Круги Невесомости

Физическое пробуждение сегодня произошло получше, чем вчера. Насчёт морального он не уверен. После того, как Лёша заметил в толпе знакомые белые волосы, всё начало идти наперекосяк. Он не помнит почти ничего, что происходило на том грёбаном собрании. И всё из-за одного человека. С каждой мыслью об этом Лёша всё больше убеждался в том, что его просто прокляли. Ну, а что ещё это может быть, сука?! Странный сон в сознании, чужая горящая рука, «А ты будешь набирать просмотры, эпично падая с кроватей?» и всё остальное — это, ну, вроде ненормально. Это вроде не должно было повлиять на его позитивные эмоции так, что теперь ему хотелось только рвать и метать. Ещё и оказалось, что он сосед Саши. И его тоже, блять, зовут Саша! Вот всё, что Лёша запомнил со вчера! «Да мы больше не пересечёмся», — да-да, разумеется, судьба в ответ на это только плюнула в землю и показала ему средний палец. Он молился, блять, чтобы этот грёбаный человек, на которого Саша орал вчера и тот, который был с ним в поезде, — оказались разными людьми. Но очки, та же рубашка с тем же душащим воротником и кудрявое каре — вестники, долбанные всадники апокалипсиса, — тоже помахали ему красным платочком. И тоже плюнули, только не в землю, а, кажется, в него самого, издевательски добавив что-то типа «Да это ты просто дряхлый». Это всё один и тот же чёртов человек. Тот же хилый парнишка, который вгонял Лёшу в ужас и одновременно вгонял неистовое желание себе втащить. Ладно, впрочем... Таблетки-то он принять вчера успел, значит всё не так уж и плохо. Пересказ с собрания он как-то сегодня выведает у Ильи, если тот не будет зависать в триста шестьдесят восьмой: Лёша туда ни ногой. Он их лучше уговорит на какую-нибудь дружескую прогулку по зданию, — Илья точно согласится: потащит и Сашу за собой, ничего страшного — и полезно, и безопасно... но, даже так, Лёша и из своей комнаты не очень-то высовываться хочет. Тут уютненько, вроде, никаких горящих рук... да и с кактусом поразговаривать можно, тишина в любом случае не страшна... Он постепенно съезжает с катушек. Кошмар. Дай Бог выполнить все задания и уехать отсюда со спокойной душой и деньгами. Три месяца с ним в одном помещении! Три месяца! Ну и, вообще-то, он не сомневается, что Илье этот хилый парень тоже не шибко понравился, — очкастый ведь вчера вечером разговаривал с Сашей так же, как и с Лёшей в поезде. Только, кажется, ещё на два тона брезгливее. Так что остаётся просто надеяться, что они бросят его одного в триста шестьдесят восьмой и притопают вдвоём сюда. Да, жестоко, но, кажется, этому Саше будет только лучше: было прекрасно видно, насколько ему претит вся их задорная компания, — и все живые существа, наверное, в целом. А места в зале, кстати, пришлось искать ещё минут так пятнадцать после того «Ты кто вообще?», с которого Саша ещё долго смеялся. — Ты с ним вообще живёшь теперь? Не знаю, там вроде были и другие парни с такими же волосами... — беспокойно спрашивал Илья, — Просто его вопрос настолько убедительный, что я сомневаюсь, будто ты... — Не боись, Илюша, Санёк просто очки свои забыл протереть. В следующий раз, когда ему что-то понадобится, я просто отвечу также. И больше о нём никто в разговорах не вспоминал. Лёше бы хотелось тоже. Но фантомная боль в руке не давала покоя, когда в мыслях снова всплывали грёбаные очки. Не об этом, короче. Деятельность проектирования, по идее, все должны начать со вторника: вчера участники только заехали и, ну, по человеческой морали и логике организаторы — не звери, и не должны были дать задания им сразу же. По крайней мере, Лёша на это очень надеется — слишком уж ему нужно лишнее время, чтобы собраться и прийти в себя. И сегодня понедельник, слава Богу, — поэтому у него есть ещё один день на просто побездельничать: этим он заняться и собирается. Со вздохом встаёт с кровати, заправляет её, проверяет второй ярус на наличие Ильи — тот всё ещё дрыхнет там, лицом к стене. Время на часах показывало около девяти утра, и Лёша вскидывает брови, удивляясь, — так рано! И спать почти не хочется: видимо, выспался вчера в поезде. Поезд... твою же мать. Лёша старается откинуть эти мысли опять, на цыпочках направляясь в их мини-ванную. Та была встроена в номер, и это потрясающе: не нужно будет бегать в туалет на какой-то другой этаж, по пути крича организаторам проклятия. С его-то удачей он потеряется сразу же, как вышагнет отсюда. Тут тоже всё новое, отбеленное до жути. На полу — белая керамическая плитка; стены были натыканы ею тоже. В левом дальнем углу красовался унитаз, чуть правее от него — тумбочка, на которой лежала маленькая баночка для зубных щёток. А над ней, на стене — огромное круглое зеркало, засунутое в коричневую рамочку: Лёша, стоя у двери, разглядывал в нём свое уставшее отражение. Тату так сильно контрастирует с этой формой, о, блять, Боже. Он попробовал представить себя с ним в школе: и подумал, что, возможно, живым сюда вряд ли бы попал. Хорошо, что созрел набить только в самом конце учёбы. Его резкие узоры на левой стороне шеи — та ещё символика вызывающая, а он и так личность небезызвестная. Но, тем не менее, не пожалел ни разу. Даня сказал, что ожидал худшего, и после чужого ухода в салон уже представлял Лёшу отбитым вусмерть зэком — но после заживления сказал прямо: ему идёт. Приходится насильно оторвать взгляд от зеркала. Правее от тумбы стояла душевая кабинка, сияя своими стеклянными створками... Лёша подскакивает на месте от стука в дверь. Спасибо, что хоть постучались, блять! А то он точно бы снова схватился за свой злополучный карман! Баллон так и пролежал у него там всё это время — лишь на входе, на обыске металлоискателей пришлось спрятать его чуть подальше, чтобы не отобрали. Но, честно говоря, проверка там была такая себе — за всё отвечал лишь тот дед, выдающий заселяющимся ключи. Обмануть его старческую голову и пронести сюда какую-нибудь бомбу — дело плёвое. Разгуливающие вокруг кураторы их даже не проверяли потом. Просто наблюдали, ведя себя, как элемент декора. Приветливо размахивали руками в чёрных перчатках, улыбались и иногда проверяли оборудование. Охраны не хватает, что ли? Хотя вот долбанных психологов очень даже хватает! Они поэтому столько сеансов преждевременных проводят, потому что охрана тут, так скажем, плывёт? И над современным оборудованием в номерах они, значит, постарались, а на охранный пост наняли лишь старика!... — Утро, сонное царство, — цедит вошедший Саша, оглядывая явно только что проснувшегося Лёшу. Потом устало переводит глаза на верхний ярус, замечая Илью, и усмехается: — ну, нашли друг друга, называется. Оба ненавидят лифты и оба спят до вечера. — Сейчас девять утра! — Да неважно, — Саша отмахивается, подходя ближе к кровати и становясь около лестницы. Он зачем-то вскидывает руки вверх — Лёша только сейчас замечает, что в них что-то есть — и с совершенно серьёзным лицом говорит, повысив голос: — Илья, я принёс карбонару! Встава-ай, я тебе помогу! Лёша бьёт себя по лбу. Тягостно вздыхает и закрывает дверь. Другу, в общем-то, можно только посочувствовать. И он обязательно это сделает, когда перестанет тупо лыбиться с того, как Илья привстаёт на локтях, с недоумением поворачивая голову в сторону Саши и промаргиваясь. Тот всё ещё держит руки на весу, смотря на друга со всей серьёзностью, и ждёт, пока тот соизволит всё-таки спуститься. Лёше эта картина кажется настолько абсурдной, что он начинает тихо посмеиваться, — чем приковывает сонные глаза к себе. А потом они внезапно закрываются, и положение Ильи возвращается в полноценно-спящее. Губы Саши дёргаются: — Илья! Возьми свою карбонару, я устал её держать. — У тебя в руках вообще не карбонара, ты... — мямлит Илья откуда-то сверху, — Отстань от меня! Сейчас снова пять утра и ты будишь меня в школу, или что? Я не идиот, я Лёшу вижу... — О, ну, вы, Лёша, мешаете, — нарочито громко сообщает ему Саша, взглядом намекая отойти куда-нибудь. Лёша не сдвигается с места. — Кошмар... — вздыхает Илья, всё-таки сбрасывая с себя одеяло. И когда смотрит на всё ещё стоящего у лестницы Сашу, то кривится, игнорируя чужую заботливую «помощь». Горделиво спускается с верхнего яруса сам и громкими шагами направляется прямиком в открытую ванную, которую Лёша так и не успел досмотреть. Раздаётся хлопок двери. — Зачем ты его так? — Что? Не бойся, он не обижается. У него просто при карбонаре сознание проясняется, поэтому я его так всю жизнь бужу. Работает. — пожимая плечами, отвечает Саша, и пригласительно вытягивает одну руку в чужую сторону: — Будешь хлеб? Я в столовой взял. Э, ну, наверное, можно было. Там же бесплатно его выдают... — Здесь есть столовая? Саша поднимает бровь в недоумении. — А ты чем питаться собирался? Лёша замолкает. А ведь правда: ни разу о еде он не задумывался. И об этой столовой действительно впервые слышит. Может, о ней говорили на собрании, но! Он даже голода до этого не чувствовал, — а сейчас, при виде чёртового хлеба... — О, ну, видимо, ничем. Сидите здесь, я схожу ещё возьму. Остаётся только молча провожать Сашу взглядом. Думается, что надо будет потом выяснить у него местоположение этой волшебной столовой — Лёша, конечно, вряд ли дойдёт до неё сам, но знать, где она, в любом случае не помешает... И круто, что его новый приятель такой добряк: Лёше ещё никто так беззаботно сворованный хлеб не предлагал. В ожидании еды, он садится на ковёр, облокачиваясь спиной на кровать. Пока ждёт, нужно придумать, как оправдаться за свою излишнюю забывчивость, чтобы выведать информацию с собрания — но обсуждать все проблемы из-за очкастого вообще желания никакого. Лёше было бы хорошо забыть о его существовании насовсем: дрожь, проходящая по спине при каждой проскочившей о нём мысли, уже порядком надоела. Это было ни что иное, как проклятие — Лёша уверен. А проклятия, как наставляла мать, чаще всего снимают в церквях. И это слово вновь отозвалось в нём дрожью, — только теперь уже по всему телу. Какого чёрта ему теперь даже при таблетках нужно мучаться? Возможно, он просто слишком много думает. Слишком много накручивает себя, потому этот человек и овладевает его думами так, будто прописался там вечным мысленным контрактом. И Лёша искренне хотел, чтобы это было поправимо. Хотел верить, что уже завтра он проснётся с улыбкой на лице и больше никогда не вспомнит о белых волосах. Что его больше никогда не посетит мысль о том, что бы было, если пламя с чужого запястья перекочевало бы на его собственное. Что бы было, если тот запах церковных свечей оказался бы реальным. Этот кошмарный сон, это видение Лёша, кажется, будет помнить ещё очень долго. Слышится заветный щелчок: из ванной выходит Илья. Недоумевающе смотрит сначала на Лёшу, потом на входную дверь. Потом снова на Лёшу. — А где этот? — Ушёл нам за едой, — зевает он, укладываясь затылком на кровать. Нет, спать всё-таки хочется. Да с этими двумя попробуй поспи... Илья в ответ улыбается, присаживаясь напротив. Лёше приходится поднять голову обратно, чтобы посмотреть на него. — Не обращай внимания, ладно? Саша... замечательный человек, просто со своими странностями. Он обещал приходить так ко мне каждый день, если что, поэтому можешь смело запасаться затычками для ушей... и тогда ему дверь никто не откроет. А... круто. А зачем он оправдывается-то? — Ничего-ничего, я всё понимаю. Мне он нравится! — резво отвечает Лёша, изображая бодрость и улыбаясь. — Да? Тогда почему ты... такой вялый? Илья смотрит на него так, словно чувствует себя виноватым. Лёша тут же вспыхивает у себя в голове, — снаружи приходится оставаться спокойным. Вялый? Блять! Можно в принципе спихнуть на сонность, и он точно поведётся... но почему-то сейчас хотелось побыть честным. Илья не соврал ему ни разу, как они познакомились, — полтора дня, Лёша, полтора дня, повышай планку — поэтому по идее надо быть искренним в ответ. Но, конечно, не договаривать — это не значит врать, поэтому ему всё-таки придётся сказать реальную причину, пусть и кратко. Ужасно грубую, очкастую и раздражающую его до безумия причину. Возможно, станет легче, если Лёша кому-то выговорится. Но стоит ли рассказывать обо всём, что случилось в поезде? Не примет ли тогда Илья его за сумасшедшего? — ответ прост и логичен: конечно же примет. Нормальные люди не падают в обморок стоя. Не чувствуют запах церковного пламени там, где его и быть не может. Не видят в этом самом обмороке чьи-то окольцованные шрамами запястья... Да и как бы это вообще выглядело? «Тебе бы стоило побеспокоиться за сохранность своего дружка, потому что его сосед — покровитель чёрной магии»? Лёша не знает, как Илья отреагирует на всё это. Единственное, что он знает наверняка — так это то, что всё сказанное им дойдёт до Саши в самое ближайшее время. Эти двое доверяли друг другу, кажется, всё, поэтому не стоит рассчитывать, что его сегодняшний выговор останется между ними исключительно. Но если до реакции Ильи догадаться хотя бы было возможно, — то реакция его друга так и оставалась загадкой. А если все слова Лёши, дойдя до Саши, в итоге дойдут до другого Саши? До того очкастого маньяка, который из-за этого самого «очкастый» чуть не выломал ему руку в обратную сторону? Илья всем своим существом олицетворял «Мне можно доверять», — и Лёша, смотря на его невинный, беспокойный вид, скрипел зубами. Так хотелось пожаловаться, — но в то же время он понимал, к чему это может привести. Далеко ведь не идиот. И Лёша был уверен, что если дружок всё-таки проболтается, то «А.» точно придёт по его душу. — Не вялый я, — в итоге он просто отмахивается, натягивая улыбку. Контролировать весь поток опасных слов, так и стремящихся наружу, было нелегко, но Лёша старался. — просто ужасно хочу есть. Он отрезвлял себя мыслью, что Саша с Ильёй — всего лишь те, кто будет с ним только эти три месяца. Ведь когда он уедет отсюда с деньгами, то больше об этих людях никогда не вспомнит. Лёша хорошо умел отпускать. Правда, не всегда сам: таблетки много раз помогали ему не мучаться от воспоминаний, всплывавших в голове по глубоким ночам. Единственное, с чем не могли справиться антидепрессанты в своё время — больные воспоминания о школе. Школа, школа, школа... Она слишком сильно повлияла на него. Лёша прошёл там через все существующие круги Ада — прошёл через драки, прошёл через отверженность, издевательства и даже первую любовь. Но несмотря на всё, что школа сделала с ним, он до сих пор оставался к ней привязан. Время, проведённое в театральном кружке оттуда — самое изысканное его воспоминание: одно из немногих, где ощущения не стёрлись вместе с выписанным ему курсом антидепрессантов. То, что он терпел в своём классе, он терпел только ради того, чтобы после уроков пойти и развеяться на сцене. Там Лёша чувствовал себя в своей тарелке — там над ним не насмехались за один неверный вздох, не угрожали, что за свои слова он через время точно ответит натурой. Да и болтливость его пригодилась хотя бы! Но всё-таки держать язык за зубами иногда необходимо — и Лёшу довольно часто приземляли за то, что он моментами не мог остановиться. Говорил всё, что думал, импровизировал, всё больше отдалялся от заученной речи... Но в этом-то и весь прикол. Лёша высоко ценит свою свободу. — Это как-то связано с другим Сашей? — внезапно выдаёт Илья, чем заставляет Лёшу мысленно подавиться воздухом. Ну, всё. Ему конец. — Ты можешь обещать, что не расскажешь никому? — мгновенно оживляется Лёша. И когда видит чужой сомнительный кивок, то поджимает губы, будучи неуверенным: стоит ли ему продолжать говорить правду или нужно срочно что-то выдумать. Но в итоге он всё-таки выбирает «Не договаривать — это не значит врать», пытаясь собраться с мыслями: — Я не хочу нагнетать, но он... странный. Ужасно странный! Мы виделись ещё в поезде, когда ехали сюда, и там, ну... произошло кое-что странное, поэтому с тех пор я стараюсь его избегать. И мне не даёт покоя, что с того дня мои мысли постоянно вертятся вокруг него, мешают мне работать!... Лёша говорит и говорит, не останавливаясь. Он сейчас не здесь. Сейчас он в поезде, в «рукопожатии», состоящим из кромешной тьмы и запаха растопленного воска. Наблюдает за тем, как его запястье постепенно заполняется пламенными браслетами из шрамов: заполняется кругами, охватывающими его руки так, словно сцепляет их раскалёнными железными кандалами. В одних фразах Лёша повышает голос, — эмоции уж слишком переполняют его, — а в других наоборот начинает говорить чуть ли не шёпотом, потому что боится быть услышанным не теми. Сейчас Лёшу и причину его криков разделяет лишь стена, а он во всю глотку кричит о том, что, возможно, проклят из-за неё. Ну, не прямым текстом, конечно: просто пытается намекнуть Илье, что с ним явно что-то не так. Нужно держаться от него подальше, иначе он боится, что потеряет единственного нормального человека здесь. И Лёша снова не замечает, как открывается входная дверь. Как Илья жестами показывает «быть тише» вошедшему в комнату Саше, который добыл им целую пиццу: тот усаживается рядом с Ильёй на пол, — и кладёт заветную коробку подле себя. А Лёша и дальше пропадает в своих тёмных, невесомых кругах, не обращая ни на друзей, ни на пиццу никакого внимания. От «сна» пробуждает щелбан. Ужасно болючий, но такой действенный, что тьма перед глазами спадает в одно мгновение. Запах растопленного воска превращается в запах пиццы, которую он, удивлённо промаргиваясь, видит перед собой на полу. — Это он сейчас что рассказывает? — шёпотом спрашивает Саша у Ильи, пока тот шипит на него за то, что они прервали Лёшу. И тут же получает ответный щелбан: — Да что? Я просто помогаю отвлечься... Лёша смотрит на них так, будто видит впервые. Ему уже можно покупать себе гроб, или отсчёт пошёл на секунды? Все варианты развития событий, — где сейчас Лёша оборачивается и видит сидящего на кровати «А.», который держит в руках заготовленную зажигалку; где «А.» выламывает дверь в их номер, с каждым тяжёлым шагом к Лёше оставляя за собой дорожку из горящих обломков; где «А.» появляется из чёртового воздуха, хватая Лёшу за руку и тут же обращая её в пепел, — развеиваются одним лишь: — Да нет тут его, не бойся, — усмехается Саша, лениво останавливая грозные нападки Ильи одной рукой. — Ау-у? Перед его лицом пару раз громко щёлкают пальцами. А Лёша в сознании, Лёша понимает, что происходит, — но чувство дежавю снова зашивает рот нитями из невесомости. Он снова не может ничего сказать: снова язык не слушается, теперь предпочитая отмалчиваться. — Если я всё правильно понял, то ты говорил о Саньке сейчас? «Кучерявый, очкастый мудак, мешающий жить» — прям про него, да. Ты так злишься за вчерашнее? Слушает краем уха, судорожно пытаясь вспомнить, в какой момент он зашёл. Много ли успел услышать и много ли сегодняшних слов дойдёт до «А.». Да Лёша вообще сам не в курсе, сколько всего растрепал о нём сейчас! Язык говорил за него сам, а сознание начисто отрубилось, снова погружаясь в ненавистную ему невесомость. Он даже не слышал себя! Чёртово проклятие! — Нет, Илья, ты сначала должен дать ему слово, вон, они у него не заканчиваются. А потом уже самому расспрашивать... — Я знаю! Я и слушаю его! Ешь свою пиццу молча! Сколько всего он сказал? Что говорил, пока глаза наблюдали за несуществующим огнём? Растрепал ли, что принимает таблетки, или мозг всё-таки решил сохранить этот секрет? А рассказал ли про свои сумасшедшие видения? — Они знакомы, — еле слышно шепчет Илья, переставая пытаться зарядить ему ещё один болючий щелбан. — И, ну... он сам ничего не понимает, кажется. — Реально знакомы? — таким же шёпотом удивляется Саша, — Я-то думал, почему при виде него у Санька так лицо вытянулось. Как призрака увидел. Саша поворачивается к Лёше. Начинает говорить громче: — Когда он впервые зашёл в нашу комнату, я сначала увидел не его, а эту долбанную подушку в его руках. И уже готов был ржать в голос, мол, вместо соседа заимел огромную подушку... Но он меня приземлил, сказав, что снесёт мне за это башку. И, знаешь, я ему верю. Да, та подушка. Лёша отлично помнит, как свалился прямо на неё, слетая со второго яруса кровати. Помнит, что первым протянул ему руку. — Такой он человек. Не знаю, что у него на уме. Да и грубости ему действительно не занимать. Может, позовём его и переговорим по-мужски? — Этот твой Саня тоже показался мне странным, — тихо встревает Илья. — Его вопросы к начальнику были какими-то причудливыми. — «Запираются ли двери номеров по ночам»? Ха, ну, ему это было явно нужно. Я не видел его ни вчера вечером, когда ложился спать, ни когда проснулся. Такое ощущение, что у меня вообще нет никакого соседа. Огромный булыжник из тревоги полетел с плеч. — Расслабься, короче, — отмахивается Саша. Открывает наконец коробку заветной пиццы. — он ничего тебе не сделает. Выглядит, может, и не совсем адекватно, может и словами как-то задевает, но так трястись по нему — херовая идея. Игнорируй, да и всё тут... Ага, легко сказать. Лёша с удовольствием, если честно, забыл бы абсолютно всё, что произошло между ним и тем человеком в поезде. Он чувствовал себя истощённым. Будто во время этого видения он бегал бесконечные марафоны, которые высасывали из него энергию гигантскими порциями. И это странно: как можно уставать, когда ты «спишь»? Во сне невозможно, блять, терять энергию — она, по идее, должна только прибавляться, потому что мозг её во сне и восстанавливает. А тут всё как-то странно наоборот. Лёша всё ещё уверен в том, что эти странные видения — сны. У него всегда с ними не ладилось: они чаще всего демонстрировали его страхи, — и причём делали это так реально, что пробуждения нередко случались в холодном поту. А теперь усталость, стресс и адреналин в его организме смешались воедино, потому Лёша и отключается от мира на такие короткие периоды, которые зовёт видениями. С самого поезда, с того самого «рукопожатия» он чувствовал, что сходит с ума.