Принцип Рассела

Квартира Рассела в общежитии была слишком чистой для человека, который утверждал, что его жизнь разваливается. Ни одной пылинки на поверхностях, книги расставлены по алфавиту, шторы задёрнуты ровно на две трети окна. Джордж сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки и сжимая в руках телефон так, будто тот был гранатой с выдернутой чекой. Ландо и Шарль ворвались в комнату с разницей в три минуты. Леклер — запыхавшийся, с растрёпанными волосами и пятном от кофе на рубашке. Кажется, он пролил его, пока бежал через кампус. Норрис — с пачкой чипсов, которую он, не спрашивая, открыл и тут же начал методично опустошать. — Надеюсь, Шарлю послышалось, и ты просто хочешь напиться, ведь… — Ландо не успевает договорить, как Леклер несильно ударяет его локтем в бок, взглядом выражая то, что не мог сказать. Да, Норрису и правда стоило бы заткнуться. Джордж выглядел разбитым. Не то чтобы он всегда был в хорошем настроении, но сейчас казалось, будто перед тем, как посадить на кровать, его хорошенько встряхнули. Взгляд омеги был устремлён в телефон, он почувствовал друзей рядом, но не удостоил их даже приветствием. Это было пугающе. — Джорджи? — Шарль приседает рядом с другом, осторожно опускаясь, будто боясь нарушить идеально выстроенный порядок. В это время Ландо становится позади и через плечо Леклера пытается распознать текст на телефоне. Рассел облегчает ему задачу и молча подносит телефон экраном вперёд ближе к друзьям. Норрис перестаёт жевать, его рука замирает погружённой в пачку чипсов, в то время как омега рядом с Джорджем разом выпрямляется, задержав дыхание. На экране светилось сообщение от абонента «Ублюдок Ферстаппен». Я не стану тебя напрягать больше. Ты был прав, мы действительно никто друг другу. Удачи с журналистикой, у тебя всё получится. Я верю в тебя. — Оу, — единственное, что получается выговорить Норрису. — Что произошло в кафе, если он написал такое? Рассел неловко потупил взгляд, его голова беззвучно упала на собственные ладони. Он монотонно пересказал их обеденный диалог и ждал, пока друзья это смогут переварить. В комнате повисла тишина, никто не собирался озвучивать собственные мысли. Густой, липкий воздух прилип к лёгким Рассела, он хотел прокашляться, но не получалось даже вздохнуть. — Джорджи, ты же сам сказал ему, что вы никто. Он принял это, — первым прерывает тишину монегаск, стараясь звучать убедительно. — Я знаю. — Тогда почему ты сидишь тут с таким лицом, будто у тебя кто-то умер? — Потому что… — омега запнулся, его пальцы машинально потянулись к манжете, но остановились на полпути. — Потому что когда я говорил, я не это имел в виду. — А что ты имел в виду? — Ландо грузно упал на кресло рядом с кроватью, закинув ноги на мягкий подлокотник. — Потому что, цитирую: «мы друг другу никто», «мне плевать», «твоя мама ошиблась», звучит довольно однозначно, Джорджи. — Ты не помогаешь. — Я и не пытаюсь. Я просто хочу понять, какого хера ты врёшь нам, ему и самому себе в первую очередь, — взрывается Норрис. — Я не вру! — голос Рассела срывается, звучит слабо. — Ладно, вру. Я… блять, я не знаю, что мне делать. Я не хотел, чтобы он появлялся в моей жизни. Ясно вам? Не хотел! — заводится Джордж, откидывая телефон куда-то подальше от себя. — Я не могу быть рядом с ним спокойным, не могу даже просто молча существовать, зная, что он где-то рядом. Я не знаю, что мне делать. Уже ближе к концу монолога голос омеги робеет и звучит настолько жалко, что у Шарля просыпается к нему материнский инстинкт. Или желание прибить. Монегаск ещё не определился. — Для начала — перестать сидеть в этой стерильной коробке и страдать так, будто твоя жизнь разрушена, — Леклер рывком поднимается с кровати и решительно раздвигает шторы. Тёплый свет закатного солнца хлынул в комнату, и Джордж поморщился, тяжело выдыхая. — Сегодня, если ты не забыл, будет вечеринка. И ты пойдёшь. — Я не… — Пойдёшь, — отрезал Ландо, поднимаясь с кресла и равняясь с Шарлем. Выглядели они теперь так, будто были готовы собственноручно поднять Рассела с кровати и затолкать в ванную, чтобы тот привёл себя в порядок. — Потому что если ты останешься здесь, то всю ночь будешь гипнотизировать это сообщение и придумывать ответ, который никогда не отправишь. Я тебя знаю. — Отправлю. — Да? И что же ты напишешь? — язвительно усмехается Леклер. — «Дорогой Макс, я наговорил тебе кучу дерьма, потому что я эмоционально нестабильный придурок, который боится собственных чувств. Давай попробуем снова?» Джордж застонал и упал лицом в подушку в знак капитуляции. — Вот именно, — между пережёвыванием чипсов хмыкает Норрис. — Вы невыносимы, — Джордж сел на кровати. Волосы торчали в разные стороны, глаза были красными, но в них — где-то глубоко, за слоями страха и гордости — мелькнула искра надежды. — Оба. — Мы знаем, — хором ответили Ландо и Шарль. Ландо оставил чипсы и, поднявшись, схватил Джорджа за плечи. — Вспомни, кто ты. Ты — ебучий Джордж Уильям Рассел, за тобой бегают толпы, ты буквально вчера вытащил из своего шкафчика одиннадцать записок с номерами и предложением сходить на свидание, — чеканит Норрис, изредка потряхивая плечи друга. — Даже если у вас ничего не выйдет, ты должен показать ему и всем вокруг, что ты не тот, кто будет страдать. Ты тот, что потушит сигарету о собственный каблук и с лучезарной улыбкой пошлёт нахуй. Ландо довольно выгибает губы, кивает Джорджу и быстро переговаривается с Шарлем, обсуждая их следующие действия. Пока Рассел сидел на кровати и потихоньку расправлял плечи, омеги уже договорились о том, что сначала Ландо идёт покупать алкоголь и по пути заходит к себе, чтобы переодеться. В это время Шарль приводит в порядок Джорджа, затем Норрис возвращается, они дружно идут в комнату к Леклеру и там начинают пить ровно до того момента, пока не поймут, что пора выдвигаться в клуб. И Рассел обожал это в друзьях — они делали всё, чтобы поддержать его и при этом не дать ему почувствовать себя сломленным. Они были рядом всегда, когда это было необходимо, отрезвляли от дурных мыслей. Иногда это сопровождалось пинком под зад, куда же без него. Особенно учитывая, что часто Рассел без него не понимает ровным счётом ничего. Шарль, пока Джордж был в душе, принимает звонок от Карлоса после пяти пропущенных от него и сразу извиняется. — Я надеюсь, наша драматичная дива в порядке, — шутит Сайнс. На фоне его голоса играет ритмичная музыка, и Леклер буквально видит, как учащийся третьего курса экономического стучит пальцами по телефону. — Мы с Пиастри, если что, сидим, можете присоединиться, всё равно вместе в «Папайю» пойдём. — Качалка его доканала? С каких пор Оскар ходит в такие места? — С тех пор, как узнал, что Норрис там будет, — отпив из стакана и воспользовавшись тем, что друг отлучился в уборную, посмеивается Карлос. — Кстати, я узнал, что Макс живёт в соседней комнате. Мы пересеклись после пар и… выглядит он грустнее, чем год назад в Монако. Шарль и рад бы забыть тот день, когда он вообще познакомился с Ферстаппеном, но не получалось. Это был единственный раз, когда они с Карлосом чуть не расстались, и тому виной оказалась обжигающая ревность Леклера. Омега тогда повёз Сайнса знакомиться с мамой в Монако, ибо они встречались уже почти год, и, как назло, буквально в первый же день они поссорились. И это не было чем-то удивительным — мелкие конфликты происходили между ними часто, хотя бы по причине разницы в возрасте и собственнических повадок у обоих. В тот день, чуть больше года назад, Карлосу позвонил его бывший. И что с того, что тот сбросил и не стал отвечать? Для Шарля это был прекрасный повод накричать, в процессе пустить трагичную слезу и отправиться в растерянных чувствах в местный клуб. Там он встретил Макса и, как бы ни было стыдно признаваться, использовал того с целью вызвать ответную ревность у Сайнса. Делать этого не стоило, на самом деле, потому что у его альфы нрав горячий. Ферстаппен, понимая, в какую половую драму попал, чисто ради интереса поддержал весь спектакль. В общем-то, всё разрешилось относительно мирно — Карлос признался, что Макс оказался лучшим вариантом из тех мудаков, с которыми Шарль мог бы разыграть всю эту сцену, а сам виновник сего торжества лишь неловко перед всеми извинился. Вечер у троих закончился за общим столиком с порциями горячительных напитков в руках под несвязные смешные истории. — Не знаешь, пойдёт ли он на вечеринку? — Не спрашивал, если честно, — отвечает Карлос и после долгого молчания на другой стороне продолжает: — Надеюсь, твой сексуальный зад сегодня не будет обтянут так, как в прошлый раз. — Я принципиально надену те брюки, мистер Сайнс, — томно шепчет в трубку Шарль, вспоминая, куда закинул те самые простигосподи штаны. — Тогда ты пропустишь всю вечеринку, тигрёнок, потому что я украду тебя. И мне не будет стыдно. — Даже не знаю, расстраиваться ли мне, — хихикает Леклер и слышит, как вода в душе перестаёт литься. — Отключаюсь, любимый, позвоню попозже. Омега слышит в ответ короткое «люблю» и сбрасывает звонок, понимая, что уже возбуждён. Чёртов Карлос Сайнс влияет на него слишком сильно и прекрасно об этом осведомлён. И, вспоминая все их игры, Леклер не перестаёт в красках представлять, как пройдёт сегодняшняя ночь после окончания вечеринки.

***

В «Папайе» пахло дорогим алкоголем, разгорячёнными телами и чем-то сладким — не то ванилью от чьего-то парфюма, не то сиропом из коктейлей, которые улыбчивые омеги разносили на подносах. Джордж морщился: он ненавидел сладкое. Но сегодня, кажется, ненавидел всё — и душное помещение, и слишком громкую музыку, и Кристиана, который уже битый час тёрся где-то в зоне видимости, явно ожидая, когда Рассел подаст ему знак. Знака не будет. По крайней мере, не сейчас. Потому что где-то в этом чёртовом клубе находился Макс Ферстаппен, и Джордж физически ощущал его присутствие — как давление воздуха перед грозой. — Ты уже третий бокал допиваешь, — заметил Шарль, перекрикивая музыку. Он сидел рядом, но его внимание было рассеяно между Джорджем и телефоном, куда каждые пять минут приходили сообщения от Карлоса, который почему-то задерживается. — Может, просто расслабишься? — Я расслаблен, — процедил Рассел, поправляя бокал так, чтобы ножка стояла строго на пересечении двух плиток стола. Мозаика была отвратительной — треугольники, квадраты, никакой симметрии. Бесило. — Ага, — Ландо, уже порядком навеселе, плюхнулся на соседний стул и ткнул пальцем в плечо Джорджа. — Расслаблен, как удав перед кроликом. Ты уже полчаса смотришь в одну точку. Я проследил. Ты смотришь на барную стойку. А там… — Заткнись, Норрис. — …а там Макс, — закончил Ландо с торжествующей улыбкой и сделал большой глоток из своего стакана. Джордж не стал отрицать. Смысла не было — Шарль и Ландо видели его насквозь. Он действительно смотрел на барную стойку. Точнее — на то, как этот белобрысый альфа, одетый в простую белую футболку (почему она так обтягивает его плечи, это вообще законно?), заказывал что-то у бармена. Макс стоял вполоборота, и свет неоновых ламп падал на его лицо — резкие тени, острые скулы. Джордж ненавидел, как тот выглядел. Ненавидел, что не может отвести взгляд. — Кстати, Кристиан уже нервничает, — добавил Шарль, пряча телефон в карман. — Он тебе машет. Рассел перевёл взгляд. Кристиан действительно стоял у мини-бара на втором этаже рядом с вип-зоной — высокий, с приятным лицом и идеальной стрижкой, которая не сбивалась даже к концу вечера. Он поднял руку в приветственном жесте, и Джордж заставил себя улыбнуться в ответ. Кристиан был… нормальным. Не раздражал. Не бесил. И, наверное, именно поэтому Джордж не мог заставить себя подойти к нему. Слишком скучно. Слишком безопасно. — Я сейчас, — бросил он друзьям и встал ровно в тот момент, когда Карлос и Оскар наконец-то нашли их столик. Его быстро нашёл Кристиан и сгрёб в свои объятия. От него пахло чем-то тяжёлым и горьковатым, отчего Рассел зажмурился. Высокий альфа сразу потянул его в сторону лестницы, ведущей к шумной толпе снизу. Это было даже кстати. Двигаться, не думать, позволить музыке выбить из головы всё лишнее. Они спустились на танцпол. Оранжевый свет здесь был гуще, воздух — горячее. Кристиан двигался уверенно, по-хозяйски положив руку на талию Джорджа и притянув его ближе — не грубо, но настойчиво. Джордж закрыл глаза. Музыка. Ритм. Чужие руки. Всё как обычно. А потом он открыл глаза — и увидел Макса. Тот стоял у края танцпола. Не у бара — ближе. Гораздо ближе. И смотрел — не на Джорджа с Кристианом, а прямо на Джорджа. В его взгляде не было привычного собственнического спокойствия. Омега отчётливо увидел там ярость и… разочарование? — Я скоро, — буркнул Кристиан куда-то в шею Расселу, отчего у последнего пошли мурашки. Это было куда интимнее, чем омега мог позволить парню в этой ситуации. Джордж, не желая играть в гляделки с Максом, развернулся в сторону бара и с каждым шагом чувствовал не только обжигающий взгляд Ферстаппена, но и то, насколько он всё же был пьян. Ему хотелось танцевать, пить, а ещё хотелось курить. Боже, как же он хотел затянуться вкусным табаком, выдохнуть дым куда-то в небо и… зарыдать. Он устал, ему изрядно надоела вся эта атмосфера вокруг него. Его бесил Кристиан, которому он сам дал зелёный флаг, бесил Ферстаппен, который стоял на опасном расстоянии от него, но всё ещё не подходил. Поэтому, не раздумывая, он залил в себя два шота текилы подряд, сощурившись, готовился провернуть это и с третьим, но чья-то властная рука опустилась на рюмку сверху. Макс. — Тебе хватит, принцесса, — альфа двигает подальше от Джорджа шот текилы, чувствуя, как омега окаменел перед ним. — Думаешь, алкоголь тебе поможет и ты перестанешь пялиться на меня, пока тебя обхаживает другой? — Я здесь не ради тебя, идиот, — почти рычит Джордж, поднимая взгляд, полный злости, на Макса. Альфа самодовольно улыбается, нет, тупо лыбится и сокращает расстояние между ними. Рассел клянётся, что чувствует ритм, с которым билось сердце Ферстаппена. — Конечно, — Макс кивнул, и в его глазах заплясали злые чёртики. — Ради него, — альфа рукой указывает в сторону Кристиана, почти справляясь с задачей выглядеть так, будто ему всё равно. Джордж поперхнулся воздухом. — Конечно, тебе же знать лучше, мистер очевидность, — фыркает омега, отводя взгляд. — А ты ведёшь себя так, что по-другому и думать не получается, — злобно сказал Макс, делая глоток из своего стакана с чем-то янтарным. Виски, наверное. Или ром. Джордж не разбирался. — Неужели он такой скучный, что сейчас ты здесь? — Он нормальный. — Скучный, — повторил Макс, ставя стакан на стойку. — Твоя реакция говорит сама за себя, принцесса. — А с тобой, значит, весело? — Со мной — не знаю, — Макс сделал шаг вперёд, и дистанция сократилась до опасного минимума. Запах — тот самый, древесный, с примесью алкоголя — окутал Джорджа, и он на секунду забыл, как дышать. — Но скучно точно не будет. Джордж почувствовал, как за спиной, где-то в районе лопаток, пробежала предательская дрожь. Ему стоило отойти. Стоило развернуться и уйти — к Кристиану, к Ландо, к Шарлю, к кому угодно, лишь бы подальше от этого альфы, который смотрел на него так, будто уже всё решил. Но он не ушёл. Вместо этого вскинул подбородок и встретил взгляд Макса в лоб. — Ты самоуверенный придурок. — А ты — самый красивый омега в этом клубе, — парировал Макс без единой заминки. — И ты всё ещё стоишь здесь. Хотя мог бы уже давно уйти. Ты ведь всегда убегаешь. Но сейчас почему-то не делаешь этого. Джордж открыл рот, чтобы ответить, — и не нашёл слов. Потому что Макс был прав. Потому что Кристиан действительно ждал, и Ландо наверняка уже снимал всё это на телефон, и Шарль многозначительно переглядывался с Карлосом, но Джордж стоял. У барной стойки. С Максом. Музыка сменилась — басы стали глубже, ритм медленнее. Где-то на танцполе зажглись новые огни, и свет на секунду упал на лицо Макса совсем иначе — высветил что-то в его глазах. Не насмешку. Не вызов. Что-то другое — более тёплое, более… голодное. — Потанцуй со мной, — сказал Макс. Это не было вопросом. — Я не танцую, — соврал Джордж. — Врёшь. — Ты бесишь меня. — Знаю, — Макс медленно, давая время отстраниться, протянул руку и коснулся запястья Джорджа. Того самого — левого, где манжета вечно была то на миллиметр выше, то на миллиметр ниже, и где сейчас, под тонкой тканью шёлковой рубашки, бился пульс. — Ты говорил. Много раз. Но ты всё ещё здесь. Джордж посмотрел на его руку — большую, с широкими пальцами, которые обхватывали его запястье целиком, — и понял, что не может пошевелиться. Не потому что Макс держал сильно. Он держал почти невесомо — так, что можно было вырваться одним движением. Но именно это «почти» и парализовало. Джордж хотел ответить что-то колкое — но не успел. Потому что они уже были в толпе, и Макс, не церемонясь, положил руки ему на талию. Не нагло, не пошло — просто. Как будто имел на это право. И Джордж, ненавидя себя за это, не отстранился. Подошедший Кристиан, постояв у бара ещё минут десять, ушёл — то ли обиженный, то ли просто уставший. Джордж этого даже не заметил. — Один танец, и я от тебя отстану, принцесса, — проговорил куда-то в висок омеги Макс, отчего тот усмехнулся. Верилось с трудом. В свете огней они двигались рвано, грязно. Рассел списывал всё на алкоголь и без стеснения касался Макса так, как ему хотелось — дерзко, развязно. В некоторые моменты, развернувшись, он прижимался к чужому телу и пошло изворачивался. Пусть Макс и был самодовольным идиотом, Джордж знал силу своего красивого личика и не менее соблазнительного тела. Руки Ферстаппена задерживались на его талии, спускались на бёдра. И боже, как это возбуждало омегу, он буквально таял и забывал обо всём — о Кристиане, о других танцующих вокруг них. Вплотную прижавшись к альфе, он заглядывал в его глаза и видел то, что наблюдал много раз в чужих — голод, страсть, но было и то, что он видел впервые — странное ошеломляющее чувство, словно происходящее здесь и сейчас было чем-то особенным. Словно Джордж был особенным. Танец кончился — точнее, музыка ещё гремела, но Рассел больше не слышал её. В ушах стучала кровь, а перед глазами было только лицо Макса — слишком близко, слишком… всё. Руки альфы всё ещё лежали на его талии. Не сжимали, не давили — просто были. Тёплые. Тяжёлые. Настоящие. — Один танец закончился, — выдохнул Джордж, но даже не попытался отойти. Слова вышли скомканными, жалкими, совсем не такими язвительными, как он планировал. — Я соврал, — Макс чуть склонил голову, и его губы оказались в опасной близости от губ Джорджа. Не касались — но омега остро чувствовал тепло его дыхания. — Я не отстану. — Ты невыносим, — шепчет омега, лукаво улыбаясь, но Макс слышит. — А ты дрожишь. Джордж замер. Потому что он действительно дрожал — мелко, почти незаметно, но Макс, чёрт бы его побрал, заметил. Ладони альфы чуть сжались на талии, и это прикосновение прошило позвоночник током от копчика до затылка. — Ненавижу тебя, — шипит Джордж ровно за секунду до того, как одна рука альфы уверенным движением зарылась в его волосы на затылке. Макс отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. В неоновом свете его зрачки были огромными, почти чёрными, и в них плясало что-то опасное. Или нежное. Джордж не мог разобрать — всё смешалось в голове. — Я знаю, — отвечает Ферстаппен и впивается в чужие губы своими. Он целовал его горячо и развязно, одна рука всё ещё сжимала тонкую талию омеги, не давая улизнуть, но Джордж и не собирался. Он хозяйским движением схватил альфу за ворот его футболки, притянув к себе ещё ближе, вплотную. — Ты всё ещё не убегаешь, — усмехается Макс, довольно разглядывая запыхавшегося омегу. — Заткнись. Это было последней каплей. Или, может, первой — той самой, которая пробила брешь в стене, что Джордж строил двенадцать лет. Он вновь схватил Макса за воротник футболки, притянул к себе — грубо, резко, почти агрессивно. Их губы вновь встретились, и это было похоже на столкновение двух поездов на полной скорости. Никакой нежности. Никакой осторожности. Только голод — дикий, первобытный, накопившийся за годы молчания. Макс ответил мгновенно, будто только этого и ждал: его руки вновь вцепились в бёдра Джорджа, притянули ближе, ещё ближе — так, что между ними не осталось воздуха. Омега зарылся пальцами в его волосы — светлые, растрёпанные, — и сжал, не жалея, потому что нежность была не для них. Нежность была для нормальных пар, которые не тратят двенадцать лет на то, чтобы признать очевидное. — Ненавижу тебя, — выдохнул Джордж в губы Макса, но прозвучало это как «люблю». — Я знаю, — ответил альфа и поцеловал его снова — жёстко, жадно, облизывая и кусая пухлые губы, не давая ни секунды на передышку. — До скрежета зубов. До дрожи. До… Он не договорил — Макс снова притянул его к себе, впиваясь в губы с такой силой, что наверняка останется синяк. И плевать. Ему хотелось синяков. Джорджу хотелось доказательств, что это всё реально — что Макс здесь, что он отвечает, что его руки блуждают по спине, сминая ткань рубашки, что его дыхание сбивается так же, как у самого Джорджа. Они целовались так, будто дрались. Будто каждый поцелуй был ударом — по гордости, по страху, по годам одиночества. Будто они всё ещё пытались что-то доказать друг другу. Но где-то посередине — между третьим и четвёртым поцелуем, между «ненавижу» и «никогда не отпускай» — что-то изменилось. Ритм сбился. Хватка ослабла. И вот уже Макс не кусал его губы, а гладил большим пальцем скулу — нежно, почти благоговейно. А Джордж не сжимал его волосы, а перебирал их, путаясь пальцами в светлых прядях. — Ты дрожишь, — прошептал Макс, отстранившись на миллиметр. — Это от злости. — Врёшь. — Заткнись. Он снова поцеловал его — теперь медленнее, глубже. Без войны. Без доказательств. Просто потому что мог. Просто потому что хотел. И Макс ответил так же — нежно, тягуче, будто пробовал на вкус каждую секунду, которую они потеряли. — Я не врал тогда, — сказал альфа, когда они наконец оторвались друг от друга. Лоб ко лбу, дыхание смешалось. — В кафе. Я всё сказал, как есть. — Я знаю. — И ты? Ты всё ещё считаешь, что мы никто? Джордж посмотрел на него. Глаза Макса были близко-близко — в неоновом свете не разобрать цвет, но он и так знал: голубые. Темнее, чем у него самого. Штормовые. — Мы — самое ужасное, что случалось со мной, — отвечает Рассел. — Я терпеть тебя не могу, но и отпустить тоже не в силах. Я не знаю, как уместить это в голове. — Никак. Просто прими. — Говоришь, как мой папа. — Твой папа — мудрый человек. И даже тогда, когда я помогал твоему отцу в саду, а он угрожал мне бейсбольной битой, он всё ещё оставался мудрым. Джордж фыркнул. А потом — впервые за долгое время — улыбнулся. Не вымученно, не для галочки. По-настоящему. — Я всё ещё тебя ненавижу, Ферстаппен. — Я знаю, — Макс поцеловал его в уголок губ. — Но теперь ты хотя бы целуешь меня, когда говоришь это. Прогресс. — Иди к чёрту. — Позже. Сейчас я занят. И он снова его поцеловал — на этот раз без спешки, без голода, но с чем-то новым. С обещанием. Как будто они наконец подписали мирный договор. И в этом договоре не было ни победителей, ни проигравших — только двое, которые устали воевать. Когда они ввалились в комнату Макса получасом позднее, альфа не переставал целовать Джорджа. Исследовать. В свете луны, интимно освещающей комнату, омега таял в руках Ферстаппена, словно мороженое, но ничуть не уступал — кусал, царапал, подставлял шею под потоки грязных поцелуев и тихонько стонал, чувствуя, как от этого всё сильнее заводится альфа. — У тебя бардак, — заметил Джордж, когда глаза привыкли к полумраку. — У меня творческий беспорядок. — У тебя носки на лампе. — Это сушились. — Носки. На лампе. Макс. — Ты будешь критиковать мой интерьер или всё-таки поцелуешь меня? Джордж хотел ответить что-то колкое, но слова застряли в горле. Потому что Макс стоял перед ним — растрёпанный, с припухшими от поцелуев губами — и смотрел на него так, будто он был самым драгоценным, что случалось в его жизни. Поцелуй получился другим — не таким, как в клубе. Там была война, столкновение, голод. Здесь — осторожность. Они целовались медленно, пробуя друг друга на вкус, и каждый поцелуй был вопросом: «Ты уверен?», «Тебе хорошо?», «Я могу продолжать?». И каждый раз ответом было молчаливое «да». Макс стянул с себя футболку и бросил на пол. Джордж, сам того не замечая, поправил её — поднял и аккуратно сложил на стуле. — Ты сейчас серьёзно? — Макс замер с таким лицом, будто решал: смеяться ему или стонать. — Это рефлекс. — Ты сложил мою футболку. Посреди… — он обвёл рукой пространство между ними. — Всего этого. — Она бы помялась. Макс посмотрел на него, на сложенную футболку, потом снова на него. А затем расхохотался — открыто, по-мальчишески, запрокинув голову. И снова поцеловал, пробрался руками под рубашку омеги, гладил спину и медленно подталкивал к кровати. Одежда была сброшена ещё до того, как Джордж рухнул на кровать, и, блять, под светом луны этот омега выглядел как самый лакомый кусочек. Макс хотел его съесть. Нет. Сожрать. До костей. Нависая сверху, альфа сначала поцеловал его в губы, пустив тонкую линию слюны между ними, затем начал спускаться ниже, под скулы, к ключицам, соскам. Джордж дрожал и тихо постанывал. Он занимался сексом со многими, но сейчас всё было словно совершенно иным — чем-то интимным, сокровенным. Растягивал омегу он так же аккуратно, как и шептал нежные слова, доводя Рассела до какой-то утопической слабости. Хотелось большего, хотелось Макса всего. Устав от прелюдий, Джордж поднял голову и, встретив взгляд альфы, неутомимо рявкнул: — Трахни меня уже, Ферстаппен. Максу повторять было не нужно. Вытащив пальцы, он быстро заменил их на свой член. Ноги омеги машинально обвились вокруг торса Макса, прижимая к себе ещё ближе, словно это вообще было возможно. Рассел рассыпался ровно в ту же секунду, когда альфа заполнил его всего и почти сразу начал в нём двигаться. Грубо, рвано, толчками он показывал, как хотел этого, как ждал этого. Макс не давал омеге распасться на атомы окончательно, сжимая чужую задницу так, будто хотел оставить на нём следы своих пальцев. Он хотел. Очень. Потому что только вид чужого альфы рядом с этим блядским омегой уже вызывал в его голове извержение вулкана, потому что только его руки могли вот так хватать его, лапать, сжимать, трогать. И трогать везде, пусть грубо и не нежно — Джорджу это нравилось, он улавливал каждое проявление несдержанности альфы, хватал его за шею и прижимался своими губами к его — собственнически, так, будто клеймил их. Макс закидывает одну ногу омеги к себе на плечо, проникая в него глубже, и Рассел клянётся, что видит в этот момент фейерверки. Ферстаппен несколько раз скользит членом по простате парня, и тот кончает, пачкая собственный живот белесой спермой. Они трахались всю ночь, и уже ближе к рассвету, когда сухой оргазм приносил больше боли, чем удовольствия, они закончили, рассыпавшись на кровати под пение птиц за окном. Они не могли разговаривать, не могли встать и сходить в душ, всё, на что хватило Джорджа — зарыться где-то между шеей и ключицей Макса, хозяйски закинуть ногу на его бедро и уснуть. Ферстаппен вырубился минутой позже, за это время успев рассмотреть лицо омеги, поцеловать его в лоб, покрывшийся испариной, и осознать, что всё произошедшее не сон. Джордж Рассел в его кровати. Голый и затраханный до того, что просто выключился на нём. Этот факт был слаще любого десерта.

***

Ландо много пил и много танцевал. Слишком. Он вынырнул из толпы, поправляя рубашку, которую кто-то умудрился дёрнуть в танце. Музыка била по ушам, в висках уже приятно гудело от количества выпитого. Он улизнул от друзей в ту же секунду, в которую к нему подошёл Оскар. Не то чтобы он боялся, но странное чувство, которое начинало биться у него под рёбрами в присутствии альфы, заставляло его уносить ноги как можно дальше. Ладно, он боялся. Не Пиастри, а самого себя. Что испортит, что скажет что-то не то. Он мог быть смелым с любым альфой, который ухлёстывал за ним, но рядом с Оскаром вся его храбрость и бравада куда-то испарялась. Как же он ненавидел это чувство, как его, а, точно. Беззащитность. Он перебирал ногами, проталкиваясь между людьми в попытках добраться до бара, и почти впечатался в кого-то. В кого-то очень крепкого, с сильными руками и твёрдым прессом. В кого-то, от кого пахло не сладко и не терпко, от кого пахло свежестью после дождя. В кого-то, в кого он врезается уже третий раз. Ландо уже дёргается, чтобы извиниться, но поднимает взгляд и замирает. Оскар Пиастри стоял у края танцпола, прислонившись спиной к стене, и держал в руке бутылку воды. Не коктейль, не пиво — воду. На вечеринке. Серьёзно? — Ты издеваешься? — выпалил Ландо, забыв поздороваться. Оскар перевёл на него спокойный взгляд, и прошло, наверное, секунды три, прежде чем он соизволил ответить. — Как именно? — Вода. Ты на вечеринке с водой. Ты вообще в курсе, зачем сюда приходят? — За компанию, — Оскар сделал глоток, не отводя глаз. — И за тем, чтобы посмотреть, как ты в третий раз за день во что-то врежешься. Ландо фыркнул, но щёки предательски потеплели. — Это не я врезался, это ты стоял как памятник. — Я стоял у своего шкафчика. Ты бежал по коридору со скоростью человека, за которым гонится разъярённый преподаватель. Ландо потупил взгляд и поджал губы, облизнув их. Этот альфа в очередной раз выставляет его дурашливым идиотом. — Нравится быть правым? — похлопал ресницами Норрис с грацией, присущей хищнику. Он устал бегать. Омега подбирается ближе, сокращая расстояние между ними ровно до того момента, пока не чувствует грудью чужое крепкое тело. Оскар напрягается, не ожидая напора со стороны Ландо. — Нравится, когда я вот так виновато дую губы, стоя перед тобой? Может, мне стоит быть более миленьким, чтобы ты посмотрел на меня, как на равного? — шепчет Ландо куда-то в шею альфы, чувствуя, как тот нервно сглатывает. На щеках Пиастри проступают краски, он чувствует себя загнанным в ловушку, но не испытывает недовольства. И Норрис в очередной раз жмётся ближе, уже почти вплотную. — Ты смотришь на меня так, будто я забавный. Будто я ребёнок. Но я не ребёнок, Оскар. Хочешь трахнуть меня? Так сделай это, но не веди себя так, будто ты такой крутой и правильный, а я — глупый и взбалмошный. Оскар берёт плечи омеги в свои руки и отстраняет того от себя, испытующе вглядываясь в глаза напротив. — Я бы спихнул всё на алкоголь, но ты, похоже, очень уверен в своих словах, — спокойно проговаривает альфа. — Если ты счёл меня одним из тех, кто хочет разово трахнуть твою задницу, спешу расстроить — тебе придётся поискать кого-то другого. Ландо, прикусив нижнюю губу, был готов расплакаться. Наверное, если бы к ним не подошли Шарль с Карлосом, так бы и вышло. Господи, какого хера он нёс? — Мы уходим, вы здесь останетесь? — перекрикивает музыку Леклер, размякнув в руках своего альфы. — Я точно ухожу, — Пиастри салютует почти пустой бутылкой воды Норрису и, попрощавшись со всеми, уходит. Ландо, понимая, что всё испортил, уносится куда-то в сторону танцпола. Карлос, держа Шарля, который тонул в пьяном бреду у него в руках, хмуро поджимает губы. Вечер в «Папайе» подошёл к концу.