что движется.       Профессор встретился со мной взглядом. В короткое ужасное мгновения я поняла — он понял. Он понял, что там, под этим рычанием и паутиной серых жил, я ещё жива.       –      Учитывая её массу тела и скорость обмена веществ... - медленно протянул Пален, - обращение должно занять не больше суток...       Не больше суток? Он же говорил про два дня. Что происходит?       –      ...полагаю, - продолжал профессор, - что обращение практически завершено. Вы можете выждать буквально тридцать минут...       Он смотрел прямо на меня. И я могу поклясться, что он еле заметно кивнул мне. Кажется, в его волосах стало больше соли и меньше перца.       Я в смятении отступила вглубь камеры, как зверь, затаившийся перед прыжком. Мюзелье бесстрашно подошёл к самой решётке. Обернулся к охране, нетерпеливо махнул рукой, прогоняя всех. И, глядя мне в глаза, прошептал:       –      Если бы в тебе осталась хоть капля разума, ты бы поняла. Ради любимых пойдёшь на что угодно.       На что угодно, значит? Плевать, кого он там любит, он не имел права делать из меня подопытного кролика! Я снова с рыком бросилась к решётке. Это было несложно: горячее вкусное детективье тело манило. Красная пелена застилала зрение. Я всё меньше и меньше притворялась.       Мюзелье ушёл, напоследок слабо, кротко улыбнувшись. Меня вновь оставили одну. От этого ужасного нового тела тошнило: руки теперь напоминали кисти мертвеца. Кожа истончилась и прилипла к кости, и ногти казались очень длинными. Я не хотела смотреть на свои ноги, но знала, что они выглядят примерно также.       Только бы продержаться. Пален помог мне, не хотелось бы обратить в прах его усилия. Если я смогу... убить чудовище, то кровавая провокация не удастся. Не в мою смену.       Я рычала и бросалась на дверь, будто бешеный дикий зверь. Я открыла рот и позволила слюне течь по подбородку. Я задирала платье и рвала подол с рыком. Я грызла решётку. Я пыталась лезть по стене, и немного получалось. Часового сменили, и новенький смотрел на меня с плохо скрываемым ужасом. А я смотрела на него как на кусок мяса.       Ох, видела бы меня сейчас Эрнестина. Я стала именно той, кем меня обзывали белые дети — мерзкой чёрной обезьяной. Нет, не так — кровожадной чёрной обезьяной. Ходячим трупом, который жрёт чужие мозги.       Военные подтащили к решётке открытую клетку. Положили на дно кусок сырого мяса. Сейчас, должно быть, решётку поднимут, и я, как порядочное чудище, должна броситься к мясу... Боги, как унизительно.       И всё же, когда решётка исчезла, я подскочила к мясу. Вгрызлась в ещё тёплые ткани. Потекло по подбородку, пачкая остатки платья... А ведь и правда вкусно!       – Ляжка твоей подружки, - ухмыльнулся Мюзелье.       Я чудом не подавилась и продолжила жрать. Он меня проверяет. Меньше всего ему надо, чтобы в чудовище остались искры рассудка.       Клетку захлопнули и куда-то потащили.

***

      Словно ледяная рука схватила за грудь и сжала, давя рёбра в труху, раздирая сердце. Эрнестина пошатнулась. Реми тотчас поймал, помог присесть – она даже не заметила. В голове пойманной птицей билось: "Поздно, Поздно, Поздно..." Медальон-ракушка стал очень тяжёлым и пульсировал в такт ударам сердца.