До встречи на Острове

      У Камиля колотилось сердце. Создатель, мы это сделали. Существо в клетке, худое, рычащее, заляпанное свиной кровью — оно было прекрасно. Шедеврально. Сообщница террористов своей смертью защитит жителей Империи; в этом была особенная красота и логика.       Жизнь не должна обрываться просто так. Жизнь должна служить другой жизни, жизнь должна переходить в смерть и наоборот. Девочка умерла и одновременно стала бессмертной. Вот настоящее чудо Господне.       Анри будет доволен.       Камиль помахал Сараби на прощание и пошёл к лестнице. У этих учёных заучек на втором этаже имелся телефон.       Детектив снял тяжелую эбонитовую трубку с латунного крючка и нажал на маленький рычажок. Трубка затарахтела. От частых сухих щелчков сразу заложило ухо. Камиль недовольно цокнул языком, вернул рычажок в прежнее положение. Несколько раз повернул боковую рукоятку, и щелчки наконец-то прекратились.       Нежный женский голос ответил:       –      Центральная станция.       Если сегодняшняя операция удастся, он обязательно отправит этим милым девушкам цветы. Всем, и неважно, сколько их на станции.       –      Добрый день. Будьте так любезны, соедините с полицейским управлением. Кабинет префекта, если возможно.       –      Одну минуту. Соединяю.       Очередной щелчок, телефонистка вставила штекер в коммутатор. Трубка тихонько зашипела, и Камиль отнял её от уха, нетерпеливо поглядывая в окно. Из бокового ангара выехал чёрный экипаж. Девочку повезли на место.       Снова щёлкнуло, а потом тихо ровно загудело.       –      Кабинет префекта! Что вам угодно? - гаркнул Вилли на том конце провода.       –      Это детектив Камиль Мюзелье. Позови господина Анри Абрака к телефону, срочно.       Сердце снова заколотилось как полоумное, на лбу выступил пот. Руки подрагивали. Он чуть не выронил трубку, когда услышал знакомый усталый баритон:       –      Слушаю.       –      Прости, я не смог дозвониться по защищенной линии, какие-то помехи, поэтому пришлось воспользоваться городской...       Камиль ненавидел, как сбивается голос в такие моменты, как слова налетают друг на друга, как волны в ветренный день. И сердце, сердце оглушительно стучит в висках.       –      Помедленнее: мне, старику, за тобой не угнаться, - неспешно ответил Анри, и детектив проклял себя за несдержанность. - Маленькая птичка отправилась в полёт?       –      Да, - выдохнул Камиль, дрожа от предвкушения и сладкого ужаса, - да.

***

      Клетку захлопнули и куда-то потащили. Мясо приятной тяжестью оседало в желудке. Надо силой прижать одного из вояк к решётке и вгрызться в шею, оторвать голову, и лакать, лакать мозг... Или просто кусать, кусать всех и каждого — пусть сами ощутят то, на что обрекли меня.       Вирус в жилах кипел и молил передать его кому-то ещё.       Нет.       У заразы не должно быть ни единого шанса. Такие вещи всегда очень легко выходят из-под контроля. Я не хочу, чтобы их белые заносчивые детки погибли. Не хочу, чтобы жёны лежали на семейном ложе с разгрызенными черепами. Не хочу, чтобы метро и поезда остановились. Не хочу, чтобы полчища кровожадных мертвецов заполонили города Империи.       Я не дам им это сделать.       Клетку накрыли брезентом и поставили в экипаж. Куда мы едем?       Я потеряла счёт времени. Сутки назад я ехала в машине с моим добрым терпеливым детективом... и как мне хватило дурости думать, будто меня везут домой? Я вспоминала себя день назад и не узнавала. Что стало с девчонкой, которая боялась лезть на пожарную лестницу?       Монстр съел эту девчонку.       Монстра надо остановить, пока он не съел кого-то ещё.       Хотя, может, и правильно всё сложилось. Если бы я убежала, они нашли бы кого-то другого. И этот другой запустил бы эпидемию. Нет уж. Лучше я.       Я думала об Эрнестине, о качелях и её взлетающей юбке и волосах. Я вцепилась в эти воспоминания зубами, я держалась за них до боли в челюстях. Нельзя потерять контроль. Осталось совсем немножечко.       Мы остановились, и сквозь дырочку в брезенте я разглядела табличку входа в метро. Это Берроуз-стрит — рабочий квартал. Поезда едут в два направления — на Лесли, где живут иммигранты, и в сторону общежитий заводчан и профессионального лицея Гриноут.       Долго соображать мне не пришлось. Клетку открыли возле одного из выходов, вытряхнули меня на лестницу и захлопнули тяжёлую дверь.       –      Эй, откройте! - огрызнулся сочный кусок мяса рядом со мной. - Уроды вы, до другого выхода десять минут топать...       У меня закружилась голова от нахлынувшего голода. Вокруг были тонны еды. Мясо будет визжать, и, конечно, сопротивляться, но ему это не поможет. Рот наполнился слюной.       –      Эй, мадемуазель, вы в порядке? - горячая рука мяса коснулась моего плеча.       Не смей, Сараби.       Я отпрянула и быстро пошла вниз. Вот-вот прибудет поезд, мясо, много мяса...       Прибудет поезд. Я много раз слышала страшные новости, как поезд разрубал людей на части, отрезал им руки, ноги, туловище... головы.       В красном тумане я спускалась по лестнице, шарахаясь от людей. Теперь мне не надо было притворяться безумной — я такой и была. Людской запах сводил с ума.       У мяса были плакаты и флаги. Издалека, из прошлой жизни, долетела мысль – сейчас ведь пятнадцатое, демонстрация у социалистов. Эрнестина должна была выступать, волновалась, готовила речь... Кажется, про то, что у мигрантов с Острова и рабочих Империи один враг. Демонстранты ждут лицеистов, которые приедут на поезде. Две большие толпы сольются в одну и хлынут на улицы города. Они ещё не знают, что вместо демонстрации будет кровавая баня.       Где-то далеко раздался гудок поезда. Ура, а вот и рельсы. Дошла всё-таки. Страха не осталось — только голод.       Вот тут, в начале платформы, скорость поезда должна быть максимальной. Надо наверняка. Где-то далеко в тоннеле уже загорелся огонёк, он приближался... Горячие, сладкие тела, вкусные, кровавые, нежные мозги...       Нет.       Я сделала шаг.       Почти мёртвая грудь не почувствовала удара о рельсы. Где-то бесконечно далеко кричало мясо, дёргало за стоп-кран, пыталось спасти...       Рыжеволосый мальчик бросил красный флаг, красный, как кровь, застилающая мне глаза, подполз к самому краю платформы и протянул руку. "Хватайся, - кричал мальчик-мясо, - скорее, я тебя вытащу..."       Не надо меня вытаскивать. И спасать тоже не надо. Это я вас спасаю.       Я перевернулась на спину и легла так, чтобы шея лежала ровненько на рельсе, а тело на шпалах. Надо мной чернел потолок. Ревел поезд.       Двое стали одним целым.       Общий чёрный потолок, общие жёсткие рельсы под спиной. И боль в раскалённом сердце-ракушке – тоже общая. Эрнестина слепо схватилась за табуретку, другой рукой сжимая медальон.       Поезд приближался.       Ракушка билась чужим сердцем. В ушах гудело, и далёкий машинист отчаянно жал на тормоза. Он не успеет остановиться.       Эрнестина сползла по стене. Внезапно она знала, что делать. Знание жило в ней всегда, чтобы пробудиться сейчас, под гудение поезда и крики испуганной толпы. Она прижала медальон к губам и почувствовала, как успокаивается, медленнее стучит сердце. Слеза просочилась сквозь повязку. Эрнестина слышала, как капля упала на ракушку и стала целым морем.       Она поцеловала снова, и снова, и снова, и гладила руками, и прижималась лбом, и слёзы капали сквозь повязку, и медальон плавал в слезах. Резкий скрежет, боль дикая, невыносимая... мгновенная. Эрнестина не прекратила поцелуи.       ...Взмывали качели, и вместе с ними подлетала юбка любимой и медальон у неё на шее.       Моё сердце-ракушку покрывали поцелуями и омывали слезами — солёными, как океан вокруг нашего Острова. Вместо холодных колючих рельс спину качали тёплые волны.       Далёкая любовь захлёстывала меня с головой. Перламутровые створки раковины сомкнулись вокруг, надёжно защищая от боли и страха. Боги, как это хорошо. Я плыла в ракушке по голубым волнам, плыла к Истинному Острову, а каждый поцелуй приходился точно в сердце.       Сжатое в ладонях чужое сердечко замерло. Медальон остыл. Эрнестина завалилась на бок, всё ещё сжимая ракушку. Голова болела. Минуту назад они были одним целом, а сейчас на месте Сараби зияла чёрная пустота. Эрнестине словно половину тела отрезали.       Зачем, Сараби? Как ты оказалась на рельсах?       Зачем... зачем ты оставила меня?