Круги Невесомости

Ослепляющий, режущий глаза белый свет. Будто Лёша горит в пожаре, но в то же время витает в облаках, — непонятно ведь, откуда этот свет берёт своё начало. Казалось, что он бесконечен, что он — единственное Божье творение, которое осталось здесь последним, стерев с лица Земли всё существенное своим сиянием. Сожгло, воспользовалось людским повиновением и трусостью, сохранив себе лишь останки чужих душ: настолько сильное и яркое творение, что будто оно и есть — Бог, оно и есть — рождение всего живого. Но с каждой последующей секундой Лёша начинает замечать, что это творение тоже обладает собственной формой. Собственным существом. Оно пускает резные лучи вперёд с сокрушительной силой, защищая своё новое рождение — человека, незнакомое лицо которого мечется как-то... слишком близко. Распахивает глаза, даже спросонья понимая, что привычная опора резковато ушла из-под ног: и просыпается окончательно, когда осознаёт, что падает с верхнего яруса кровати — поезд, видимо, проехался вокруг своей оси, раз его тряхнуло с такой дурью. Перед неизбежным столкновением видя лишь близящийся к лицу пол, — «Как знал, что надо было в шею гнать того с нижнего!» — он жмурит глаза, пытаясь смягчить падение руками. Не хватает одной жалкой секунды: Лёша так и летит бревном. Но приземляется на что-то явно не похожее на жёсткий линолеум. Наоборот: оно ощущается, как спасение. — Да что за...! Было бы хорошо, будь это собственный голос. Ему бы вот очень хотелось сейчас поругаться. Но сначала надо хоть понять, что происходит: этот тон незнакомый и звучит откуда-то слева, прямо около места столкновения его тела и... серьёзно, какой-то огромной подушки? Лёша бездумно щупает руками то, на что ему удалось свалиться, и начинает недоумевать ещё больше: под ним действительно большая, длинная подушка. А рядом, на нижнем ярусе уже знакомой ему кровати, сидит юноша, будто уже готовый придушить его этой самой подушкой. Он теснится на своей постели, рукой опасливо держась за прикроватный брус: брови изломлены в замешательстве, а глаза в очках пыточно направлены прямо на Лёшу. Чужое лицо переполнено недоумением — парень явно ждёт от него каких-то оправданий, но кроме «Жесть, я жив» в голову ничего не лезет. — ...Это что было? — еле слышно спрашивает юноша. Тряхнуло поезд нехило, и Лёша даже удивлён, что приземлился не в другой угол купе: или в окно не вылетел — вот была бы потеха. Боже. Постепенно отходя от шока, он хватается взглядом за растрёпанные белые кудри: возмущённый парнишка будто проснулся на пару секунд раньше, в полную силу успев застать этот тупой машинистский переворот. Держась за стену, Лёша встаёт с пола вместе с подушкой. Ради вежливости отряхивает её и отдаёт в руки владельцу, — тот даже после этого не перестаёт осуждающе пялиться на него. — Хотел бы я знать? Наверное, машинисту в моменте оплеуху дали. Глаза под очками всё ещё щурятся в нескрываемом презрении, когда аккуратно забирают вещицу из чужих рук. И чё мы такие злобные-то? Никто не умер же. Так смотрит, будто Лёша всю его семью перерезал! — И спасибо, кстати, — он с лёгкостью натягивает улыбку: не впервой, — хорошая реакция. Было бы туго без тебя, э... Бегло проходится взглядом по чужому бейджику, цепляясь за краткое «А.В. Парадеев». Блядство! Эта чёртова система ничего не дающих инициалов в СВП его жесточайше бесила — ни имени, ни отчества! Только фамилия, по которой Лёша людей называть не хочет! Сразу вспоминает о школе... Потому и замолкает. На его собственном бейджике тоже светилась только долбанная фамилия. И когда вместо уже купленного и распечатанного своими руками за свои деньги ему выдали этот... очень захотелось плюнуть куратору в лицо «А не пошли бы вы», — и попросить вернуть все его плебейские сбережения. Но, увы — вежливости к умным взрослым в Лёше столько же, сколько и актёрского мастерства: поэтому он выдавил громкое, но совершенно не искреннее «Ну, благодарю» и с сияющим лицом прошёл в своё купе. Хоть его покупать не надо было — и на том спасибо. Он снова переводит взгляд на парнишку: белая рубашка, воротник которой, кажется, слегка душит его; галстук, белое кудрявое каре... И очки. Явно износившиеся, с круглой оправой. Даня вот тоже часто надевал очки, когда Лёша задалбливал его с «Ну проверь меня, проверь» перед экзаменами: и нагло снимал их с чужого лица, примеряя на себя. И он явно, с пустым лицом листая — взятый с библиотеки месяц назад — пробник по истории, не хотел оценивать его вид. Но всё же приходилось. Не услышав ничего на свою благодарность, Лёша только бездумно хмыкает. Вертит головой к окну: поезд всё ещё несётся, оставляя глазам следить лишь за мелькающими зелёными пятнами-деревьями, — но даже они умудряются моментами исчезать из виду, давая волю бесконечному тёмно-голубому пространству... Лёше вспоминается тот странный сон. Быть может, мозг тогда просто почувствовал резкую невесомость и поэтому выдал ему что-то подобное? Белый свет... м-да, он ненавидит белый. Благодаря хорошему воображению ему нередко снятся чересчур реалистичные сны, которые он путает с действительностью. Эта проблема не уходит с детства, — точно так же, как и это чёртово падение с кроватей. В большинстве случаев он даже не просыпался. Так и оставался лежать на холодном полу, только утром осознавая, что свалился в очередной раз. Об этом кричали ноющая спина и поясница, грозясь в каждое следующее его падение просто перестать функционировать к чертям; ныли и побитые локти, из-за которых он постоянно носил кофты с длинными рукавами. И никакие бортики ему, между прочим, не помогали! Разве что просыпаться внизу, только уже от жгучей боли в запястьях... Так что Лёша, действуя на опережение, подкладывал себе что-то вроде подушки безопасности на пол — собирал её из всех пледов, которые ему удавалось найти в шкафу, и разбрасывал их около кровати. А зная, что на утро не увидит новых синяков, спалось спокойнее. Но так как в общежитии Лёша спит не на кровати, а на матрасе, то детская боязнь отошла на второй план — падать-то некуда. Ну, точнее он только думал, что она отошла: грёбаное ощущение невесомости вновь показало ему свою вечную власть. И пройдя тогда в купе, Лёша понял, что нормальный ярус уже занят. А возможности построить себе ту самую подушку безопасности нет. Ад. Но и попытки разбудить соседа, активно дёргая его за плечо, остались безуспешными, — поэтому пришлось смириться: ну, спит человек, что с ним поделать? Ему самому ведь совсем не трудно занять верхний этаж, метаясь в нервных надеждах, что в этот раз тело его не подведёт. Но всё произошло так, как произошло. На что он вообще надеялся? В следующую поездку Лёша точно обклеит нижний ярус оградительной лентой... Парень перед ним запихивает свою громадную подушку подальше к стене. Ну, реально, это что, грёбаная дакимакура? Удивляет он, конечно. Сколько осталось ехать? Лёша отлично помнит, что ещё в конце апреля все социалки были переполнены объявлениями, буквально о себе кричащими: ежегодный проект с аббревиатурой «СВП» снова набирал к себе людей, имеющих навыки в области разработки контента. И, судя по этим объявлениям, всё, что нужно делать — это быть в полном рассвете сил и хорошо играть на камеру. А Лёша всю свою жизнь провёл в театральном кружке. Поэтому и был уверен, что такая летняя работёнка — ему на разовый плевок. За победные места обещали отвалить кучу денег, а они были нужны позарез: после съезда от родителей он осознал, насколько коммуналка та ещё зловещая скотина. Родители тогда хотя бы платили за неё сами, а Лёша нынче живёт в общежитии — хоть и не самом лучшем, но зато без матери — и уже совершеннолетний: всё приходится делать самому! Да и как бороться, если денег нет? Просить милостыню? Но все эти социалки явно напрочь забыли предупредить его о том, что просто зарегистрироваться на форуме в интернете — это одно, это и было тем самым разовым плевком. Но ещё ж надо в список участников как-то попасть — а это уже совсем другое: и Лёша не думал, что ему придётся с того самого конца апреля таскаться по долбанным онлайн-тестам, чтобы, блять, начать хоть немного соответствовать их нормам и «творческому потенциалу». Он переговорил по видео со столькими кураторами СВП, что, казалось, соседи по комнате, уже давным-давно привыкшие к его и так не прекращающейся болтовне, явно не ожидали вторую её волну. Которая продолжалась до тех пор, пока он наконец не свалил по присланному ему в личку адресу, чтобы успеть на этот поезд. Сам, без адреса и гугл карт, не дошёл бы, сразу сообщил об этом, — у Лёши... небольшие проблемы с координацией. А потом — где-то в середине мая, точно уже не вспомнит — начались собеседования уже не онлайн. Вот только тогда Лёша начал конкретно сомневаться в себе. Эти люди, очень сильно смахивающие на психологов, — с которыми ему уже доводилось иметь дело, — просто выбешивали его своими тупыми вопросами. «Ваша самая большая творческая амбиция?» — заработать, блять, денег! В начале осени открыть с ноги дверь в родную общагу и с громким свистом раскидать купюры по всей комнате, чтобы соседи, всё время жаловавшиеся на его болтовню, ползали по полу и с бешеными глазами подбирали такие уже ненужные ему бумажки, умоляя продолжать говорить! «Как относитесь к одиночеству?» — херово! Лёша готов жить в общаге даже с пропитыми намертво алкоголиками, чтобы не давать своей голове сжирать себя изнутри! И он мог отвечать так на каждый вопрос, который они задавали. Ну, Лёша всё понимает: психологи, они такие — это их работа. Поэтому так отвечать он не стал. Общага всё-таки сама себя не проплатит, а он уже, к сожалению, потратил свои драгоценные силы и время на эти гнусные собеседования. Но больше всех этих нудных — и всё ещё чересчур с ним вежливых — психологов, явно проверяющих Лёшу на какую-то пригодность, ему импонировала одна единственная женщина. С которой он, между прочим, переговаривался аж две недели подряд. Просыпался раньше петухов и бегом бежал с гугловскими картами на ближайшую остановку, чтобы не опоздать на «сеанс» с ней. Потому что среди всех до жути фальшиво приветливых старичков она была лучом солнца, представившись как «Цервелло», — чем и заставила Лёшу удивлённо вздёрнуть брови после всяких Константиновых, Михайловых и Петровых... Но потом она ему объяснила, что родом не из России, а в СВП все представляются только пофамильно. Потому это странное на слух и письмо Цервелло — никакой не псевдоним. Лёша очень любил, когда его слушали. И Цервелло действительно справлялась с этой задачей лучше всех тех, кого он сейчас называет своими кураторами — она часами выслушивала его ностальгические речи про театр, пыталась запоминать все его роли, которые Лёша всегда отыгрывал лучше всех. И при всём этом реально выглядела заинтересованной в нём. А он очень давно не видел заинтересованности в глазах людей, с которыми его бескостный язык начинал вести беседу: ведь слова, льющиеся из рта, не всегда контролируются. Он не говорит только о том, о чём не может физически. Цервелло часто спрашивала его о детстве; о том, как он умеет работать с командой. Смеясь, интересовалась, верит ли в судьбу или карму. Лёша пытался отвечать ей на подобное максимально честно, но... лишь через силу натягивал улыбку и говорил, что его вера во вселенскую справедливость давно себя исчерпала. И это, ну, тоже было правдой: после неудачных попыток матери насильно заманить его в православие, Лёша на любое упоминание о Боге начинал трястись. Что-то думается ему, будто они едут в какой-то глуши. Ну, кстати, это уже не так маловероятно — общежитие для участников проекта находится не так близко к городу, чтобы там на каждом углу стояли небоскребы. Но и после вливания последних денег в долбаный бейджик, который в итоге оказался никому не нужен, Лёша не хотел переезжать из одной мертвецкой общаги в другую — хотя ему не привыкать. Он уже давно ужился в отсутствии личного пространства. Поэтому общие с незнакомцами туалеты, кухни, спальни и всё прочее его не пугали: Лёша просто успокаивал себя тем, что в них нет никакого Бога. Пока он говорит, пока рот ещё открывается — Бог его не тронет. ...Сон, честно говоря, как рукой сняло после всей этой чепухи. Мозг выдал здоровенный выброс адреналина, не дающий подняться обратно на свой ярус и заснуть: теперь Лёша не исключает варианта, что может грохнуться оттуда снова. Ну, кроме сна здесь делать больше нечего, поэтому... новые знакомства не помешают, да? Правда, он сомневается, что с этим хмурым парнем, тоннами источающим своё внутреннее презрение, будет весело, — но всё равно протягивает руку: — Алексей, — лучезарно улыбается, когда видит на своей ладони ещё более уничижительный взгляд. Интересно. Пробует брать по-другому: — а тебя как, очкастый? Руку сводит резкой болью, когда хилый на вид парень её всё-таки пожимает. И улыбается так же лучезарно. Будто переламывает каждый его палец по отдельности, не прикладывая к этому никаких усилий. Ледяной. И Лёша, конечно, не хотел бы расстраивать нового приятеля, — но слишком уж видно, что его «улыбка» больше походит на злобный оскал. Он уже думает, что через секунду его рука, будучи оторванной, окажется в противоположном углу купе. Но парнишка отпускать её не собирался — случайно брошенное «очкастый» настолько сильно проехалось по его самооценке, что Лёше прямо сейчас нужно отрезать себе язык? Резко дёргает ладонь на себя: бесполезно. С чужой грёбаной хваткой ничего не происходит. Он ведь не хотел его оскорблять! «А.» же помог ему! Но при виде чужих очков это прозвище просто вылетело на автомате... Честно. Даню тоже обделили нормальным зрением, но на это привычное «очкастый» он не обижался, наоборот — только посмеивался, отвечал такими же «Говорливый баклан» и пытался через раз шуточно Лёше врезать... Но здесь так не получится. — Не скажу, — не сбавляя силы, с которой он сжимал чужую руку, отвечает хилый парень. И сидит легко, спокойно, будто ничего не происходит, — пока Лёша кривится всеми существующими мышцами лица и молится, чтобы после этого «рукопожатия» его ладонь осталась целой. Он... мог ведь сейчас начать оправдываться и извиняться, что не хотел его обидеть. Однако это желание почему-то испарилось. Со своим страхом боли Лёша мог защититься от неё, избегая или защищаясь, — как это выходит обычно. Но он продолжает упорно молчать, смотря ублюдку прямо в глаза. «Не провоцируй, — всё твердит ему напряжённый мозг, — Тебя и убить могут». А Лёша всё стискивает зубы, не понимая, почему. Будто его губы не могут разомкнуться. Будто что-то сдерживает их, сдавливает. Будто невесомые нити покрывают их, целясь в намеченные отверстия иглами. И нитей этих так много, что голова начинает тяжелеть. Он уже успел пожалеть о своём неугомонном языке тысячу раз, пока сдерживал вырывающийся наружу крик, — не знает же, что в таком случае сделает этот массивный очкарик. Отрежет ему язык сам? Лишние свидетели убийцам не нужны, всё такое... А может он вообще спас Лёшу специально, чтобы потом самому от него избавиться? Типа, как от конкурента, да? Ха, ну, получается, Лёша настолько наивный... Теперь перцовка, спрятанная в сумке на особый случай, перестала казаться ему бесполезной. Только вот добираться до неё уже как-то поздновато. Лёша велит своему мозгу успокоиться. Он на самом деле не хочет причинить ему реальный вред, он не маньяк, не насильник и не тайный шпион... Но паника, вываливающая все его нервяки наружу при такой боли, снова напоминает о себе. Пространство перед глазами начинает постепенно темнеть, размываться, — заставляя растерянное сознание перестать концентрироваться на источнике боли; заставляя забыть, как он выглядит, чтобы стало легче. Легче не становится. Будто ещё секунда и он так и свалится на пол опять, только уже никакая подушка его не спасёт. Но через пару секунд он действительно перестаёт видеть его. Тьма поглощает взор так резко, что Лёша думает, что всё же окончательно потерял сознание от боли и паники. Такой вариант начинает пугать ещё больше: что он может с ним сделать, пока его туша тут валяется без сознания? Ощущает себя в какой-то странной прострации. Невесомости, будто опять летит с верхнего яруса вниз. Только теперь слишком долго и медленно. Как-то не похоже на обморок: Лёша всё ещё чувствует болезненную хватку на своей руке. В ушах — противный звон, который с каждой секундой увеличивается в децибелах: оглушает, режет барабанные перепонки, добивая всё его понимание пространства окончательно. Но глаза вдруг начинают улавливать еле заметные картинки. Снова сон? Пытаясь дышать, он смотрит вниз — замечает всё ещё свою целую ладонь. Только в объятиях уже другой. Старой и дряхлой, почти полностью обросшей морщинами. Запястье незнакомца оборачивают давно зажившие шрамы. Круги. Шрамы, будто девчачьи браслеты. И пока он водит дрожащими глазами по каждому из них, то один за другим начинают загораться. Чужая рука обрастает пламенем мгновенно: дым, исходящий от огня, так и норовит попасть в лицо, — и Лёша начинает задыхаться. А горящие шрамы постепенно расплываются вместе с «рукопожатием», возвращая сознание обратно в тьму. Голова будто сейчас расколется надвое. Мозгом-то он понимает, что это не может быть реально — это всего лишь очередной реалистичный сон, очередной кошмар. Но чувствует запах дыма. Ощущает жар так, будто спереди что-то действительно горит. Но Лёша знает, как пахнет обычный огонь, — и как пахнут церковные свечи. Табун мурашек проносится по спине, заставляя его тело съежиться где-то в той реальности. Здесь он может почувствовать их лишь сознанием: и это ещё хуже. Здесь от этих воспоминаний никуда не спрятаться, не на что отвлечься. Ведь всё, что его окружает — тьма, которая не даёт сконцентрироваться на чём-то другом. Не даёт заговорить. Воспоминания хлещут, он не может открыть рот — и снова размытые картинки церкви предстают перед глазами. Иконы. Повсюду иконы. Лёша уже не против того, чтобы снова испытать боль от «рукопожатия» в стократном размере, — лишь бы не вспоминать вид блестящего кандила, к которому он подходил чаще, чем к подсвечнику в комнате. Лишь бы не вспоминать угнетающую, тяжёлую церковь, в которую он был вынужден таскаться чаще, чем в школу. Людей в роскошных одеждах, держащих в руках чаши и графины, — которых он видел чаще, чем собственную мать. Но хватка слабеет. Не успевает паника одолеть его настолько сильно, чтобы потерять сознание уже по-нормальному — и Лёша, резко возвращаясь в реальность, промаргивается. Темнота спадает с глаз, картина мира восстанавливается в секунды, хотя обычно на это тратилось больше времени. Он быстро семенит на два шага назад, — ну это всё к чёрту, — натыкаясь ногами на свою походную сумку: при необходимости в этого дикаря можно будет запульнуть и её, если излюбленный баллончик вдруг окажется на дне. Лёша чудом заставляет свои ноги не дрожать. Хотя выходит плоховато — но он отдаёт на это все свои силы. И еле дышит, теряясь во вдохах так, будто только что пробежал целый марафон. Но пока он думал, как бы скорее спастись от очкастого маньяка, — этот самый маньяк, видимо, потерял к нему окончательный интерес. И слава Богу. Он успел взять в руки телефон и пялиться уже туда, теперь всем телом лёжа на своей кровати. Ногу закинул на другую. Лёша думает, что ударился чем-то. Нужно позвать кого-то. Нужно, да. Где бортпроводники? Где, блять, весь СВП персонал? У них есть камеры, всё записалось? Что это было? Лёша хочет уже бежать к двери, чтобы рассказать, чтобы его увели отсюда, пока он ещё жив, — но... в голову стреляет осознанием. А что он, собственно, скажет? Посчитают психом и уведут. Удалят с проекта, и хер ему, а не денежный приз, — и всё потраченное на эту бредятину время точно уйдёт коту под хвост. — Ну и жесть. Ты чё такой здоровяк? — тихо мямлит он, поглядывая на повреждённую руку: никаких следов. Никаких синяков и ссадин. У него даже нет доказательств. Ну Лёша ведь сам себе врать не может: очкастый в действительности выглядел хило, как девчонка, даже ноги сложил друг на друга... так ведь только девочки делают? Но в этот же момент, называя его «хилым» в своей голове, Лёша смотрел на свою руку, благодаря Бога, что она всё-таки осталась цела... В том-то и дело, что он не может, блять, врать сам себе! Эта боль — реальна, тогда какого чёрта?! «А.» медленно, неохотно поднимает глаза с экрана, чтобы сказать: — Да это ты просто дряхлый, — и безразлично пожать плечами, возвращаясь к телефону. Лёша кривится. Какой же выродок ему всё-таки попался. — ...А где вещи-то твои? Я при входе не увидел никаких чемоданов. Лишь бы перевести тему. Лишь бы говорить. Лишь бы отвлечься и забыть всё, что минутой ранее пришлось воспроизвести в голове, — Лёша отлично умел прятаться от мыслей с помощью говорения. Но диалоги с этим уродом вообще не вяжутся. — Здесь, — тут же отвечает он. Даже моргнуть Лёша не успел: настолько быстро вверху появилась чужая рука. Она язвительно трясла перед чужими глазами каким-то чёрным рюкзачком, в который, дай Бог, фен вместится. Лёша его даже до этого не замечал! — Чё? — снова неконтролируемо, — Мы там всё лето просидим, очкастый, тебя это вообще не смущает? — Там дресс-код, умник. И его выдадут на месте, — не сдаётся «А.», укладывая этот маленький рюкзачок рядом с собой. — надо было глазами устав читать. Что мне, по-твоему, кроме шмоток с собой таскать? — А эту смешную подушку ты в руках понесёшь, что ли? — Я начинаю жалеть, что не дал тебе упасть в пол мордой. — Как страшно, — дразнит Лёша. Но очкастый говорит так обыденно и спокойно, что начинает казаться, будто он и не шутит вовсе. — Тут камеры, сечёшь? Всё-всё увидят. — Ага. И как ты позорно с верхушки свалился — тоже. Лёша кривится снова. Но то, что он до сих пор жив, вселяет надежду. Этот очкастый маньяк не прирезал его после всего того, что услышал — и либо у него железное терпение, что очень спорно, либо он всё-таки никакой не маньяк и Лёше нужно перестать шарахаться от каждого его вздоха. И при этом продолжать болтать так, словно у него есть все девять долбанных жизней! — ...Какими судьбами на проект, кстати? Очкастый у нас способный малый? Лёша очень хочет раздобыть побольше информации, чтобы плеваться ядом в ответ. За эти последние минуты в поезде ему нужно отомстить за своё испорченное настроение. — А ты? Будешь просмотры набивать, эпично падая с кроватей? ...Лёша уже готов влетать с разбегу в дверь и уносить ноги. «А.» же, будто прочитав его мысли, подрывается с постели. Лёша шугается, отскакивая на шаг, — и чудом не спотыкается об свою же сумку, ругаясь себе под нос. В полный рост очкарик... оказался выше него. Всего на несколько сантиметров: но эта разница в росте так Лёше претила, что ему замечталось резко вскочить на чьи-то каблуки. Просто катастрофа! В голове так и хотелось снова назвать его хилым, но теперь это звание ощущалось как попытка себя успокоить. Ужасающе, будьте прокляты все массивные очкарики на этом свете, Лёша теперь презирает их больше, чем грёбаную оплату коммуналки! И если этот дикарь сейчас двинется в его сторону хоть на шаг, Лёша клянётся, что прыгнет в чёртово окно! Видимо, судьба уже машет перед ним красным платочком — намекает, что нужно как можно скорее валить из этого треклятого купе, молясь на то, чтобы с ним больше никогда не пересечься. И Лёша думает, что судьба хоть в кои-то веки оказалась права. Очкастый прячет телефон в карман брюк. Бросает секундный взгляд на Лёшу и с неохотой шагает к входной двери купе. Тот забавный рюкзачок покоится у него на плече, позвякивая металлическим брелоком. И ровно через секунду после того, как он кладёт ладонь на ручку двери, в громкоговоритель пробивается строгий женский голос: — Уважаемые пассажиры, наш поезд прибывает на станцию! Будьте внимательны и не забывайте свои чемоданы в вагоне. О вещах, оставленных другими пассажирами, сообщайте поездной бригаде. Всего вам доброго, будем рады видеть вас вновь! Лёша вздрагивает. За нервяками даже не заметил, что поезд остановился, и по вагонам начали слышаться шаги бортпроводников. Рядом звучит резкий щелчок: «А.», не задумываясь, открывает дверь и выходит из купе, оставляя её нараспашку. Лёша презренно провожает его взглядом. И как только он скрывается за приглушённым светом коридора, — Лёша тут же склоняется к своим вещам, судорожно пытаясь найти на дне заветный перцовый баллончик.

@@.@

— Ахереть! Лёша не сдерживается от удивлённого взвизга, когда наконец попадает в свой номер. Еле отыскал эту треклятую триста шестьдесят девятую. Номера тут расставлены как-то слишком странно: «У нас всего сто восемь жилых комнат, но из-за планировки есть служебные помещения, поэтому счёт идёт до трёхсот шестидесяти девяти», — вот с такими словами ему улыбался дедуля за стойкой регистрации, заботливо передавая ключи. Ладно, допустим. Всё равно жильё тут далеко не как за двести рублей в сутки! Правда вот интернет им почему-то не раздали... Снаружи СВП казался таким же старинным общежитием, в котором живёт Лёша. Но стоило только зайти внутрь: сразу за металлическими дверьми — просторный атриум, встретивший их до ужаса высокими потолками. Сквозь него просматривались аж все этажи самого общежития, скреплённые мостиками: Лёша чуть рот не разинул, когда стал водить взглядом по верху, со всех сторон, и отчаянно думать, что ему пришёл конец, — «К зданию СВП не существует блядских гугловских карт!». Холодные цвета вокруг корёжили глаза: всё слишком серебряное и... чистое. Хоть грамоты какие-то на стенах создавали живую обстановку — есть куда пялиться, чтоб с ума не сойти от отсутствия интерьера. Нет даже окон, повсюду разгуливают приветливые кураторы в перчатках, операторы с огромными штативами в руках, — Лёша почти не обращал на них внимания: привык, что его снимают. И одна стойка регистрации. Выглядела как-то по-идиотски — прямо по центру зала, будто вырастая из пола. Ни бумажек, ни ручек, ни компьютеров — дед тот либо реально заранее просто заучил весь список участников и их номеров, либо выбирал всё тупо на считалочку: кому как повезёт. Ещё улыбался каждому встречному и перекрещивал всех, мол, в добрый путь. Лёша так-то проигнорировал это, но бурлящие внутри воспоминания всё равно на секунду всплыли, заставив взгляд помутнеть. Старик — довольно быстро для своего возраста — пробил бейдж и сказал номер комнаты. Затем добавил, что через час общий сбор и опаздывать нежелательно. Ладно уж. Но объяснять, как идти вообще до этой сучьей триста шестьдесят девятой, никто ему, видимо, не собирался. Люди вокруг него шли по своим номерам сами, нормально ориентируясь в пространстве — он же таким навыком, к сожалению, был обделён. Сука. Но при всём при этом Лёша достаточно смелый, чтобы подойти к какому-нибудь незанятому куратору и спросить, как можно добраться (и желательно без лифтов) — однако после выдачи ключей первому человеку они все резко куда-то подевались. Блять, атриум — ужас какой огроменный! Какого чёрта они смотались так быстро?! Как будто специально, сволочи!... И пришлось шагать самому. Сопоставляя в голове слова старика, что «счёт идёт до трёхсот шестидесяти девяти», он понял и то, что его комната последняя. Какая же удача, блять. Ему с будущим соседом по комнате действительно посчастливилось оказаться на самом верхнем этаже. И посчастливилось настолько, что комната их находилась аж в самом краю здания: вид был тут из окна, конечно, не ахти — все три месяца придётся глядеть на какой-то заброшенный завод, почти целиком обросший листвой. Ну ладно, впрочем, Лёша вовсе и не жалуется: за исключением этого номер выглядел так, будто в нём только вчера сделали капитальный ремонт. Тут новое абсолютно всё! Начиная с чистых окон и заканчивая... Грёбаной двухэтажной кроватью. Он благодарит Бога за то, что зашёл сюда первым. Лёша вваливается в комнату, прямо в обуви подлетая к нижнему ярусу — каким бы ублюдком с боязнью высоты его сосед по комнате не оказался, оградительная лента в виде уставшего тела уже покоится на постели. И вставать не собирается. Боги, он смог, он забронировал всё первым! Пусть тот человек с радостью занимает верхний ярус — Лёша уже достаточно настрадался! Клянётся, что так бы и пролежал здесь все три месяца, — но нужно было вставать и через силу шагать на собрание. Оно, по сути, должно было пройти на первом этаже. Ещё и переться отсюда в самый низ опять. Как вообще его, с таким замечательным владением координации, так удачно подселили в эту слепую зону? Здесь, конечно, полным-полно лифтов, но Лёша их тоже ненавидит! Лучше пройти пешком двенадцать этажей, чем снова чувствовать, что бесконтрольно падаешь — таким девизом он ручался, когда жил с родителями в многоквартирном доме. Однако с переездом в общагу это перестало иметь смысл: там лифтов нет. Ну и ничего страшного, спросит у первого попавшегося дорогу, может даже найдёт с ним общий язык... Их всего тут человек пятьдесят насчитывается — Лёша и не думал, что будет больше. Вытерпеть столько сеансов вечного копания мозгов смог бы далеко не каждый: и он сам с трудом сделал это — благодарить можно только Цервелло, которая вернула его веру в адекватных психологов хотя бы на те жалкие недели. Здесь люди были добрыми даже чересчур. Несмотря на то, что Лёша привык быть вечно среди толпы, замечать на себе косые взгляды с зала, привык, что всем не угодишь... Тут будто принципиально избирали только тех, кто обладал вежливостью и приятным характером — понятно, короче, только самых морально проработанных взяли. Лёша на регистрации уже успел переговорить с какими-то парнями: те оказались настолько воспитанными, что он подумал, будто реально выйдя из своего неприметного захолустья, — школьного театра, где из зала слышен противный детский смех — очутился в серьёзном обществе серьёзных людей. Как он попал сюда вообще? Это место действительно было похоже на тот самый «офис», который Лёша представлял себе в детстве: все тут выглядят такими супер-умными! И, если честно, его уверенность победить за счёт своей нереальной харизмы улетучивается с каждым взглядом на любого человека здесь. Будто они все на десять голов выше него. Будто он тут один такой — бездарный бывший школьник, практически на днях отпраздновавший свой выпускной. Зато Лёша умеет профессионально играть на камеру! А вот они наверняка нет!... Да ладно уж, он не настолько глуп, чтобы тушить свой запал на победу лишь из-за того, что только окончил школу, — а половине участников здесь уже за двадцать. Ему всё ещё нужны чёртовы деньги! Если общага не будет оплачена до конца июня — можно сразу попрощаться и с ней, и с теми псевдослушателями, которые его выселению будут только рады. Потом звонить в слезах маме и говорить, что их сын возвращается обратно — Лёша кривится, представляя это. Собираясь с мыслями, он водит глазами по комнате. Вертит головой влево: рассматривает два рабочих столика, стоящих рядом друг с другом, на них — славные такие компьютеры, на которые организаторы точно выделили кругленькую сумму. И это в каждом номере такое? Страшно представить, сколько они зарабатывают. Между этими столиками расстояние не такое уж и большое: можно было спокойно смотреть, чем занимается сосед рядом. Светло-серые обои вокруг чем-то напомнили ему бетон, но они были наклеены так аккуратно и гладко, что Лёша сразу отмёл эту ассоциацию. Там же, чуть выше столиков, нашлась и парочка настенных полок, только пока что пустующих. И часы: показывали около восьми вечера. Немного правее от них, после двери в ванную комнату, тяжёлым грузом стоял шкаф. Придётся встать и пройтись к нему, запихнуть внутрь неразобранный чемодан — сейчас Лёше слишком лень там копаться. Походная сумка оказывается брошенной туда же. Оборачиваясь к окну в конце комнаты, он замечает... кактус на подоконнике! Да ну! Окей, ему нужно срочно дать имя. Если с соседом не заладится, это бедное растение станет его единственным слушателем. От кактуса же, вроде, профилактические кулаки в лицо не прилетают? Лёша даже не замечает, что кто-то зашёл. Он так обрадовался свободному безопасному ярусу, что так и оставил дверь нараспашку. Весь растворился в мыслях о том, как бы покомпактнее разместить свои вещи в шкафчике: не один ведь здесь тужить будет. Да и к тому же, тут... реально есть дресс-код, — и Лёша, открывая шкаф, просто замер на месте. Эта форма, типа, реально такая официальная, её носят поголовно все важные шишки... Но он был уверен, что именно на нём она будет смотреться так, будто все школьные года перемотались и начались заново. Рубашка ощущалась в руках мешком свинца. Словно в неё были вшиты стокилограммовые гири. Голова снова раскалывается. Он уже видит тёмную каплю своей крови, впитывающуюся в белизну одежды за считанные секунды — она расползается по рубашке огромным алым пятном, будто слетела не сверху, с носа, а прямо и была всё время там, — в груди — расцветая безграничным багровым цветком. Капель всё больше, они растут, продолжают падать, падать и падать, так и превращая его рубашку в мокрую окровавленную тряпку. И в глазах темнеет снова. Лёша через силу трясёт головой: это всё нереально, это всё снова сонный мозг, которому слишком долго не давали нужную дозу таблеток. Всё сейчас прекратится. Руки заметно трясутся, когда он вешает её обратно. Вешает чистую, белую рубашку. Обещая себе, что вернётся к этому потом. Наверное, пора всё же доставать блистер. Чемодан занимал слишком много места, так что персонально ему Лёша позже найдёт отдельное надёжное: под кроватью, например, или где-нибудь в углу, но только чтобы не спотыкаться... Стараясь сильно не заострять взгляд на форме, он ставит чемодан на бок, вертикально, молясь, чтобы тот не упал. А в следующую секунду вздрагивает всем телом, когда слышит позади себя высокий незнакомый голос: — Привет?... Я, ну... тоже тут, в общем. Лёша резко оборачивается, хватаясь рукой за карман с баллончиком. Он уже готов был вжимать дозатор до упора, — чисто выработанный рефлекс, когда кто-то подходит со спины. Ну, по крайней мере этот человек выглядит даже по-доброму. Это, значит, его сосед по комнате, раз он «тоже тут»? В чужих руках два огромных чемодана: у Лёши аж брови наверх подскакивают, когда он прикидывает, сколько они вообще могут весить в сумме. Ужасно, как этот бедный парень тащил всё своё добро до их высоченного этажа? А... тут же есть лифты. — Привет! Ты наверху, если что! — говорит Лёша и снова улыбается, только уже искренне. На опыте руку свою не тянет: просто машет ею в знак приветствия, замечая, что этот святой парнишка всё же хотел её пожать. Жаль. Спустя секунду, чтобы отвлечь его, он указывает на себя: — Лёша! Если буду сильно доставать, то просто скажи. У нас самая дальняя комната от всех, прикинь? И там, вон, кактус смешной ещё! А, и... шагать отсюда пешком до первого этажа вообще не очень, понимаю, но я терпеть не могу лифты... Прогуляешься со мной? Парень явно в растерянности. Лёша уже винит себя, что сходу начал нести какую-то бессмысленную тираду доброму незнакомцу, — но ему ведь не привыкать? Он позорился на публике в театральном столько же, сколько профилактический кулак достигал его красивое лицо! Просто новому соседу уже стоит смириться, что у Лёши есть постоянная потребность говорить. — Я Илья? — отвечает так, будто ни в чём не уверен. Но потом заметно расслабляется, будто поняв что-то: — Тоже не любишь лифты? Тут не так уж и далеко, на самом деле. Сколько у нас там времени? Под чужим взором Илья закрывает их общую дверь, быстро оглядываясь по сторонам и проходя дальше в номер. Лёша, тем временем, глядит на настенные часы: — Да полчаса целых ещё. Успеем, — отмахивается Лёша, наконец закрывая злополучный шкаф, — я вот понять не могу, зачем им сейчас проводить это тупое собрание, когда все сюда уставшие приехали? Неужели так сложно было сделать его утром... Снова мысли вслух. Лёша даже не надеется, что его слушают, — но вдруг замечает чужой утвердительный кивок. Улыбается. И тут же чувствует потерю опоры: со вздохом опирается на стену, всё же убеждаясь, что без таблеток долго не протянет. Но свалиться в сон прямо на собрании, среди кучи незнакомых людей... и ему всё ещё не привыкать. Однако в этом месте Лёше хотелось задержаться хотя бы до конца контракта. Потому что всем психологам про таблетки он наврал, — а состояние на пороге овоща, вслух пытающегося вспомнить все свои реплики из «Ревизора», не объяснить чем-то иным. Лёша как-то удивился, когда после очередного длиннющего монолога ему перестали задавать вопросы о возможном курсе. А по нему разве не видно, что он, ну... что эти длиннющие диалоги — единственное, что спасало его от вопросов о Боге? В общем, неважно. Раз они там сидят все из себя такие профессионалы, то значит должны были заметить его недуг. Но Лёша разбалтывать о нём не будет — даже зная, что это может выйти ему боком. — Наверное затем, чтоб те, которых что-то не устроит, здесь даже не ночевали? — Илья тоже улыбается, пристраивая свои огроменные саквояжи куда-то ближе к стене у кровати. И с поджатыми губами отряхивает руки, — больно, наверное — глядя на них так, будто впервые видит. Лёша присматривается: красные. ...Они много говорили по пути. Разузналось, что Илья приехал сюда просто за компанию со своим лучшим другом. Лёша вслух удивился: пройти все эти круги Ада только за тем, чтобы «просто за компанию»? Какой же его новый сосед — человек с выдержкой: с абсолютно нереальной. Лёша бы так не смог. Ну, ради Дани, возможно... правда этот вообще вряд ли бы отпустил его на мероприятие, где людей настолько бесцеремонно спрашивают о вере. Вот же блядство. Он уже скучает. Илья хотел поддержать своего лучшего друга в будущих проектах, может, помочь с чем-то, а тот взамен отплатил бы ему доброй частью выигрыша, — он перебивал себя заливистым смехом, когда пытался передать чужую серьёзную интонацию: «Ну же, Илюша, давай выбирай: или мы с деньжатами, или твои долбанные японские мультики». Всё, в общем, указывало на то, что его друг окажется ещё одним человеком, с которым Лёша уж очень постарается найти общий язык. По рассказам Ильи, этот его «Саша» был тем ещё весельчаком, а Лёша слишком любил таких людей. Хорошо было бы собрать вокруг себя компанию в первые дни — именно этого ведь он и хотел. Дойдя до первого этажа, — не без помощи нового знакомого: так бы Лёша точно затерялся там нахрен — Илья стал в толпе искать друга глазами. А когда нашёл, то начал резво махать в чужую сторону руками, направляясь прямо туда и подзывая Лёшу идти за собой. За все этажи он, естественно, во всех деталях успел рассказать Илье про свои проблемы с ориентировкой. И много раз благодарил нового знакомого за то, что тот помог ему пройти без всяких тупых лифтов. Здание потому что тут слишком уж замудренное! И все люди, находящиеся в его окружении эти три месяца, раз сто точно услышат, как Лёшу раздражает структура этого сучьего места. О, он даже помнит эту обстановку — если пройти чуть дальше основного этажа, за стеклянные двери, то можно заново попасть в атриум той одной жалкой стойки регистрации. Здесь красиво: напоминает чем-то актовый зал в его школе, только уже новый и наконец отремонтированный. Да даже стулья те же! Чёрные, офисные... на мурашки пробирает. Ему рубашки на сегодня хватило. В конце этажа — сцена, которая заполняла большинство всего пространства. И на ней, видимо, вскоре будет выступать тот «начальник» — главарь СВП проекта: Лёше в самом деле было очень любопытно увидеть вживую этого человека. На фотке в объявлениях он выглядел лет так на сорок пять: люди такого возраста разве не принимают блогеров за тунеядцев? Люди уже потихоньку собирались, занимая места. Им всем дали один несчастный час на то, чтобы оставить вещи в номерах — просто изверги! Даже освоиться, Господи, не вышло! Или только Лёша так думает?! Он, наверное, добирался до своей триста шестьдесят девятой слишком долго, поэтому и не успел ничего толком. Блять. Ладно, он обязательно запомнит путь до своей комнаты. В общаге же сумел как-то: там Лёша проживает, между прочим, на предпоследнем, четвёртом этаже — и очень быстро всегда доходит до него на своих двоих. Поэтому и здесь вскоре свыкнется. Тот Саша стоял у самого ближнего к сцене подоконника, — неужели, там что, окно? — размахивая рукой в ответ. И подозрительно поглядывая в сторону Лёши. Ну, это, в принципе, понимаемо: какой-то незнакомец ошивается рядом с его Божьим одуванчиком, ещё и тащась с ним сюда на всех скоростях. Лёша бы отреагировал не так, конечно, но люди разные ведь, да... — Наконец-то! Мы с Лёшей еле... Это Лёша, — когда они подбегают ближе, Илья представляет его. И ему снова приветливо протягивают ладонь. В честь знакомства. Вот же блядство! Из-за того... случая, Лёша теперь даже банально руки пожимать другим людям боится! Ну, в принципе, он бы и пожал уже, тут выбора особо нет... просто проигнорировать не вариант — ужасное неуважение: Саша наверняка это запомнит и в будущем, если они всё-таки станут друзьями, будет считать Лёшу не от мира сего. Но дилемма: рядом стоит Илья, от рукопожатия с которым Лёша всё-таки смог как-то отвертеться! Блять! — Как он уговорил тебя идти пешком? — удивляется Саша: пока Лёша решался уже всё-таки пожать руку, тот просто опустил её, спрятав в карман, и начал шагать к стульям. Илья с Лёшей молча двинулись за ним. — Мы потому и разделились, что я на лифте поехал. Хотел у него эти чемоданы тяжеленные забрать, чтоб не тащился с ними, а он до последнего отнекивался. Он останавливается, подозрительно озираясь по сторонам: кажется, тоже высматривает кого-то. Так. — Ваша комната ведь триста шестьдесят девятая же, да? Я в триста шестьдесят восьмой. Можешь уже начинать радоваться, Илюша... Когда его взгляд цепляется за кого-то конкретного, Саша с цоканьем закатывает глаза. И снова начинает улыбаться, только злобнее, — а через секунду уже надвигается тяжёлыми шагами к заветному месту, которое его так сильно чем-то взбесило. Лёша прослеживает чужой взгляд. И среди множества тёмных, русых и даже редких блондинистых голов он натыкается на неестественно белую. Смутно знакомую. — Вот же белобрысый... подонок, — цедит сквозь зубы Саша, наверняка зная, что все люди поблизости его слышат. До собрания минуты две: участники уже подуспокоились, создав какую-никакую тишину — а Саша резко её нарушает, чем привлекает к себе всеобщее внимание. Илья с Лёшей в недоумении переглядываются, но всё равно дальше следуют за ним: тот ведёт их в самую гущу людей, направляясь прямо к этой самой белой голове. Он точно где-то уже видел её. Но мозг проигрывал не лучшие ассоциации, — Саня, ну ты угараешь? Я же просил занять места здесь! — Что-о? Ты кто вообще? И вот теперь Лёша узнает этот тон.