Круги Невесомости

Темно и жарко. Лёша раздражённо вздыхает — не может уснуть. Отталкивает одеяло куда-то вниз, натыкаясь поясницей на телефон: почти час ночи. Боже. Чисто ради интереса заглядывает наверх: Илья, укрытый по грудь, мирно сопит. И как он ещё по́том не обливается?

@@.@

Лёша уворачивается, протискиваясь сквозь толпу вместе с подносом. Саша с Ильёй затерялись: он даже не в курсе, где в этом злополучном месте находится столик, который они заняли. Поэтому двигается наугад. Выглядит всё здесь примерно так же, как в его школьной столовой, только новой и отремонтированной, — разве что люди тут почему-то слишком взрослые, хоть и одеты в этот долбанный «официальный» дресс-код. Мозолило глаза. Лёша ненавидел белый цвет: на нём всегда видны пятна. А сейчас чёртова белизна везде, куда только не глянь — одинаковые абсолютно все. Одни сидят в рабочих компьютерах прямо за столами, другие — так же, как он, видимо, ищут свои столики, носясь с подносами туда-сюда. Третьи просто сидят и едят, разбившись на компании по интересам. И Лёше бы желательно тоже сейчас найти свою долбанную компанию: только вот всеобщая одежда сбивала его с толку, заставляла голову кружиться, а ноги — путаться между собой. И ему лишь чудом удавалось сохранять поднос на руках. С каждым шагом Лёша всё ожесточеннее материл организаторов в своей голове, утверждая, что свободная форма пошла бы всем здесь намного лучше. Они где, Господи прости, в офисе? Ну, по идее... Да твою мать! Неважно, просто уберите эту грёбаную школоту отсюда, она херово действует на его нервы! Приходится смотреть едва ли не в пол. Столовая была не такой уж и большой — как два школьных класса: в это общежитие, видимо, всегда принимали не так много людей, как обычно берут на какие-то крупные проекты. СВП был скорее чем-то частным, тщательно проверенным, и кураторы с организацией хорошо были знакомы с каждым из участников... Но они все тоже. В блядской. Школьной. Форме! Да ещё и в перчатках этих ссаных, чёртовы недо-джентельмены! Им, бедняжкам, не выделили денег даже на какую-нибудь полувоенную, чтобы было более устрашающе?! Что вообще за трендовая херня пошла на фанатизм по школоте? Да, чёрно-белая, официальная, дресс-код, всё такое — но Лёша никак не может избавиться от мысли, что над ним просто кто-то издевается! ...Его будто ослепляют снова, — а ведь он всего-навсего поднял глаза с пола. Только это ослепляет никакое не видение, не приступ, даже одежда почти не виновата: лишь мелькнувшие посреди толпы белые волосы. Их владелец устало облокачивался на стол локтями, слушая какую-то девушку перед собой — она о чём-то весело трепалась, смеялась, игнорируя абсолютное отсутствие чужой реакции. Пытается привлечь его внимание? «Бесполезно», — думает Лёша, стараясь утихомирить своё хреновое предчувствие. Да и... не его это дело, в принципе. Вообще плевать. Ему надо поскорее найти Илью и Сашу, а не просто стоять посреди скопища, наблюдая за всем этим. Какого чёрта он видит его так часто? Почему «А.» просто не может оставить его в покое? Вчера всё утро они втроём проговорили на эту тему. Саша его успокаивал, говоря, что так сильно бояться не нужно. Что с этим человеком Лёша встречался только дважды, и это не повод строить себе какие-то выводы насчёт него. «А.» ему абсолютно никто: лишь очкастый, неприятный тип, с которым они будут вынуждены сталкиваться. И Лёше просто нужно принять это. Просто относиться к нему, как к одному из толпы, не зацикливаясь на «ситуациях из прошлого». Только вот никакого прошлого и нет, блять! Он реально видит его второй — ладно, уже третий, — раз в жизни! Что это, если не чёртово проклятие? Может, приворот? Да ну, нет. Нет, ему просто нужно успокоиться... Лёша уже чувствует своей спиной гневные взгляды, обращённые к нему, застывшему на месте — но всё продолжает стоять столбом, будто заколдованный. Голова раскалывается. Девушка что-то спрашивает у «А.», — это Лёша понимает по тому, что она резко замалкивает с ожидающим чего-то лицом, — но ей, видимо, ничего не отвечают. Тогда она тянет свои руки к чужой шее, желая, наверное... приспустить его воротник? «Пиши пропало», — судорожно думает Лёша. Он уже хотел уходить. Хотел сделать вид, что ничего не было, что это их дело, сами разберутся, — боялся быть следующим. Но что-то держало его на месте. Лёша следил взглядом за её рукой, — и видел только свою. Он начинает продвигаться к ним медленными шагами, понимая, что может не успеть: и окончательно оживает только тогда, когда замечает, что ладони «А.», будучи до этого расслабленными, резко смыкаются в кулаки. Это будто стреляет в Лёшу ударной волной. Будто прямо сейчас эти самые кулаки разразятся электрическими искрами, заставив всё вокруг подлететь на воздух. Сердце колотится: Лёшу начинает потряхивать от страха. За девушку. Он совершенно без понятия, на что действительно способен «А.», но знает точно: кулаки — это всегда плохо. Ублюдок рывком поднимается с локтей, пошатываясь. Девушка же, испугавшись, отдёргивает руку и начинает пятиться назад, — а Лёше хватает и секунды: к этому моменту он оказывается уже около них и выпаливает первое, что приходит в голову: — А... Я долго тебя искал! Пойдём отсюда. Серьёзно, тебя там Илья материт уже... И снова приходится посмотреть в это лицо: которое, резко повернувшись в его сторону, в миг становится белее снега. А кулаки же — видимо, от неожиданности, — снова превращаются в расслабленные ладони. Боги, как он надеется, что у очкастого присутствует хотя бы чёртова капля эмоционального интеллекта, чтобы понять, что это просто шутка. Что Лёша пытается вывести его отсюда, дабы не позволить ему сделать с этой бедной девушкой то же, что он сделал с ним! Пытается спасти обоих: её — от жизненной опасности, «А.» — от надоедливых для него кадров. Пусть спасибо скажет, ублюдок. Но, вопреки всему, очкастый в ответ на доброту ничего не отвечает. Как типично. Строит из себя немого? Ну, ладно, пусть будет так. Всё, что мог, он уже сделал, так что пусть этот мудак выпутывается из своего круговорота фанатов самостоятельно. Лёша резко давится раздражением, — и оно в миг пересиливает все остальные чувства: потому он, презренно хмыкая на молчание, разворачивается, быстрыми шагами направляясь обратно в толпу. Вот и зачем он вообще это сделал? Зачем снова, блять, заговорил с ним? Ну... ради девушки, естественно! Чтобы с ней не случилось ничего опасного, — ведь положила глаз она явно не на эталона. Да, именно так. Если бы там не было никакой девушки, Лёша не подошёл бы к нему даже под дулом пистолета, продолжив искать злополучный столик со своими друзьями: сейчас он наконец возвращается к этому, пытаясь успокоить уж слишком разбушевавшееся сердцебиение. Это бред. Как только «А.» отдаляется, страх в груди начинает властвовать. Все мысли вновь занимают лишь знакомые глаза, переворачивающие органы изнутри: тревога охватывает тело с каждым шагом всё сильнее, стоит ещё раз прокрутить в голове это бледное лицо — лицо его проклятия. Ускоряет шаг, лишь бы не чувствовать на себе чужой взгляд, которого, блять, нет. Ужасно хочется отсюда сбежать. Но чем дальше он отходит, тем быстрее тревога сжирает остатки его здравого смысла. Однако она не успела. Исчезла. Слишком резко, будто её водой просто взяли и смыли. Лёша начинает идти ещё быстрее. Но слышатся шаги позади: такие, что с толпой не спутаешь. Раздаются прямо за его спиной, следуя за ней по пятам, — но Лёша не знает, куда он идёт. — Налево, — подсказывает знакомый голос за спиной. Звучит тихо, но так уверенно, что приходится слушать. Но слушать не хочется. Хочется развернуться и треснуть прямо этим тупым подносом по его голове, чтобы дать себе пару секунд на счастливый побег. Безумно хочется встать столбом и ничего не делать, ожидая Божьего спасения. Хочется резко рвануть в другом направлении, смешаться с толпой и скрыться. Но Лёша, скрепя зубами, поворачивает в «нужную» сторону, пытаясь не зацикливаться на том, кто идёт позади. Ведь только что он видел его собственными глазами. Только что он смотрел прямо ему в лицо, не испытывая никакого страха. Тогда какого чёрта? Какого чёрта его руки так сильно трясутся? Ещё пара шагов — и толпа резко сокращается: Лёша стоит перед какой-то служебной дверью. Резко разворачивается назад, надеясь застать ублюдка врасплох, — но там никого нет. Глаза начинают судорожно бегать по пространству. Это всё ещё столовая, всё ещё толпа, только оставшаяся немного дальше. Он очень хочет туда вернуться. Услышать уже ставший родным гул людей, найти столик с друзьями и поразговаривать с ними о чём-нибудь неважном. Явно не хочет бездумно стоять, позволяя этому человеку, снова появившемуся из неоткуда, забрать у себя поднос из рук. Позволяя за ворот рубашки затащить себя за эту самую дверь. Позволяя своим ушам уловить противный щелчок замка. Лёша видит вокруг только сине-серую обшарпанную штукатурку. И это, к сожалению, — единственное, что ему удаётся увидеть перед тем, как оказаться вжатым в холодную стену: «А.» швыряет его затылком об бетон. Воздух выбивается из лёгких; из мозга тоже, блять, что-то явно выбивается, — Лёша хватает ртом пустоту, пытаясь вдохнуть, но грудную клетку будто стягивают проволокой. Голова мерзко пульсирует, перед глазами плывут белые пятна, — и холод от бетона, пробиваясь сквозь рубашку, постепенно расползается по позвоночнику. Как только вспышки сползают с сознания, открывая размыленный взор, Лёше опять, промаргиваясь, приходится смотреть в это лицо. В эти безумные глаза, изнутри прямо-таки сочащиеся ненавистью ко всему живому. Лезвие ножа в миллиметре от шеи: не то что двигаться, — Лёша боится дышать. «А.» будто опять ждёт от него объяснений, как в поезде, только теперь уже приняв крайние меры. Нож непозволительно близко. Как и его владелец, руки которого, в отличие от Лёши, не дрожат вообще: очкастый будто робот, насовсем лишённый людских черт. Хуже просто быть не может. — Ну давай, — его лукавый голос отбивается от стенок черепа оглушающим грохотом, треском горящих обломков, — рассказывай всё, что знаешь обо мне. Обычно у таких фразы «Отпусти», «Не трогай меня», «Хватит» и тому подобное сразу пропускались мимо ушей, — поэтому Лёша не стал даже пытаться: — А что я могу знать? — голос дрожит, но это вовсе не мешает ему опять выпаливать то, за что можно поплатиться жизнью. Он всё явнее чувствует лезвие. — Слепое мудачье, которое кулаки при себе держать не может? Вот и почему Лёша оставил баллончик в номере тогда, когда он так сильно ему нужен? — Кто бы говорил, — отвечает «А.» менее напряжённо. Улыбается так, что становится противно. — Чё? Ты чем ударился? — Лёше очень не нравятся его странные ответы, — Я, типа, тоже не умею держать свои кулаки при себе? — Кулаки, слова, какая разница? Ты будешь отвечать, или эта штука, — «А.» бегло указывает кивком на лезвие, — привлекает тебя больше? — Ебанат, я сказал всё, что знаю! Я вообще не понимаю, что ты хочешь от...! — Ты боишься меня, — это уже не звучит как вопрос, — и боишься потому, что «в поезде произошло кое-что странное». Что именно? Давай. Расскажи. Лёша уже выдумывал какую-то ответную остроту, — но просто застыл, так и не сказав ему ничего. Потому что слова очкастого знакомы. То, чего Лёша так боялся, произошло в очередной раз, — до «А.» дошло каждое его слово, он уверен. Этот ублюдок всё время их разговора действительно сидел в номере, слушая через тонкие стены? И сейчас серьёзно переспрашивает его об этом?! Разве очкастый не сам послал проклятие, чтобы Лёша видел странные сны в сознании? Разве это не его... вина? — Ну раз уши грел, то должен ж знать! — А надо было мямлить понятнее. Насмешливость в его голове заставляет вскипать только сильнее. Выбешивает, что плеваться ядом — всё, на что Лёша способен сейчас. Губа у очкастого не дура, держит нож он у чьей-то гортани явно не впервые, — а Лёше всё ещё хотелось бы немного пожить. — А ещё чё? — он специально старается говорить громче, чтобы привлечь внимание хоть каких-то людей снаружи. Да ещё и у «А.» при каждом его повышении голоса глаз дёргается. Но, кажется, звукоизоляция здесь на высоте. — Просто расскажи, — он безобидно пожимает плечами, — и я просто оставлю тебя в покое. Блять. Нет, так дело не пойдёт. Подчиниться, чтобы в будущем он считал его своей поисковой собакой? Обойдётся, очкастый урод. Нужно ослабить его своей предсказуемостью. И поступить так, как Лёша всё время в драках делал раньше — бить и убегать. Эта форма на них, это положение, да даже этот нож, — безумно напоминали ему о школьных днях. Лёша будто снова в одиночку отбивается от кучки придурков, почему-то решивших, что он сказал лишнего. Вся рубашка — в грязь и разорванные дыры, под которыми виднелись свежие кровоподтёки; лицо всё в фингалах и багровых ссадинах. Лежать на земле, прикрывая голову руками от чужих грязных ботинков — вот тогдашние его будни, застывшие в памяти намертво. Мать всю жизнь говорила, что причинять людям вред — это смертный грех. Даже если издеваются, высмеивают, какая разница? Лёша же лучше, ему не нужно опускаться до их уровня, уподобляться этому демоническому кошмару. «А ты поступи с ними по-доброму», — так отвечала на его слёзы и ссадины, заботливо гладя по макушке. «Будь умнее, сделай им в ответ что-нибудь хорошее. Принеси конфеты, угости», — и добавляла, что Боженька обязательно всё увидит и отблагодарит его. А потом поправляла палантину, поглядывая на бушующие от дыхания свечи. И снова садилась на колени перед иконой, продолжая бить поклоны в пол с молитвенным шёпотом. Ага, да чёрта с два. Сколько раз он приносил эти конфеты, столько же раз их и пытались всунуть ему в гортань, не собираясь обёртку даже снимать. Насильно открывали рот, держали вчетвером, чтобы не брыкался: снимали на телефон, смеялись, кричали что-то мерзкое прямо в уши... Нож внезапно перестаёт ощущаться. И он наконец вспоминает, где и в каком положении находится: нет уж, не в школьном старом дворе, не в подворотне и не в грязном переулке с наркоманскими шприцами, куда часто его волокли заводилы драк, — перед ним «А.», всё ещё подозрительно глядящий в лицо. Даже лезвие убрал от чужой шеи: наверное подумал, что у Лёши припадок какой-то начался, раз тот так резко замер. — Да ну, голос — всё, что ли? Очкастый явно расслабился, и Лёша пользуется этим: со всей силы ударяет коленом меж чужих ног, заставляя его со вздохом согнуться пополам. И добавляет ещё один кулак в живот чисто за себя прошлого, — «А.» кряхтит и отшатывается, на рефлексах закрывая руками место удара. Нож с противным лязгом выпадает с его рук. Лёша пулей подлетает к двери, дрожащими руками пытаясь найти и открыть злополучный замок. Слышит позади себя хриплое: — Тебе же хуже... И как только дверь поддаётся, Лёша начинает чувствовать, что что-то не так. Резкий звон в ушах заставляет замереть. Голова ходит кругом, будто по ней со всей дури втащили чем-то тяжёлым, — и Лёша с концами теряется в пространстве. В следующую секунду колено, которым он ударил, обжигает такой пронзительной болью, что ноги подкашиваются: он валится вниз, даже не переступив порога служебной каморки. На ногу словно льют кислотой, разъедающей мгновенно кожу, и Лёша даже не может закричать. Руку, которая полетела в чужой живот, будто перерубают несколькими раскалёнными ножами одновременно, разрезая на куски каждый миллиметр его кожи. Будто суют её прямо в центр пламени, — и Лёша чувствует, как она прогорает, чувствует запах тлеющей плоти и крови. Шрамы, вокруг его запястья обворачиваются кружевные шрамы, проявляющиеся один за другим полыхающим огнём. Мгновение, и перед глазами — эта тупая тьма, только уже, кажется, скорее от боли, чем от сна. Лёша уже ожидает эту блядскую горящую руку в шрамах, — только, упаси Господь, не свою, — которая издевательски протянется ему на помощь, а потом просто исчезнет, испаряясь где-то в ядовитом дыму. «Да, давай же, мразотная галлюцинация, заставь меня поверить в то, что я ебанулся» Но никаких рук не появляется. Он лишь снова чувствует запах церковных свечей, который опять месту, где Лёша находится, никак не свойственен. Они словно где-то совсем рядом. Словно один поворот головы, и там — зажённая свеча, подрагивающая от чужого рваного дыхания. Но у него нет сил даже на то, чтобы пошевельнуться и посмотреть на неё, злосчастную. Уже задуть наконец, чтобы перестала мерещиться. Дышать тяжело. Лёша думает, что это конец — сейчас его тело точно сгорит целиком, оставив от себя разве что пепел. И во всём снова виноват он. Еле слышит, как вокруг все перешёптываются, как из служебной комнаты выходит кто-то, кто достаточно громко просит подозвать сюда врача. Толпа мечется вокруг, люди всячески трогают его и пытаются расспросить, что произошло, другие переворачивают на спину и тащат куда-то. Галдёж постепенно становится глуше, пока не стихает насовсем, и Лёша снова оказывается в кромешной беззвучной тьме. Что он, блять, сделал? Как? Он был там, сзади, скрученный пополам и обескураженный от ударов! Лёша же не настолько жалкий: заметил бы, — уж в таком положении точно, — что кто-то подошёл со спины. Но никто не подходил. Сила была рассчитана на то, чтобы «А.» потерялся на пару секунд, предоставив счастливый билет на побег. Но стоило увидеть людей и свет, то резкая боль сковала так, что потерялось всё его равновесие к чертям, — и она продолжалась, между прочим, до сих пор, отдавая в помеченные места мурашками, будто искрами тока. Эти галлюцинации ненормальны. Лёше нужно срочно провериться у врача, спросить, не подменили ли ему антидепрессанты на какую-нибудь, блять, наркоту, раз такое, Господи прости, регулярно мерещится! Он реально сходит с ума. Ещё и этот ублюдок очкастый масла в огонь подливает! Когда Лёша очнётся, то точно набьёт ему лицо по-настоящему! Запах церковных свечей всё ещё мечется где-то рядом. Он дважды моргает, осознавая, что темнота наконец спала с глаз. Вокруг — мрак, будто вечер, а освещение в здании забыли подрубить. И гробовая тишина. Лёша всё ещё сидит на полу, перед самым порогом служебной каморки, не понимая, какого вообще чёрта. Смотрит на свою руку — цела и невредима. И пока пытается подтянуть к себе колено, чтобы проверить заодно и его целостность, то замечает рядом с собой что-то странное, ледяными глазами смотрящее прямо в лицо. Девушка, которую он сегодня спас от «А.», лежала на полу в нескольких сантиметрах от него. Под ней — лужа тёмной растекающейся крови. Он тут же отшатывается, закрывая рот рукой и оглядываясь вокруг: везде, на столах, полу и друг на друге — трупы людей, каждого из которых Лёша видел сегодня в столовой. Запах церкви резко перебивается кровью. Один его нервный вздох, срывающийся в крик, — и пожар: тела начинают загораться одно за другим. Повсюду звуки перебивающихся искр, едкого дыма и ломающихся под тяжким грузом столов, которые, догорая, обваливаются с оглушительным грохотом, разнося по полу россыпи углей. Это пламя везде — охватывает всю столовую за считанные секунды, превращая свежие трупы с мебелью вокруг в горсти обугленных костей с пеплом. Нужно спрятаться. Лёша быстро оглядывается назад: и он тоже там. Тоже лежит на полу, не подавая никаких признаков жизни. Нож валяется где-то рядом, будто снова только что выпал с рук. Но ублюдок, в отличие от остальных, не горит. «Выделился, ну опять», — с нервным смешком думает Лёша, закрываясь в каморке изнутри. В реальности это было бы самоубийством и тупостью, но он пока различает действительность с видениями: сейчас просто будет замечательно, если это чудное пламя его не достанет. Лучше ведь снова пнуть дряхлого «А.» под дых, чем сгореть в собственном сне заживо. Этот урод такой спокойный, когда лежит мёртвым плашмя. Лёша правда очень сдерживается, чтобы не встать и не посмотреть на его глупое, безжизненное выражения лица, насладившись своей болезненной «победой». Но вся радость сходит на нет, когда он слышит самодовольный смешок. И моргает дважды снова. Блять. Другое место. Он всё ещё в своём сознании, всё ещё во сне, но будто не управляет собой: тело движется само по себе — Лёша стучит в чью-то дверь, нервно переминаясь с ноги на ногу. Цифры на ней с каждой секундой становятся всё чётче, и Лёша видит, что стучит в одиннадцатый номер. Это... явно не его этаж. Что он тут забыл вообще? Даже несмотря на внутреннее негодование, Лёша продолжает стоять и ждать, пока ему откроют. И это происходит, на удивление, довольно быстро: на пороге показывается незнакомец, оглядывая потревожившего с полной брезгливостью. Но Лёша, непривычно даже для себя, не чувствует привычного прилива тревожности. Наоборот: та мелкая тревога, которая стучала по сердцу пару секунд назад, пропала окончательно. Оставив ему лишь спокойствие, разливающееся по телу от какого-то знания. Но от какого — хороший вопрос, чей ответ знает только тот Лёша, который находится во сне. Незнакомец открывает рот, будто что-то говорит, но ничего не слышно — мужик просто в тупую двигает губами. Но Лёша ему, оказывается, что-то даже отвечает: чувствует же, как собственный рот шевелится, но при этом уши не слышат ни единого сказанного слова. Ни своего, ни чужого — он будто смотрит беззвучную театральную постановку. Атмосфера накаляется. Незнакомец становится всё раздражённее, а Лёша — настойчивее. Так бы они молча и спорили, если бы он всё-таки не услышал чей-то голос. На этот раз больно знакомый, задорно звучащий откуда-то сзади: — Дядь Кирилл, привет! — раздаётся так громко, что реальный Лёша бы вздрогнул, хватаясь за карман с перцовкой. Но Лёша во сне даже не реагирует. Ругает себя: этот ублюдок же позади, сейчас нападёт со спины и конец всему! Плевать на этого мужика, нужно защитить хотя бы себя... А «Дядь Кирилл» в миг становится намного добрее, нервно улыбаясь — его образ злостного бугая разрушается сразу же — ублюдку, стоящему где-то рядом. Лёша спиной чувствует холод, исходящий от него. Хочется сбежать к чертям отсюда. Но, даже при всём своём желании, не может: этот сон, в отличие от предыдущего, он не контролирует. Когда его наконец уже кто-то разбудит? — Да не слушай ты его, — заверяет очкастый дядю Кирилла. И едва ощутимо похлопывает Лёшу по плечу: удивительно, что тот во сне ничего против этого не предпринимает. — местный душевнобольной, ходит по всем и просит двери на замки позакрывать. Мол, высшая сила, — смеётся, — настигнет. Ну, ты ж знаешь этих верующих. Все до единого шизики. «Верующих» режет по сознанию так, что управлял бы он телом, то в миг бы повалился на пол. Как же сильно хочется ему втащить. От сжирающей мозг злости спасает только факт, что он, блять, во сне и не может проснуться — и его сонная копия не реагирует на чужое специфическое прозвище вообще. Будто ежедневно в лицо получает такие комментарии. Незнакомец радостно что-то отвечает, быстро скосив взгляд в сторону Лёши. — Можно и так сказать, — усмехается «А.», теперь уже полноценно облокачиваясь локтем на его плечо. Реальный Лёша сейчас с удовольствием прописал бы ему в очки, но тот, который во сне, до сих пор стоит столбом, — только не говори никому... — переходит на шёпот, комично прикрывая от Лёши щёку второй рукой: он только сейчас замечает, что ублюдок в каких-то перчатках. — начальник попросил меня приглядеть за ним, а то мало ли... суету наводит. А тут ты! Лёша во сне наконец соизволил повернуться к нему. Очкастый так сияет, разговаривая с мужиком, что в моменте начинает казаться, будто всё это искренне. Но стоит ему отвлечься от дяди и повернуть голову в ответ, — всего на секунду — как и у реального Лёши, и у Лёши во сне мгновенно перехватывает дыхание: «А.» улыбается ему настолько нежно, что хочется расплыться на месте. Сверкает глазами, щурясь одновременно и тревожно, и коварно, будто что-то задумал. Но холод внезапно перестаёт ощущаться: очкастый убирает локоть с плеча и подходит ближе к дяде, кидая ему уже незаинтересованное: «Ну, что у тебя тут?» И видит только Лёша: перед тем, как закрывается дверь, «А.» двумя быстрыми рывками снимает с себя перчатки. ...Моргает дважды. Белые стены вокруг. Под ним — холодный, жёсткий матрас, вообще не похожий на кровать. Он тревожно вертит головой: около кушетки — пустая табуретка. Дальше неё — стеклянные шкафчики с какими-то бутыльками и записками. Психушка? Вау. Медпункт? Ну, да, не помешало бы. Он искренне надеется, что их с «А.», пока он отчаянно дрых здесь, развезли по разным местам. Лёшу — сюда, проверяться врачами на наличие новых ебучих психо- и просто травм, а очкастого — в колонию строгого режима. Странные сны ему снятся в этом месте. Это всё точно из-за стресса: пережить то нападение, а потом сладко спать и видеть радугу? Ну уж нет, его мозг явно так не думает. — Реально очнулся? А мы уже думали, что ты умер. Шумиху поднял такую, что там до сих пор успокоиться никто не может. ...Стало слишком много открывающихся дверей в его жизни. — Да ну, — смеясь, отвечает Лёша вошедшему Саше, который опять несёт ему что-то подозрительное в руках. — Привет... Я тут попытку убийства пережил. Где моя моральная компенсация хотя бы? — Вот же она, — восклицает Саша и протягивает ему чай с булочкой, которые Лёша брал себе на десерт пару часов назад. Боже, это с того самого подноса, или они взяли новый? — Можешь подниматься, сейчас домой поедем. Ну, в смысле, в триста шестьдесят девятую. Тебя уже проверили тут. Сказали шок, нервное перенапряжение, всё такое... Лёша давится воздухом. — Они там угарают?! Это чмо мне ножом угрожало! Саша выглядит не наигранно удивлённым. — Подожди, нет. Нет, нет, — испуганно тараторит Лёша, смотря на него, — Куда очкастый делся-то? — Саня? Его как раз к верхушке вызвали. Часа полтора назад. — Саша задумчиво смотрит куда-то в пустоту, — Очень довольный оттуда вышел. Уж не знаю, чего наговорил. Это ебанное «довольный» так сильно проехалось по нервам, что Лёша застыл и, кажется, его бескостный язык в моменте просто перестал функционировать. И почему «А.» тогда всё ещё не за решёткой?! У этой тупорылой верхушки вообще есть представление о том, что такое, блять, обыск места происшествия? Или, может, банальная человеческая логика? Там, в этой треклятой каморке, были только они вдвоём! И чёртов нож, на котором должны были остаться чёртовы отпечатки! Что вообще такого ублюдок мог сказать начальству, чтобы выйти оттуда довольным, а не рыдающим из-за нового тюремного срока?... Блять, это же может означать и то, что прямо сейчас сюда ворвутся бугаи в охранной форме, возьмут Лёшу под белоручники и повезут прямиком в местную психушку! А если в конце июня он не заплатит за коммуналку, будучи в отделении психиатрии, то пока, твою мать, родная общага! Да он уже в психушке! Ебанный белый цвет! Но вариантов для причины довольства у этого человека — бесконечное множество. Подставить, попытаться убить, сделать что-то, от чего Лёша чуть чудом не умер сам, быть на грани от избиения невинной девушки... И «подставить» из всего этого списка — самое безобидное, что ублюдок мог сделать с ним. Потому что выбраться из ситуации, когда человек, буквально вылетевший из каморки, — где были только они вдвоём, на минуточку — падает и начинает содрогаться в непонятных припадках, можно было только грязным обманом. В каморке ведь нет видеонаблюдения — он мог придумать что угодно! Это было бы вполне в его духе. Правда Лёша видел «А.» три раза в жизни, но всё равно уверен, что это было бы в его духе. Лёша хочет втащить себе по лицу. «Мы думали, что ты умер»... Мы. Точно: — А где Илья-то? Саша, который словно только хотел что-то сказать, дёргает бровями: — С Саньком стоит, переговаривается. — С кем?! Лёша думал, что шкала собственного возмущения была побита уже давно. Но с каждым словом из уст Саши она трескалась всё громче, заставляя его внутренне разрываться от негодования. А когда ещё и в медпункт, будто в свой собственный номер, задорно смеясь, заходит объект их обсуждения... Вместе с Ильёй. Вместе с, мать его, Ильёй — Божьим одуванчиком и сошедшим с небес ангелом. Заходит тот, кто во всём этому ангелу противоречит. Да ещё и смеётся? Честно, Лёша вообще... впервые — в реальности — видит его улыбку, не похожую на злобный оскал, из которого хочется выбить всю дурь окровавленными кулаками. И это выглядит очень, очень странно. Непривычно и отвратительно. Лучше бы ему прекратить сейчас же, иначе Лёша за свой бескостный язык точно не ручается. Столько удивительных комплиментов, кажется, ублюдок никогда больше не услышит, если не перестанет... — Мы с ним поладим, — протяжно говорит «А.», отмахиваясь. И в сторону Лёши при этом не смотрит. Нет, блять, не поладим! Как же он раздражает! Просто нереально выводит из себя одним своим видом, милуясь тут с его друзьями прям на его же глазах! Но при этом наедине «А.» напоминал ему только демонюгу из маминых сказов, который мог лишь зловеще скалиться и издеваться над всеми подряд. А сейчас — вот, пожалуйста: очаровательный парень, за которым девочки толпами бегают. И не только девочки, оказывается, ага. Да он его провоцирует. Ну, а Лёша, к счастью этого ублюдка, всегда поддавался на провокации: — Какого хуя?! И ты, — вспыхивает он и переводит взгляд на Сашу, яростно тыча в него пальцем, — позволяешь потенциальному преступнику пудрить мозги своему другу? Ты вообще знаешь, на что он способен?! — И знать не хочу, — спокойно отвечает Саша, не выдерживая и откусывая наконец несчастную булку, на которую Лёша, к сожалению, не обратил должного внимания. И пока он пережёвывает, то договаривает, медленно разворачиваясь назад: — Илюша сам в состоянии выбирать себе друзей. Даже если преступников... Что он сделал?! Почему они такие спокойные? Какого чёрта? Что он сказал им? Лёша не видит ни капли страха. Ни в глазах Ильи, ни в глазах Саши — словно они подружились, блять, с ним, пока Лёша отсыпался от того демонического кошмара. Словно «А.» — не монстр, не конченный псих, которому дорога на счастье только по пути в больничку для особенных. Обыкновенный парнишка с их потока. Притащившийся сюда за тем же, что и все остальные — и вовсе пару часов назад не втемяшивший его затылок в леденящую стену, удар об которую до сих пор пульсирует где-то там, в мозгах, стреляя мерзкими вспышками боли. Они все как будто смеются над ним. Будто он один в этой комнате ничего не понимает. Будто тот нож и режущая боль в конечностях — тоже часть его видения, которую Лёша почему-то принял за реальность. Но себе он доверяет пока больше. Поэтому ставит на то, что «А.» просто запудрил им мозги. Тоже сказал, мол, что Лёша, когда проснётся, будет нести всякий бред про ножи и угрозы. Но это было! Это было, и Лёша не собирается сомневаться в собственной адекватности! — Я же говорю. Злыдень, каких поискать. Чужие глаза холодны. Он чувствует, как они пронзают тело насквозь. Лёша даже под его очками может разглядеть то, как сильно «А.» сейчас пытается не выйти из своего миловидного образа — идиот, фальшь в театре видна издалека — и то, как сильно поменялся его тон голоса с выражением лица, стоило ему лишь взглянуть на взбешённого Лёшу. Вся доброта и игривость из чужого голоса резко исчезла без следа. Но этого будто никто не замечает. Он их запугал? Запугал, ублюдок? Блять, Лёша точно забьёт его до смерти: почему они ведут себя настолько обыденно? Ну не... не может быть такого, что начальство ничего не сделало. У них тут такое каждый день, что ли, блять? Они должны были что-то предпринять, озвучить, предупредить остальных... Почему никто ничего не понимает? Лёша хочет заорать: «Да посмотрите на него, придурки! Маньяк же чистейший, да ещё и с раздвоением личности!», — но, всё-таки, с трудом сдерживая себя, просто смотрит на их слишком доверчивые лица. И передумывает: это они ничего не понимают. Он здесь один в адеквате, один из всех остался со своими грёбаными мозгами и воспоминаниями. Кондиционер будто врубили на минус сорок. Мурашки. Искры электрического тока, пожара, пробегающие по спине табуном при виде этих чёртовых очков, — выбивали из колеи напрочь. «А.», всё ещё выдавливая свою мучительную улыбку, стоял около порога таким тяжёлым изваянием, что, казалось, будто ещё миг, — и от чужих ног в полу начнут расходиться сквозные трещины. Но Лёша не боится. Он скорее разочарован, что всё получилось именно так. Сейчас ублюдок завоюет их доверие, а потом настроит против Лёши, и временные друзья тут же с ним распрощаются. Неплохой расклад, конечно, разом избавиться от двух людей с промытыми мозгами... Но он буквально живёт с Ильёй. Через стену живёт и с Сашей. Какова вероятность, что они не станут всячески травить его после ссоры? Втроём? Но они вроде бы нормальные. Странные, да, но сам-то? Они сошлись характерами, Лёша влился в их дружбу и, по сути, не должен думать о том, что спустя два дня знакомства об него уже повытирали ноги. Ему совершенно неважно, кто будет с ним знаком эти три месяца, — фрик, изгой, гот или самый популярный и крутой парень СВП. Лёше просто невыносимо одному. Ну есть, конечно, вариант, от которого он откажется даже в муках самого страшного одиночества... А если к этому одиночеству добавится и его излюбленная травля, через которую он уже прошёл, то что делать тогда? Контракт — на три месяца — подписан. По этим бумажкам он просто не имеет права оставлять свою деятельность всё это чёртово лето, которое за один момент может превратиться из сказки в пучину Ада из прошлого. Может, это та самая секунда, когда стоит всё-таки заткнуться? Перетерпеть, сглотнуть обиду, чтобы потом не жалеть о бунтарских решениях своего языка? И, да неужели, позволить ублюдку выйти из этой ситуации белым и пушистым?! Тогда с другой стороны — опасность. Угроза его жизни, у которой херовое зрение и белые — Лёша ненавидит белый — кудрявые волосы. — Но! У меня есть способ его взбодрить, — нарушает тишину очкастый, заставляя Лёшу тут же выпучить глаза от недоумения. Он говорит это с той же яркой улыбкой, которая адресована явно не Лёше. Сердце пропускает удар. Ну нет. Ну твою мать, это ещё что за тон? — Только без насилия, — наставляет Саша, выводя Илью вместе с собой из медпункта. Блять. Нет. — Жду тебя в номере, Лёш, — на выходе добавляет Илья, — если не объявишься через минут двадцать — пойду тебя искать. Понятно. Он правда надеялся до последнего. Но слышится этот блядский звук: дверь захлопывается с обратной стороны. Лёша судорожно сжимает руками простынь. Смотрит на «А.» с недовольным прищуром, ожидая очередного ножа или ещё чего-нибудь. Если «способ взбодрить» — это заткнуть навсегда, то Лёша, даже в таком ослабленном состоянии после обморока, готов противостоять очкастому по полной. Даже если этот пожар будет преследовать его до конца дней, он себя в обиду не даст. Больше не даст. — Приблизишься хоть на шаг — снесу лицо. Клянусь. Ублюдок облокачивается на закрывшуюся за ним дверь, скрестив руки на груди. И когда смысл слов до него доходит, то он привычно усмехается. — Ну-ну, — медленно тянет «А.», спокойно проходясь глазами вокруг. И он правда не приближается: это даёт хоть какую-то надежду, что Лёшу в очередной раз спасёт его божественная фортуна. Но очкастый прогнал их всех явно не просто так. Не с желанием поболтать с ним по душам или спросить про самочувствие. Вот это уже точно не в его духе. Он уже ожидает этого треклятого «Расскажи обо мне», выдумывая самый правдоподобный ответ из всех. Ведь Лёша, как бы сильно не хотелось остаться в живых, рассказав правду, всё равно не знает о нём ровным счётом ничего. Да, ему с первой их встречи повсюду мерещатся церковные свечи с единственным следствием — пожаром. Руки, шрамы, трупы, всякие дяди Кириллы и чего вообще только не мерещится. Вот это он должен рассказать? Это, за что при случае доноса его стопроцентно возьмут и упекут в отделение для особо буйных? Странные сны — людская база: Лёша не знает ни одного человека, которому бы никогда не снились кошмары. Он и сам страдает от них уже очень долго. Но не сказал бы, что привык: каждый его сон ощущается как самая настоящая чёртова реальность — в кошмарах он чувствует себя словно на электрическом стуле. Но магия — херня. Вера во что-то высшее... тоже херня. Лёша давно не верит в волшебных колдунов, ведьм и, в особенности, Богов, — конкретно эта тема вообще для него довольно щепетильная. И он ни за что не поверит в то, что с приходом в его жизнь очкастого маньяка, сны могли измениться. Это невозможно и смешно. Он, конечно, понимает, что у «А.» давно крышу напрочь снесло, но почему это на других людей распространяется?! Не хочется как-то сходить с ума с ним за компанию! — Что тебе надо? — ...Для особо тупых скажу, что оружие — это мера предосторожности. Очкастый разговаривает так, будто находится на бешеных нервах: Лёша только сейчас, ослабив собственную тревожность, замечает это. Чужие глаза судорожно носятся по комнате, словно выискивают, за что можно зацепиться. А если присмотреться, то он вовсе и не держит свои руки на груди — обнимает себя ими за предплечья, словно пытаясь от чего-то согреться. Губы после каждой сказанной им фразы поджимаются, мгновенно выстраиваясь в одну тонкую линию. Усмешки, расслабленный вид и вся его прежняя уверенность — в пепел. И Лёше даже льстит это. Неужели ублюдок нервничает так же, как он? — Мои действия — тоже мера предосторожности, — Лёша начинает чувствовать себя немного увереннее. — И эта же мера чуть не угробила тебя. У очкастого всё-таки нашлась сила воли для того, чтобы посмотреть в глаза. Эта заметная перемена в нём вызывала у Лёши какие-то... мнительные противоречия, — «А.» выглядит сейчас действительно жалко, это бесспорно; но Лёша не отменяет и того факта, что ублюдок — бомба замедленного действия. Сейчас он постоит, поневрничает, а потом сорвётся с места и понесётся на него уже со стволом, ага? Нельзя наедине с ним ослаблять бдительность вообще... — Это ты меня чуть не угробил! И с какого хера ты вообще всё ещё не гниёшь за решёткой?! — С такого, — улыбка снова растягивается на чужом лице. И она просто ужасна: Лёша, жмурясь, резко отворачивается. — Я сказал, что ты просто психованный, и мне ничего не сделали. Какой-то шибко он смелый. Здесь грёбаные камеры. — Вау, — озлобленно усмехается Лёша. Ожидал чего-то подобного. — И они поверили тебе на слово? — А что, тебе не доложили? — спрашивает «А.», обхватывая подбородок подрагивающей ладонью. Наигранно задумывается: — В твою комнатку вроде бы пришли с проверкой. По моему зову. И нашли там кое-что интересное. Лёшу передёргивает. — Хочешь спросить, что именно? О, ну... Он хорошо чувствует, как страх со злобой синхронно бушуют в его голове. Язык перестаёт слушаться. Слова, как было всегда, не лезут из рта перебоем, затмевая напрочь разум. Тошнота постепенно подкатывает к горлу, и Лёша сглатывает. Под руками будто простыни больше и нет — он не ощущает ничего, кроме ужаса, разом охватывающего его тело. Уши улавливают только чужое нервное дыхание. Хотя он бы предпочёл вообще теперь ничего не слышать. Контролировать себя с каждой секундой становится всё сложнее. Хочется подойти, схватить его за горло и душить до тех пор, пока мёртвое тело с громким отзвуком не свалится вниз. — Таблетки твои. Слова проносятся сквозь него оглушающим свистом, — таким, что уши закладывает, и все мысли тут же пропадают: его голова абсолютно чиста, словно в ней нет ничего, кроме пустующей черепной коробки. — Не нравится? Да, мне тоже, — его голос снова отдаёт непривычными нервозными нотками: будто через фразу в нём резко переключают какой-то механизм, — но я могу... сделать так, чтобы твои друзья не узнали об этом. Если ты уж перестанешь бросаться на меня, как псина. — Серьёзно? — Лёша говорит это так тихо, что не слышит сам себя. — Да, и заодно разобраться с твоей... проблемой. Они просто молчат пару минут. Но «А.» никак не поймёт чужой намёк: он всё ещё продолжает стоять у двери столбом и ждать чего-то, явно не собираясь оставлять его в покое. Поэтому Лёша, чисто из благотворных побуждений, решает помочь: — Пошёл нахуй отсюда.

@@.@

Свет от компьютера раздражал. Хотелось поскорее уже закончить и наконец вырубить его: сегодня первый день работы, а Лёша уже ненавидит это всё. Типичным начальным этапом для СВП было создание и заполнение своего профиля в приложении, которое Лёша никогда до этого не видел: какой-то аналог Инстаграмма, кажись — своя частная проектная платформа. Потом, а... публикация первых трёх постов, типа знакомства с аудиторией. Только вот аудитория эта тут хер знает кого — может, какие-то личные жюри СВП? Приложение же частное: свободно тут ни из каких рилсов Лёшу никто не выловит, чтобы чуть что вдруг подписаться. Избегают накрутки, наверное. Ну и задание, конечно: «Три факта обо мне, которые никто не знает». Бредятина. Бросаться правдивыми триггерами в незнакомцев? Ему не привыкать, но... есть тут один человек, которому он, мягко говоря, открываться вот вообще не горит желанием. И этот самый человек может с лёгкостью увидеть его «знакомство с аудиторией»: потому Лёша решает задействовать свою фантазию на полную. Илья ещё вчера рассказывал, что на представлении главарь СВП обговорил все временные ограничения: в трёх месяцах двенадцать недель — значит, двенадцать заданий. По одному на каждую неделю. В принципе, не так уж и сложно, Лёша планировал тянуть всё своей креативностью, — именно ей и воспользуется, когда сядет снимать факты. Только для начала их нужно придумать... Ладно, хоть с этим у него никогда не было проблем. Врать всему проекту из-за одного. Какой же всё-таки абсурд. До комнаты он дошёл: с трудом, разговаривая с самим собой прямо по пути в коридорах, — но дошёл. И Илье даже не пожаловался: хотя тот и сказал, что при случае пройдётся за ним. Пообещал себе, что если ещё хоть раз позволит ему услышать свой супер-жалкий, дрожащий голос, то больше никогда в жизни не откроет рот. Пришлось, короче, топать с медпункта, который оказался на блядском первом этаже, — а шагать с него до последнего просто ужасающе. В следующий раз он точно не стерпит и засунет свою гордость куда подальше, чтобы не носиться часами по зданию СВП и разговаривать с самим собой. Лёша знает, как примерно выглядит при этом — словно настоящий сумасшедший. Прям подобно его словам. И как бы сильно не хотелось это признавать, «А.» тогда был частично прав. Лёша мельком смотрит на время в телефоне, лежащем рядом, и со вздохом откидывается на кресле: почти девять вечера. Сегодня вынос его бедных мозгов вышел на новый уровень — сначала массовка в столовой, потом... эта ситуация, сны, тот разговор и срыв за ним. «А.» после того смиренного «Пошёл нахуй отсюда» и последующего долгого молчания просто вышел за дверь, за день больше не показываясь на глаза. И это даже к лучшему: комната за всё отсутствие кого-то, кроме Лёши, превратилась в само олицетворение разрушительного балагана. Он чуть не разорвал к чертям простынь, метался подушками по стенам, пинал кресла и тут же, корчась, хватался за ногу, которую в момент удара простреливало болью. И как только он наконец попал в свой номер, — выбежал с медпункта сразу после того, как отсчитал несколько минут с ухода «А.» — то никого там не обнаружил. Илья с Сашей — и с ним, может, тоже — наверняка мирно сидели в триста шестьдесят восьмой. И Лёша для себя решил, что не хочет им мешать. Их дружба — это их дружба: явно слишком давняя, со своими изъянами и странностями. Они понимают друг друга на каком-то другом уровне, и Лёша действительно просто не вписывается — он как идиотское и совершенно не нужное им дополнение. Но размышлять подобным образом лишь после нескольких дней знакомства — тупо, и он хорошо это понимает. Однако... встреча с «А.» слишком сильно повлияла на него. Они все втроём были там, — в триста шестьдесят восьмой, — забыв про Лёшу, по всей видимости, окончательно и бесповоротно. Неизвестность их дальнейших действий пугала, и поэтому включаться, думая над фактами и всем остальным, было почти нереально. Он пару раз бился головой о стол, чудом не придавив лбом клавиатуру; сжимал в руках волосы, уже представляя три озлобленных, насмехающихся лица, которые каждый раз при встрече будут тыкать в него пальцами. Глядел в пустоту, писал план, редактировал и стирал всё к чёртовой матери, если какое-то слово вдруг переставало ему нравиться. И так весь Божий день. Какой же всё-таки Ад. Новость о том, что начальство — да даже плевать на него: он просто хотел, чтобы не знал никто, — нашло его антидепрессанты, да ещё и из-за кого, выбила Лёшу из привычного эмоционального ритма. Смотря на злосчастные капсулы, хотелось сделать с ними то же, что и с комнатой. Что теперь будет? Он поплатится за свою ложь? Очкастого наняли специально, чтобы испортить Лёше всё лето? Вероятно, сделают выговор... ну, он как-нибудь переживёт. Но всё же. Таблетки — то, что помогает, с этим не поспоришь. Но само их наличие — вот, что спорно: оно заставляет думать, что Лёша нездоров. Заставляет вспоминать отца, который незаметно подкладывал деньги ему в карманы, чтобы тот наконец сходил к мозгоправу. А незаметно-то потому, что мать была против. Всё кричала, что это обман, что психологи — обрамляющие её сына черти, меняющие видение человеческой судьбы. Но судьба ведь выстроена дорогим ей Богом, а менять его устои — грех, никак нельзя. Лёша закрывает лицо руками: нужно перестать вспоминать. Ему бы поговорить с кем-то. Он вот только хотел сходить к этому самому начальству, чтобы попытаться объясниться: спросить, что такого на самом деле сказал «А.» и заставить их всех поголовно поверить в то, что больной на голову тут явно не Лёша. Ну и нажаловаться, собственно: он ни за что не собирается терпеть то, что в этом ужасно частном, тщательно отобранном проекте, участвуют такие мрази. Ублюдку никакой психолог, случаем, не выявил отклонений? Не поставил диагноз «моральный урод» или что-то в таком духе? Они же там все профессионалы! Для чего штаны просиживают? Чтобы потом принимать на проект убийц серийных, блять?! — Эй, ну ты чего? Знакомый голос: снова знакомый, и снова со спины. Лёша вздрагивает, оборачиваясь и тут же ощущая касание на своих плечах. Позади стоит Илья — слава Богам, что живой и здоровый, вроде никем не покалеченный. Его лицо полно беспокойства: глаза смотрят на Лёшу так испытуемо, будто он сейчас же обязан рассказать им все свои тревоги. И вроде хочется пожаловаться вновь, но... Но. Только не после всего произошедшего сегодня. Хоть Илья и выглядит тем, кому можно доверять, но всё же. Противоречий слишком много. — Я писал тебе. Ты не читаешь сообщения, да? — спрашивает он: и в голосе жуть как чувствуется эта долбанная вина. Лёша молча отворачивается обратно к компьютеру. Илья начинает аккуратно мять ему плечи. — Мы... просто поговори со мной. — Ну, говорю. Даже собственный голос звучит более чужим, чем у Ильи. Но грубить ему хотелось меньше всего. А сейчас Лёша слишком измотан, чтобы пытаться контролировать и так неконтролируемый поток своих слов. — Я знаю, что ты злишься. И мы верим тебе больше, чем Саше. Саша, эм... — теряется Илья, — наш Саша, не другой, сказал, что может вывести этого другого на чистую воду. Мы вели себя так специально. Типа... сдружились с ним. Потому что мы видели, как ты заходил с ним в служебную. Очень похоже на правду. Но голова слишком устала, чтобы анализировать хоть что-то, что вылетает из чужого рта. — В общем... он всё время таскается с какой-то флешкой, и Саша думает, что на ней есть какой-то компромат, если вдруг другой Саша действительно промышляет чем-то незаконным. И нам нужно было отвлечь его, чтобы найти её и просмотреть. Но пока вот не вышло. — Какая, блять, флешка? — устало усмехается Лёша, — Вам заняться нечем? — ...Мы пытаемся найти доказательства, — возражает Илья, — чтобы идиотами не выглядеть, когда к кураторам пойдём. Он ведь реально какой-то странный. — Очень вам советую держаться от него подальше. — Нас двое, не думаю, что он осмелится. И нам наоборот нужно его держаться. Саша сказал, что втереться в доверие и спокойно всё накопать — единственный норм вариант. Лёша думает, что попал в катастрофу. «Как же он безоговорочно доверяет ему» — Илья, — цедит Лёша, пытаясь не звучать грубо. Но не выходит: раздражение и банальное беспокойство за дураков, которые влезают явно не туда, пересиливает усталость. — у него оружие. — Я понимаю, но, — хватка на плечах становится всё более неуверенной, — прости. Прости, но ради тебя мы должны как бы... сдружиться с ним. — Чё?... — Прости, мы не знаем, как помочь по-другому. Саша думает, что если мы всё время будем рядом с ним, то он рано или поздно что-то выдаст. Очкастый по их мнению кто, ранимый подросток в пубертате? Это бессмыслица. Лёша не хочет, чтобы они влезали в это — тем более так. Сдружиться, да. А потом в триста шестьдесят девятую подселят нового соседа, потому что Илья не смог дать отпор? Или может и вовсе — сдружиться, и тоже обзавестись собственным лезвием, потому что с восприятием опасности у Ильи явно какие-то проблемы? — Прости за то, что мы ничего не сделали. — Мне всё равно, — Лёша лжёт: но ссориться из-за этого, пока тут назревает какая-то бредятина, из-за которой Илье и Саше могут в моменте перерезать глотки — абсурд. — и копать на него всё равно не стоит, говорю. У твоего Саши даже гарантий нет, что вы не сдохнете, пока будете эту флешку, блять, в разъём вставлять. Прекращайте строить из себя не пойми кого. Я разберусь с ним сам. — Мы пытаемся сделать хоть что-то. — Мы, мы... Хватит! Отвечай за себя! Илья сглатывает. — Окей, я хочу тебе помочь. Потому что я виноват. — Ты не угрожал мне ножом. — Я ничего с этим не сделал. — И не должен, блять, сообрази! Нахера ты пытаешься «подружиться» с ним, если знаешь, что он сделал?! Это опасно в первую очередь для тебя, придурок! — А что ты предлагаешь? Сидеть сложа руки и ждать, пока он тебя с концами зарежет? — ...Хотя бы не пытаться втереться к нему в доверие! Это бред, Илья, услышь меня! Он просто перебьёт вас всех! — Ты напуган, поэтому и считаешь так. Я карате занимался всю жизнь. Думаешь, просто столбом встану, если он на меня бросится? — Ты не понимаешь, — Лёша нервно мотает головой, запуская руки в волосы. Дело не только в ноже. Дело в том, что Лёша привык касаться (и бить) людей, — и после не чувствовать ничего, что походило бы на сучье сновидение. Даже когда набрасывались толпой — Лёша чувствовал обычную боль. Удары кулаками не были похожи на раскалённое железо, которое полыхающими осколками врезается в кожу и полосует её изнутри до тех пор, пока сознание не провалится в тьму. А ведь он даже не бил его. Плевать на это карате. Илья молодец, конечно, — но оно ему не поможет. Ублюдку достаточно просто дотронуться — и все его долгие годы тренировок рассыплются в пепел. — ...Короче, передай Саше, что всё, что вы пытаетесь сделать — полная хуйня. Я сам пойду к начальству и заставлю их что-то сделать. Раз они настолько безответственные. — Лёш, мы уже сказали ему, что планируем проводить с ним досуг. Мы поможем. — Поможете? А... ну, — Лёша взрывается раздражением: яд литрами выливается наружу, — помоги тогда и сейчас, Илья: почему я только от него узнал то, что сюда приходили охранники? Руки на плечах резко застывают. Илья молчит. А Лёша разочарованно хмыкает, без ответа уже всё для себя поняв. Но его уже утверждённые мысли, разочарованные во временном друге, разлетаются из-за вопросительного: — Лёша, какие охранники? Здесь никого не было кроме нас четверых. ...Ага. — Ты просто можешь рассказать мне, как всё было? — Э-э... Саша увидел, как другой Саша затаскивает тебя в служебную. Мы заволновались, пошли рядом караулить, а потом, буквально через несколько минут, ты вылетаешь оттуда, падаешь и начинаешь в судорогах биться. Из служебной выходит другой Саша с перепуганным лицом и, пытаясь тебя перекричать, просит вызвать врача. Тебя относят в травмпункт, нас с Сашей оттуда выгоняют, эм... ну мы и ждём, пока тебя там обследуют. А другого Сашу сразу забирают к начальству, чтобы разъяснил ситуацию. А Лёшу-то почему никто не вызвал?! — Потом он вернулся. Нам к тому моменту разрешили тебя навестить, ох, Саша там очень долго с ними разбирался... А тот, другой... не знаю, но он очень много о тебе расспрашивал, когда вернулся. Саша мне намекнул, чтобы я лучше у него повыяснял про ту ситуацию. Но он все мои вопросы будто сквозь себя пропускал. — Илья молчит ещё пару секунд, но потом давит на его плечи чуть сильнее, призывая к себе прислушаться: — Лёша, я закрывал номер на ключ. Здесь не было никого. Мне бы сказали... В голове что-то щёлкает. — Ясно. Я понял, — цедит Лёша и подрывается с кресла. Чужие руки тут же слетают с плеч. Да как вообще можно было поверить в это? Просто, блять? Лёша совершенно без понятия, как этот вычурный ублюдок узнал об антидепрессантах, но в комнате не было никого из охраны. Если те люди «с проверкой» реально прошерстили бы весь их номер, то Илью бы точно об этом уведомили, так? Тогда какого чёрта? Он не слышит даже собственных шагов: несётся к двери, игнорируя Илью и все его тщетные попытки остановить неизбежное. Ему нужно было увидеть урода прямо сейчас. Пока ярость ещё кипела, и Лёша не успел испугаться снова. Потому что если он остановится хоть на секунду — страх вернётся, и тогда он уже не сможет. Но Лёша всё равно верит хотя бы Илье, правда. С большим трудом, но верит. Молодцы они, круто придумали с этим долбанным планом по спасению, конечно. Однако Лёша знает, что очкарик далеко не идиот, — он же не типичный одноклассник из прошлого. Ему точно что-то надо. И это что-то надо именно от Лёши, поэтому он разберётся с ним сам. Постарается никого не втягивать. Лёша даже после всего этого не хочет, чтобы его временным друзьям что-то угрожало. Что-то кудрявое, с херовым зрением... Расстояние от номера до номера — буквально метра два, и он одолевает их за пару секунд: ярость в теле закипает только сильнее с каждым шагом к комнате, подталкивая его тащиться быстрее. Открыто. Чудесно. Лёша распахивает дверь в чужой номер с такой силой, что, будь он посильнее, то она бы точно слетела с петель. — Ты обманул меня. — Bellissimo. Выйди отсюда. ...Послышалось? Да нет, вроде. Впрочем, плевать. «А.» — как иронично, — тоже сидит за компьютером. И когда Лёша, нагло игнорируя что-то типа раздражённого «свали», продолжает стоять в дверном проёме, ублюдок всё равно даже не поворачивается: пялит в свой компьютер, недовольно щурясь — кажется, его тоже раздражает свет. А рядом, на столике, лежат друг на друге чёрные перчатки. Выглядят как-то больно знакомо. Лёша облокачивается на косяк двери, пока не спеша её закрывать, — всё ещё опасается, — и вальяжно складывает руки на груди: смотрит, хмурится. Не знает, с какого вопроса начать, чтобы не получить ножом по животу хотя бы в первые секунд десять. Ну, по крайней мере, «А.» сейчас выглядит довольно спокойным. Устал, наверное, — ну, по нему видно. Не каждый же день, твою мать, ножами людям угрожаешь! Хотя кто его знает... Он начинает с простого: — Я, конечно, понимаю, что верить таким людям, как ты — тупой поступок, но? — Лёша сам слышал, как дрогнул голос, и от этого становился только злее. — Зачем ты запугиваешь меня? — Запугиваю? Такое ужасное, наигранное удивление последний раз он слышал, кажется, у бездарных пятиклашек, которых отбирали на театральный кружок. — Именно. В народе у обычных людей без дефектов это называется запугиванием. Ублюдок — в ответ на, казалось бы, весомое обвинение в свою сторону, — лишь вновь поднимает уголки губ. Продолжает пялить куда-то в компьютер. Лениво подпирает рукой подбородок, щёлкая мышкой по какой-то вкладке, и вдруг велит: — Закрой-ка лучше дверь. И это заставляет Лёшу внутренне вздрогнуть. — Да? А что потом? — нервно усмехается он, — Снова этот нож, или, может, в твоей дамской сумочке целая оружейная? — Параноик, — цедит «А.», закатывая глаза, — Хочешь проверить меня? — говорит и впервые за весь их «разговор» смотрит в ответ. Ублюдок неохотно поворачивается на кресле к нему лицом, вяло приподняв руки: капитулирует, мол, «Нет у меня ничего», не прекращая при этом улыбаться. Лёша даже не знает, что ему делать. Да он же и так боится, что получит от него по заслугам за свой бескостный язык, а тут ещё и эта... провокация. Проверить? Как он себе это представляет? Предлагает облапать себя или, может, заставить поклясться? Лёша нервно закусывает губу: вроде бы проверить и нужно, раз уж на то пошло, но вдруг — обманка, уловка от проворливого маньяка? Сейчас Лёша подойдёт ближе, дверь позади — раз, и запрётся с грохотом, а очкастый — два, и махом руки достанет из-за пазухи катану? — Шутка. Его руки рывком смыкаются в кулаки. Опускаются на подлокотники. Не прошло и минуты. Боже. Но «А.» до сих пор улыбается, только, кажется, ещё шире, внимая за уморительной сменой чужого выражения лица: провокация, бинго! Да он реально просто издевается! Очкастый совершенно точно не воспринимает его всерьёз, раз ведёт себя, как... как очкастый. «Шутка», блять? У Лёши тут как бы проблемы — ножами ему поугрожали, номер обчистили, об антидепрессантах прознали. А главный виновник всего этого сидит здесь и шутки шутит? Вообще-то он здесь, чтобы... чтобы что? Мать вашу. Лёша сорвался сюда с одним только намерением — выбить всю дурь из проворливого маньяка. Встряхнуть его за душащий воротник и наконец спросить, какого вообще чёрта. Что ему, Господи, надо. Но проблема лишь в том, что Лёша без понятия, как начать этот «разговор». Всерьёз его явно не воспринимают, этот очкарик — сумасшедший, ничего вокруг не слышащий псих, который в социуме ориентируется только на своё огроменное эго. И чёртовы ножи. Надо ли Лёше вообще в принципе ему что-то доказывать? Может всё-таки вернуться к плану «А» — избегание? Делать вид, что они не знакомы, всё такое... О, нет. Уже так не получится. Этот ублюдок пересёк черту его ненавистных таблеток, нагло перелезая на скрытую от всех сторону без разрешения. А Лёша должен просто забить на это, типа?! Ибо с психами в природе никто не водится, с ними все просто-напросто смиряются, да? И он тоже, как все, должен игнорировать «А.» просто потому, что у него проблемы с башкой? Пф, очень спешит расстроить: это только его, и только, блять, его чёртовы проблемы с башкой! И Лёша в этом не виноват вообще нисколечко! Шутки? Окей. Пусть будет так. У Лёши замечательное чувство юмора, воспитанное любимым театром, и он на полную катушку собирается его использовать: не будет ублюдка даже слушать, — будет делать вид, что всё происходящее просто одна огромная, очень-очень смешная шутка! Да пусть хоть разрыдается от смеха, слепой мудила! Лёша умеет отстаивать себя! И вот только он забегал глазами по ублюдку, дабы найти, за что же зацепиться для очень-очень смешной шутки, то этот самый ублюдок снова теряется. Снова чужие руки на подлокотниках начинают еле подрагивать, а его лицо из уверенного и самодовольного превращается в... робота, которому функцию, отвечающую за самоуверенность, внезапно почему-то отключили. Да что с ним такое? Лёша уверен, что это не из-за слов. «А.», кажется, вообще плевать на чужие провокации, над которыми, вообще-то, он очень старается. Обидно. Но сейчас неважно: этот человек тоже сидит на каких-то таблетках, или что? — Эй? — вопрошает чисто на рефлексах; беспокойства за «А.» у Лёши конкретный, абсолютный ноль, он даже ответа от него не ждёт. Просто стрёмно, если такие припадки странной неуверенности случаются у него так часто, то что может идти после них? «А.» смотрит то на Лёшу, то куда-то за него, — на открытую дверь, будто за ней кто-то стоит. Он так судорожно перебегает зрачками с одного на другое, словно пытается предупредить. Было бы странно с его стороны: у них не те отношения, чтобы стараться друг друга от чего-то уберечь. А эти бешеные переглядки с дверью Лёшу только немного напрягали, но он до конца им не поддавался, думая, что ублюдок просто хочет так отвлечь его и в крысу напасть со спины. Но за дверью шорох. Лёша оборачивается тут же, даже не задумываясь: привычно хватается за карман и только затем понимает, что перцовка так и осталась лежать под кроватью. Блять. Около него — странные шорохи, которые ему ну вот вообще не нравятся, а с другой стороны — очкастый мудак в непонятном приступе! Он же не сходит с ума, да? За дверью реально кто-то шелестит! Это Илья за ним пошёл, что ли? Или Саша вернулся, застав их двоих здесь? ...Но ему показывается совсем не тот, кого он вообще ожидал увидеть. Увидеть ещё раз: важный мужчина лет сорока пяти, лицо СВП проекта и владелец абсолютно всего здесь. Лёша, кажется, сейчас потеряет сознание. Он таращится на него, словно на призрака, и не может сдвинуться с места. Этот человек так и давит на всё вокруг своим статусом богача, — ещё чуть-чуть, и точно придётся неуверенными шажками пятиться назад. На нём дорогущая офисная одежда, — почти такая же, как у Лёши, только ещё и с пиджаком, на котором виднеется логотип СВП — блестящая своей чистотой. Бейдж наверняка из золота. Его руки, как и у любого типичного начальника, сложены где-то за спиной. Он смотрит сверху вниз и улыбается. Чересчур вежливо. И Лёша клянётся, что собственные глаза сейчас просто нахрен выпадут. Что-то отвлекает: позади, только теперь со стороны очкастого, разносится оглушающий свист. После — грохот. Лёша болезненно зажимает уши руками. Жмурясь, оборачивается назад: на еле покачивающемся кресле — пусто, перчатки пропали со стола. Окно открыто настежь. Шторы от ночного ветра разлетаются в разные стороны, запуская в номер прохладный воздух и заставляя Лёшу всего в мгновение полностью покрыться мурашками. Только компьютер по-прежнему включён.