Стеклянная дверь

Селена не произнесла ни слова, пока они шли обратно от зеркала, и это молчание было другим, чем то, с которым она вела Сансет туда, — не колючим, а каким-то придавленным, будто она несла что-то тяжёлое и боялась расплескать. — Ты видела то же самое? — спросила Сансет, когда коридор с новой резьбой закончился и начался старый, тёмный камень. — Я видела твоё лицо. — Селена не смотрела на неё. — Не знаю, то же самое или нет. Я не знаю, как оно должно было выглядеть. Хвост у неё всё ещё подрагивал — реже, чем у зеркала, но не переставал совсем, и Сансет поймала себя на том, что следит за этим дрожанием краем глаза, как следят за чем-то неуловимым. — Нужно рассказать Селестии. — Это очевидно. — В голосе Селены на миг проступила прежняя резкость, но тут же осела. — Я не об этом молчу. — А о чём? Селена остановилась у поворота, там, где утренний свет уже пробивался сквозь узкое окно и ложился полосой на тёмный камень. — О том, что если это правда как-то связано с тобой, — сказала она медленно, — то принцесса, наверное, знала, что рано или поздно это всплывёт. И всё равно ничего мне не сказала. Сансет промолчала. Слова Селены легли рядом с её собственной, ещё не оформленной мыслью — той, что крутилась у неё с той секунды, как Селестия произнесла «два года» тем ровным голосом, каким объявляют время, а не пережитое. В малой трапезной Селестия уже не сидела за столом, она стояла у окна, той же позой, что и ночью, только крылья теперь были собраны плотнее, будто за утро она успела взять себя в копыта заново. — Ну? — спросила она, не оборачиваясь, и в этом «ну» было больше усталости, чем нетерпения. — Зеркало показало моё лицо, — поделилась Сансет. — Старое, то самое, из выпускного. Крылья Селестии дрогнули едва заметно, одним движением пера. — На сколько? — На долю секунды. — И что ты почувствовала при этом? Вопрос был не праздный — Сансет узнала интонацию, ту, с какой её бывшая наставница спрашивала на уроках, когда хотела не факт, а честность. — Что оно меня узнало раньше, чем я его. Как будто это не отражение чего-то внешнего, а… моё. Только теперь Селестия обернулась. Тени под глазами казались темнее при дневном свете, чем ночью при свече, — или просто дневной свет был безжалостнее. — Я боялась, что ты это скажешь. — Значит, вы знали. — Я подозревала. — Селестия отошла от окна, копыта простучали по камню медленно, без прежней размеренности. — В книгохранилище, где стоял портал, последний год начали происходить странности задолго до твоего возвращения. Мерцающий свет кристаллов без причины. Голоса, которые слышали строители, работавшие в ночную смену, они списывали на суеверия. Я не настаивала на другом объяснении, потому что настоящее объяснение означало бы признать, что часть тебя, возможно, застряла здесь после того, как ты прошла портал. Селена, стоявшая у двери, шумно выдохнула носом — не насмешливо, а так, как выдыхают, услышав то, чего боялись. — Вы знали и ничего не сделали, — рвано выдала она, и в голосе прозвучало не обвинение ученицы, а что-то более личное, задетое. — Я не знала, что делать. — Селестия посмотрела на неё прямо, без снисхождения. — Разницу между «знать» и «уметь» тебе ещё предстоит выучить, Селена Сольстис, и лучше на моём опыте, чем на своём. Сансет молчала, глядя на них обеих. Впервые за утро ей показалось, что она видит не принцессу и её ученицу, а двух пони, каждая из которых несёт вину за то, что чего-то недоговорила вовремя, — и вина у обеих была разного возраста, но одной породы. — Что теперь? — спросила она вслух. Селестия подошла к небольшому шкафу у стены — Сансет не помнила его здесь раньше, ещё одна деталь новой мебели поверх старой комнаты — и достала оттуда лист плотной бумаги, чернильницу, перо. — Теперь, — сказала она, — я напишу письмо, которое откладывала последние два года.

***

Она писала не сразу. Сансет и Селена ушли — по обоюдному, не произнесённому вслух согласию, что этот момент не для свидетелей, — и принцесса Селестия осталась одна за столом, глядя на чистый лист дольше, чем требовалось, чтобы просто начать. Перо она держала в магии над чернильницей, и жёлтое свечение вокруг него подрагивало — не от слабости, у неё хватало сил на что угодно, а от того особого рода нерешительности, которая не имеет отношения к магической силе. Она успела написать «Дорогая Твайлайт» и остановиться. За два года она отправляла Твайлайт десятки писем: о государственных делах, о архивах, однажды даже рецепт пирога, который просила Пинки Пай через неё передать. Ни одно из них не начиналось с такой паузы. Дело было не в том, что сказать… Стоило написать имя «Сансет Шиммер» на этом листе, и оно переставало быть чем-то, что случилось два года назад и закончилось. Оно снова становилось настоящим временем, требующим ответа. «Твайлайт», — написала Селестия наконец, зачеркнув «Дорогая» одной чертой, — и тут же одёрнула себя: зачёркивать письмо принцессе не пристало, лучше переписать. Она отложила испорченный лист в сторону, взяла новый. На этот раз получилось быстрее — не потому что решительность вернулась, а потому что она поняла: если тянуть ещё, то тянуть придётся до бесконечности, а зеркало в западном крыле не станет ждать её нерешительности. Она писала о находке коротко, по-деловому — сухие факты о зеркале, о голосах, о вспышке в отражении, — и только в последнем абзаце позволила себе отступить от протокола: «Сансет Шиммер вернулась вчера вечером, без предупреждения. Я не знаю ещё, что это значит для неё и для меня, но, кажется, что бы это ни было, тебе стоит быть в курсе раньше, чем позже. Ты знаешь её иначе, чем я, — возможно, даже лучше. Твайлайт, мне бы пригодился кто-то, кто помнит её не только по донесениям гвардии». Она перечитала последнее предложение три раза, прежде чем решить не вычёркивать его. Запечатав письмо, Селестия позвала стражника у двери и, вручая свиток, на миг задержала его в своей магии дольше положенного, будто давая себе последний шанс передумать. — Немедленной почтой. В замок дружбы, лично в руки принцессе Твайлайт Спаркл. Стражник кивнул и вышел, и Селестия осталась одна в комнате, где на подоконнике так и лежал первый, зачёркнутый лист, который она забыла выбросить.

***

Письмо долетело до замка Дружбы в Понивилле к вечеру того же дня — пегас-гвардеец из ночной смены гнал почти без остановок, и когда он приземлился у главных дверей замка, крылья у него дрожали от усталости сильнее, чем положено для официального курьера. Спайк принял свиток у двери, привычно щурясь на печать — фиолетовый воск с оттиском солнца означал «срочно, лично Твайлайт», и такие письма в последний год приходили нечасто. — Твайлайт! — крикнул он через холл, взбираясь по лестнице с той неуклюжей скоростью, с какой драконы бегают вверх. — От принцессы Селестии, срочное! Твайлайт нашлась в библиотечном крыле замка — том самом, которое она перестраивала уже третий раз за два года, недовольная то освещением, то расположением карточных каталогов, — среди свежераспакованных ящиков с книгами, привезёнными накануне из Мэйнхэттена. — Срочное как «извержение вулкана» или срочное как «принцесса хочет обсудить протокол банкета»? — спросила Твайлайт, не отрываясь от книги, которую как раз ставила на полку. — Не знаю, я не читал. Но пегас, который его принёс, выглядел так, будто летел без остановок с рассвета! Это заставило Твайлайт наконец обернуться. Она взяла свиток магией, сломала печать, и с первых же строк — сухих, деловых, о зеркале и голосах в коридоре — её уши постепенно поднимались всё выше, а под конец, на последнем абзаце, замерли совсем. — Спайк, — сказала она тихо, — Сансет вернулась. Наступила пауза — не долгая, но ощутимая, — во время которой Спайк молча смотрел на неё, явно взвешивая, какая реакция сейчас уместнее: радость или тревога. — Это же хорошо? — спросил он наконец, с той осторожной интонацией, с которой спрашивают, если не уверены в ответе. — Не знаю. — Твайлайт перечитала письмо ещё раз, уже медленнее. — Принцесса Селестия пишет, что не знает, что это значит для неё самой. Значит, точно не знаю и я. Она свернула свиток, но не отложила, а продолжала держать его в магии, будто боялась выпустить из виду, как будто бумага могла исчезнуть, если её не удерживать. — Ты писала ей. — Писала. Год назад перестала. — Твайлайт опустилась на ближайший ящик с книгами, не заботясь о том, что садится на непроверенную упаковку. — Не потому что мы поссорились, просто… нечего стало писать. У неё своя жизнь, у меня своя, и с какого-то момента письма превратились в «у меня всё хорошо, а у тебя?» без единой настоящей мысли внутри. Мне было стыдно это признавать, и я решила, что лучше подожду, пока появится что-то, действительно стоящее письма. — И? — И так и не появилось. — Твайлайт посмотрела на свиток в своей магии. — А теперь появилось сразу слишком много. Она поднялась, обошла ящики кругом — привычка расхаживать, когда мысли не складывались в порядок, — и наконец остановилась у окна, глядя в сторону Кэнтерлота, хотя гора отсюда была не видна, скрытая линией леса. — Нужно съездить. Отвечать письмом будет грубо по отношению к Сансет и принцессе Селестии. — А остальные? — спросил Спайк, кивая в сторону города, где, как они оба знали, в это самое время Пинки Пай наверняка готовила что-то к завтрашнему открытию нового кафе, Рэйнбоу Дэш тренировалась к отборочным Вандерболтов, Рэрити заканчивала эскизы для клиентки из Мэйнхэттена, а Эпплджек с Флаттершай возились с фермой, где после недавнего урагана чинили изгородь. Твайлайт помолчала, взвешивая. — Я… скажу им, — решила она. — Но поеду сначала одна. Если Сансет действительно там, я не хочу, чтобы её первая встреча со всеми сразу превратилась в… — она не договорила, подбирая слово, — в делегацию. Спайк кивнул, соглашаясь, хотя по его лицу было видно, что он уже прикидывает, как долго удержит эту новость в секрете от Пинки Пай, чей нюх на важные события в жизни друзей граничил с магическим чутьём. — Когда выезжаешь? — Завтра с рассветом. — Твайлайт снова развернула письмо, перечитывая последнюю строчку — про кого-то, кто помнит Сансет не только по донесениям гвардии, — и что-то в её лице смягчилось. — Пошли сообщение остальным сегодня вечером. Просто что уезжаю в Кэнтерлот по делам Селестии. Про Сансет пока ни слова. Это не то, что стоит узнавать из письма.

***

Сансет Шиммер нашла архив не там, где ожидала. Старое книгохранилище, где она появилась вчера ночью, было опечатано лесами и тканью — работать там сейчас было нельзя, и молодая земнопони на входе в коридор вежливо, но твёрдо указала ей в другую сторону: временный архив разместили в бывшей оружейной, в восточном крыле второго этажа. Оружейная оказалась низким залом с рядами шкафов вместо стоек для копий, и пахло там не порохом и маслом, как, наверное, пахло раньше, а пылью и той особой затхлостью, которая бывает у бумаги, слишком долго пролежавшей без воздуха. За конторкой у входа сидел пожилой единорог с очками, съехавшими на кончик носа, и что-то методично штамповал печатью на стопке карточек. — Кхм. — Сансет останавилась перед конторкой. — Мне… нужны записи о старом зеркале в западном крыле. Довоенном, с бронзовой рамой. Единорог поднял на неё глаза поверх очков, и что-то в его взгляде изменилось — узнавание, за которым тут же последовала осторожность, как у пони, который вспомнил неприятную историю и решил не подавать виду. — Архивариус Инквелл, — представился он, не отвечая сразу. — Вы, если не ошибаюсь, мисс Сансет Шиммер. — Ошибаетесь редко, судя по вашему лицу. Он позволил себе полуулыбку — короткую, суховатую. — Ваше дело здесь, в архиве, занимает отдельную полку, — сказал он. — Не самую приятную для чтения, если позволите личное замечание. — Не сомневаюсь. Меня интересует зеркало, а не моё личное дело. — Одно к другому имеет отношение больше, чем вам, возможно, хотелось бы. — Инквелл поднялся и повёл её вглубь зала, между шкафами, к дальней стене, где хранились самые старые тома, судя по потемневшим переплётам. По дороге он не удержался — или, может, счёл это частью вежливости, положенной вернувшейся ученице принцессы, — и заговорил снова, тоном человека, привыкшего делиться справками, даже когда о них не просят напрямую. — Вы, вероятно, не в курсе последних перемен, мисс Шиммер. Столица изменилась сильнее, чем кажется по одному коридору и одной трапезной. Принцесса Твайлайт получила собственный замок в Понивилле почти сразу после вашего исчезновения — Древо Гармонии, если вам это имя о чём-то говорит, обратилось в кристаллический замок, событие, о котором писали даже иностранные хроники. Она с тех пор официальная принцесса Дружбы, хотя, по слухам, титул раздражает её едва ли не больше, чем радует. — Твайлайт — принцесса, — повторила Сансет, чувствуя, как эта новость укладывается в голове неровно, не так, как должна была бы укладываться простая справка. — Уже почти два года как. — Инквелл покосился на неё, будто оценивая, стоит ли продолжать, и решил, что стоит. — Была ещё история с фальшивой принцессой из какого-то отдалённого королевства, зимняя катастрофа, чуть не остановившая времена года навсегда, — я, признаться, слежу за такими вещами скорее из профессионального любопытства, чем из личного интереса, но замолчать о них было бы странно. — Про зимнюю катастрофу я не слышала совсем. — Она случилась в первую же зиму после вашего ухода. — Инквелл остановился у нужного шкафа, но не спешил его открывать, явно довольный тем, что нашёл благодарного, пусть и ошарашенного слушателя. — Полагаю, для вас это прозвучит странно, но большая часть Эквестрии почти забыла эту историю за суетой последующих лет — так уж мы, пони, устроены: пережитая катастрофа быстро превращается в застольный анекдот, если никто не пострадал слишком серьёзно. Сансет ничего не ответила, чувствуя себя так, будто ей вручили карту местности, где половина дорог проложена заново, а другая половина закрыта на ремонт, и ни один ориентир не совпадает с тем, что она помнила. Он снял с полки тонкую книгу в кожаном окладе, сдул с неё пыль — жест настолько театральный для архивариуса, что Сансет заподозрила в нём привычку, отработанную на годы вперёд для эффекта, — и раскрыл на середине. — Зеркало установлено при короле Санта-Хуфе, — начал он, водя копытом по строчкам. — Предназначалось не для порталов, а для наблюдения — некая ранняя форма прорицания, ныне утраченная как техника. Считалось, что оно показывает не будущее и не прошлое, а «то, что осталось незавершённым». — Незавершённым, — снова повторила за ним Сансет. — Формулировка автора книги, не моя. — Инквелл поправил очки. — Расплывчато, я понимаю. В своё время это трактовали как способность зеркала показывать дела, которые начаты, но не доведены до конца, — незакрытые долги, невыполненные клятвы. Считалось опасным инструментом и, судя по всему, было запечатано вскоре после установки. Как оно снова оказалось активным — вопрос не ко мне. Сансет почувствовала, как холодок под гривой, тот же самый, что у зеркала, снова прошёл по спине — на этот раз не от магии, а от смысла слов. Незавершённое. Она ушла два года назад, не закончив ничего — ни разговора с Селестией, ни примирения с той версией себя, которая осталась гореть яростью на школьном дворе. Если зеркало показывало именно это — оно выбрало её не случайно. Оно ждало возвращения того, кто наконец решится закончить. Она невольно вспомнила — не к месту, но упрямо — человеческий мир, тот последний год, когда переписка с Твайлайт через волшебный дневник ещё была частой, почти ежедневной, а потом стала через раз, потом раз в неделю, а потом сама Сансет перестала писать первой, и Твайлайт, кажется, тоже перестала ждать первой строчки от неё. Ни ссоры, ни объяснения — просто тишина, убывающая, как отлив, и Сансет тогда сказала себе, что так даже лучше, потому что меньше нужно объяснять. Теперь, сидя над столетней книгой про незавершённые дела, она подумала, что это молчание тоже, возможно, где-то числится по тому же счёту. Может, зеркало не разбирает между магическими клятвами и просто оборванной перепиской. Может, для старой рамы всё, что не доведено до конца, выглядит одинаково. Она тряхнула гривой, отгоняя мысль, — не время сейчас разбираться в человеческой переписке, когда под боком лежит книга о заклинании, способном покалечить кого-то помимо неё самой, — и вернулась к странице. — Есть записи о том, кто его запечатал? — спросила она вслух, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько сильно эта мысль её задела. — Записи есть, — сказал Инквелл, листая дальше, — но неполные. Половина страниц утрачена ещё до пожара сто с лишним лет назад, вторая половина потерялась при переезде архива после обвала крыши. — Он взглянул на неё поверх очков снова. — Если хотите знать моё личное мнение, мисс Шиммер, а не архивную справку — обвал случился ровно в той части здания, где хранились документы о зеркале. Совпадение это или нет, я судить не берусь. Я всё-таки архивариус, а не прорицатель. Он произнёс это ровным, почти скучающим тоном, но Сансет заметила, как его собственные уши прижались на миг назад — будто сам факт произнесённого вслух совпадения ему не нравился. — Можно мне посмотреть уцелевшие страницы? — Разумеется. — Он протянул ей книгу через конторку, но не отпустил её сразу из своей магии, и на секунду между ними повисло странное перетягивание, прежде чем он всё-таки отпустил. — Только оставьте пометки на отдельном листе, не в самой книге. Некоторые здесь считают, что документы о вашем деле и без того слишком часто переписывают заново. Сансет не нашлась, что на это ответить, и просто кивнула, унося книгу к дальнему столу у окна.

***

Свет за окном архива падал косо. Сансет успела прочитать меньше половины уцелевших страниц, прежде чем поняла, что уже перевалило за полдень, а её желудок начал напоминать о себе тихим, но настойчивым урчанием. Записи оказались отрывочными — обрывки заклинаний на устаревшем понийском, полустёртые пометки на полях, сделанные явно другим копытом, чем основной текст, — и ни одна не давала ответа, как именно запечатать зеркало заново. Только намёки: «требует присутствия начавшего», «не разрушать раму — заключить в ней», «опасность для второго, если начавший не завершит сам». Второй. Сансет перечитала эту строчку три раза, чувствуя, как холодок под гривой становится настойчивее. Если зеркало «опасно для второго», а не только для того, кто его активировал, — значит, кто-то, оказавшийся рядом, рисковал не меньше самой Сансет. И рядом с зеркалом, кроме неё, стояла ровно одна пони. Селена Сольстис.

***

Сансет нашла её не сразу — расспросив дважды не тех гвардейцев, — и в итоге обнаружила не в комнате и не в классе, а в маленьком внутреннем дворе, зажатом между двумя крыльями замка, там, где раньше, помнила Сансет, был просто заросший сорняками пятачок земли, а теперь разбили нечто вроде сада — молодые деревца, ещё подвязанные к кольям, и клумба, явно посаженная недавно, судя по свежей земле. Селена сидела на низкой каменной скамье, её рог светился слабым, неровным светом — она пыталась поднять в воздух простой камешек и раз за разом роняла его, каждый раз чуть более раздражённо, чем в предыдущий. — Не туда вкладываешь усилие, — хихикнула Сансет, подходя. Селена вздрогнула, уронив камешек в очередной раз, и повернулась резко, прижав синие уши. — Никто не просил комментариев. — Я же не критикую. — Сансет села на скамью рядом, не слишком близко. — У тебя рог сильнее, чем у большинства взрослых единорогов, это видно с одного взгляда. Здесь проблема не в силе. Ты пытаешься удержать камень мышцами, а не намерением, потому что боишься его уронить, а от этого страха роняешь ещё сильнее. Селена посмотрела на неё с подозрением, но не спорила. — Откуда ты знаешь? — Потому что делала так же в твоём возрасте. Только у меня получалось достаточно хорошо, чтобы никто долго не замечал, что я делаю это неправильно, пока не стало поздно. Что-то в лице Селены изменилось — не смягчилось до конца, но настороженность приобрела другой оттенок, ближе к любопытству. — Ты за этим меня искала? Учить, как держать камень? — Нет, — сказала Сансет, но, помолчав, добавила: — Хотя, раз уж заговорили: откуда ты вообще здесь? Архивариус мне все уши прожужжал про принцесс и катастрофы, а про то, откуда у Селестии новая ученица, — ни слова. Селена пожала плечами — жест человеческий, странно смотревшийся у пони, будто она подсмотрела его где-то и не до конца перевела на телесный язык четырёх ног. — Из Клаудсдейла, если тебе это важно. Селестия заметила меня на общем экзамене два года назад — сказала, такой рог раз в поколение бывает, и что оставлять его без присмотра — преступление против магии как таковой. — Она произнесла это ровно, без гордости и без обиды, как заученную формулировку, которую повторяла уже слишком много раз перед разными гостями двора. — Формально я не наследница трона и никогда ею не буду. Просто ученица, как ты когда-то. — Не совсем как я. — Сансет невольно улыбнулась одним уголком рта. — Я явилась сама, требуя внимания. Тебя же выбрали. — Иногда не знаю, что хуже, — в голосе Селена прозвучало что-то похожее на настоящую усталость, не подростковую браваду. — Явиться самой — по крайней мере, это твой выбор. А меня просто в один день забрали из дома, потому что кто-то решил, что мой рог — общественное достояние. Сансет промолчала, не находя, что на это ответить так, чтобы не прозвучать снисходительно, и через секунду вернулась к тому, ради чего пришла. — Я нашла кое-что в архиве. Про зеркало. Там сказано, что оно опасно не только для того, кто его активировал, но и для того, кто окажется рядом. Хвост Селены дёрнулся один раз, резко, и тут же замер, будто она силой воли остановила его. — То есть для меня. — Возможно. Не знаю точно, что это означает практически, но не хочу, чтобы ты подходила к нему одна, пока мы не разберёмся. — А если я уже подходила? — спросила Селена, и в этом прозвучало что-то, что заставило Сансет насторожиться по-настоящему. — Что значит «уже»? Селена сначала помолчала, глядя на клумбу перед собой, на молодые деревца, подвязанные к кольям, — и Сансет вдруг подумала, что этот сад, наверное, разбили примерно тогда же, когда Селена появилась в замке, и что деревца тоже ещё не устоялись в собственной форме, совсем как она сама. — Прошлой ночью, — сказала наконец Селена. — Не могла уснуть. Пошла посмотреть на него одна… Но ничего не увидела. — Она бы бросила это слишком быстро, и уши у неё чуть дёрнулись — тот самый жест, который Сансет уже научилась читать за один день: не совсем ложь, но и не вся правда. — Просто зеркало. Обычный коридор. Сансет не стала давить — по опыту она знала, что если надавить сейчас, Селена замкнётся окончательно, — но отложила эту недосказанность в памяти, как откладывают в сторону нить, за которую потом придётся дёрнуть. — Хорошо, — сказала она вместо этого. — Тогда с сегодняшнего дня — вместе или никак. Не знаю, во что это выльется, если ты окажешься рядом с ним одна в следующий раз. Селена посмотрела на неё дольше, чем требовалось для простого согласия, — будто взвешивала, вписывается ли забота в ту версию Сансет, которую ей описывали гвардейцы старой смены. — Ладно. Вместе так вместе. Она снова подняла камешек в воздух магией — на этот раз он держался ровнее, дольше, прежде чем упасть, — и обе сделали вид, что не заметили, насколько это было связано с разговором, а не с техникой.

***

Принцессу Луну Сансет встретила не там, где ожидала, и не тогда. Солнце уже клонилось к закату, когда она, возвращаясь от Селены к себе, свернула не в тот коридор — старая привычка тела, помнившего расположение комнат по карте двухлетней давности, — и оказалась у двери, ведущей на одну из открытых террас восточного крыла, откуда был виден закат над горами. Луна стояла там одна, глядя на солнце, которое медленно садилось, — не то чтобы неправильно, но с той же лёгкой рваностью движения, какую Сансет заметила утром при восходе. Крылья её, в отличие от Селестии, были расправлены полностью, ловя вечерний ветер. — Оно всегда садится немного не так, когда моя сестра устала, — сказала Луна, не оборачиваясь, тем же образом, каким вчера ночью её сестра узнала о приходе Сансет по звуку шагов. — Я вижу это лучше, чем она сама, потому что стою рядом с ним каждый вечер. Сансет замерла у двери, не решаясь ни войти, ни уйти. — Принцесса Луна… — Сансет Шиммер. — Луна наконец повернула голову. Взгляд у неё был другим, чем у её сестры, — не тяжёлым от усталости, а прямым, оценивающим без снисхождения. — Мы не разговаривали толком ни разу за все годы твоего ученичества. Ты боялась меня тогда. — Не боялась… — начала отрицать Сансет, но уши предательски дёрнулись, признавая обратное раньше, чем язык успел соврать до конца. Луна издала короткий звук — не смех, но что-то близкое. — Все боялись. Я привыкла. — Она снова повернулась к закату. — Меня не было здесь вчера ночью, и я не смогла тебя встретить, потому что была в другой части замка, разбиралась со сходной странностью в подземельях под восточной башней. Тени там начали вести себя не так, как им положено, примерно в то же время, когда, по словам моей сестры, ты прошла через портал. Сансет почувствовала, как холодок под гривой возвращается уже в третий раз за день. — Тени? — Да. Ложились не в ту сторону от источника света. Незначительная деталь, которую заметила бы разве что я — работа с тенями ближе к моей части магии, чем к её. — Луна посмотрела на неё снова, и на этот раз в её взгляде было нечто вроде оценки нового собеседника, а не старой ученицы. — Не думаю, что это совпадение, Сансет Шиммер. Полагаю, ты тоже так не думаешь, раз твои уши прижимаются каждый раз, когда кто-то произносит слово «совпадение» в твоём присутствии. Сансет невольно фыркнула — коротко, не столько от смешного, сколько от того, что её так метко поймали. — Не думаю, — согласилась она. — Зеркало в западном крыле показывает старую версию меня. Архив говорит, что оно связано с чем-то незавершённым. Если тени под башней сдвинулись в ту же ночь — вероятно, это одна и та же трещина, просто с разных сторон замка. — Трещина, — повторила Луна, будто пробуя слово на вкус. — Хорошее слово для этого. Замок не рухнул случайно два года назад, мисс Шиммер, что бы ни говорила официальная версия про грозу. Мы обе — я и сестра — сочли грозу достаточным объяснением для гвардии и для прессы. Между собой мы обе знали, что часть здания обрушилась там, где магический фон был почему-то выше нормы уже несколько месяцев до этого. Мы списали это на старость самого здания. — А теперь не списываете. — А теперь ты здесь, — сказала Луна, — и старость здания внезапно кажется куда менее удобным объяснением. Она помолчала, глядя, как последний краешек солнца скрывается за горами, и рог принцессы засветился слабым синим светом — начало вечернего ритуала, который Сансет никогда не видела так близко, только слышала о нём в теории на уроках, много лет назад. — Могу я спросить тебя нечто личное, Сансет Шиммер? — бросила Луна, не прерывая заклинания. — Конечно, принцесса. — Ты знаешь мою историю. Полностью, а не ту версию, которую рассказывают жеребятам перед сном. — Знаю, — осторожно сказала Сансет, не понимая, к чему она клонит. — Тогда ты знаешь, что я тоже была той, кем боятся стать. Не метафорически, а буквально — тьма, вселившаяся в живое существо, изгнанная на луну на тысячу лет, вернувшаяся, чтобы попытаться снова. — Луна произнесла это ровно, без надрыва, будто пересказывала чужую биографию, слишком давно ставшую привычной, чтобы ранить. — Разница между нами в масштабе и в количестве лет, которые потребовались, чтобы простить себя. Не в природе того, что случилось. Сансет промолчала, чувствуя, как слова Луны укладываются рядом с находкой из архива — незавершённое, то, что осталось после ярости, — слишком точно, чтобы быть просто утешением. — Я говорю это не для утешения, — продолжила Луна, будто прочитав эту мысль. — Я говорю это потому, что если зеркало действительно ищет незавершённое, оно, возможно, ищет не только твоё. Тысяча лет — достаточный срок, чтобы оставить не одну трещину в старом камне. Замку не привыкать хранить чужую, не до конца похороненную ярость под полами и за гобеленами. — Вы думаете, там не только я? — Я думаю, — подчеркнула Луна, — что тебе не стоит нести всё в одиночку только потому, что зеркало показало именно твоё лицо первым. Возможно, оно просто узнало знакомый голос раньше остальных. Она закончила заклинание — рог погас, и вечернее небо над горами приняло глубокий, ровный синий цвет, куда более плавный переход, чем утренний рассвет её сестры, — и на миг Сансет показалось, что в этой плавности тоже был какой-то ответ на незаданный вопрос: усталость усталостью, но некоторые вещи Луна всё ещё делала лучше, чем кто угодно в этом замке, и делала их не напоказ. — Спокойной ночи, Сансет, — сказала она снова, тише. — Приходи на террасу, если захочешь поговорить без того, чтобы это выглядело официальным вызовом. Мне, признаться, любопытно, какой ты стала за два года без сестриного надзора. Она развернула крылья и взмыла с террасы одним движением, без разбега, — Сансет и забыла, насколько бесшумно аликорны умеют это делать, — и растворилась в темнеющем небе прежде, чем Сансет успела сказать хоть что-то на прощание. Она ушла с террасы с ощущением, что этот разговор, короткий и почти небрежный по тону, сказал ей больше о масштабе происходящего, чем весь день расследований в архиве.

***

Ужинала Сансет в одиночестве — Селена не спустилась, сославшись через горничную на головную боль, и принцесса Селестия распорядилась подать ей поднос прямо в комнату, коротко пояснив через ту же горничную, что «вечер сегодня посвящён письмам, а не разговорам». Сансет поела быстро, механически, думая одновременно о строчке про «второго» из старой книги и о том, как быстро принцесса Луна взлетела с террасы, будто не желая давать шанс на вопрос вдогонку. К себе она вернулась поздно, когда коридоры уже опустели, и почти сразу уснула — без сновидений в этот раз, только чёрная, ровная темнота, — но проснулась среди ночи от ощущения, что комната стала чуть теплее, чем должна быть в это время. Свеча у кровати снова горела — не так ярко, как в первую ночь, но горела, хотя фитиль был явно новым, не тронутым огнём с вечера. Сансет полежала немного, глядя на пламя, слишком уставшая, чтобы вставать и разбираться, и в конце концов решила, что разберётся утром, как и в прошлый раз. Список вещей, требующих разбирательства, рос быстрее, чем у неё хватало сил его сокращать.

***

Той же ночью, много позже отбоя, Селена Сольстис не спала. Она лежала на кровати, глядя в потолок своей комнаты — новой, светлой, без единой трещины, как и у Сансет, — и слушала, как в коридоре за дверью тикают часы дальней башни, отсчитывая приближение полуночи. Она не солгала Сансет напрямую. Технически. Прошлой ночью она действительно ничего не увидела в зеркале — коридор как коридор, обычное отражение. Но она не сказала, что стояла перед ним практически час, прижав рог почти что к самому стеклу, специально пытаясь заставить его показать что-то ещё — не из любопытства к прошлому замка, а потому что хотела проверить, отзовётся ли оно на неё так же, как на Сансет. Хотела знать, есть ли в ней самой что-то, на что стоит отзываться. Оно не отозвалось. И это разочарование, тупое и постыдное, она не собиралась признавать вслух ни перед кем, тем более перед пони, чьё имя гвардейцы всё ещё произносят со спецэффектами. Головная боль, которой она отговорилась перед ужином, была почти правдой — не сама боль, а то напряжение в висках, которое приходило всякий раз, когда рог слишком долго держался на грани полного раскрытия, не находя выхода. Она чувствовала это последние недели чаще, чем говорила кому бы то ни было, даже своей принцессе, — будто внутри неё что-то натягивалось, как тетива, и не находило стрелы, которую можно было бы наконец выпустить. Сегодняшний разговор с Сансет в саду не помог так, как Селена надеялась. Совет держать камень намерением, а не мышцами, был, конечно, верным — она чувствовала это, стоило Сансет произнести его вслух, — но легче от этого не стало. Правильный совет и облегчение — оказывается, разные вещи, думала Селена, и это открытие раздражало её едва ли не больше, чем сам камень, продолжавший падать. Она встала с кровати, копыта бесшумно опустились на пол, и подошла к окну, за которым коридор к зеркалу лежал сейчас в темноте, за две двери отсюда. Из окна была видна часть того самого коридора — тёмная полоска между двумя незажжёнными светильниками, и бронзовая рама, даже отсюда, казалось, слабо отблёскивала, хотя ни одна свеча поблизости не горела. Она обещала. Вместе или никак. Она стояла у окна дольше, чем нужно было для простого раздумья, слушая, как тикают часы на башне, чувствуя, как натянутая тетива внутри неё требует хоть какого-то движения, хоть какого-то выхода — и на миг, только на миг, подумала: что, если пойти сейчас, одной, и не для того, чтобы нарушить обещание, а чтобы наконец получить ответ, отзовётся оно или нет, прежде чем Сансет снова окажется рядом и заберёт себе всё внимание зеркала, как забирала, кажется, всё внимание в этом замке одним своим появлением. Мысль устыдила её саму, стоило додумать её до конца, — мелочная, детская мысль, недостойная того, кем она хотела казаться перед принцессой Селестией. Она отвернулась от окна, так и не решив ничего до конца, и легла обратно в кровать — но уснула не сразу, и когда сон всё же пришёл, ей снилось не зеркало и не коридор, а собственный рог, светящийся ровным, уверенным светом, каким она никогда не владела наяву, и голос — не вернувшейся Сансет Шиммер, не наставницы Селестии, а ничей знакомый голос, тихо повторявший, что ждать осталось недолго. Внизу, в западном крыле, старое бронзовое зеркало на миг, безо всякого свидетеля, между двумя ударами часов, показало в своей глубине не коридор и не лицо Сансет — а её собственное, Селены Сольстис, только на несколько лет старше, с рогом, обвитым тонкими нитями света, которых ещё не существовало. А потом снова стало просто зеркалом.