Круги Невесомости

Недавно перевалило за полночь. Спать не хочется вообще. Глаза даже в полной темноте не хотят закрываться, продолжая моргать куда-то под ноги. Илья у Саши: сказал, что слегка задержится, — но в итоге не вернулся вообще. Пару часов назад Лёша вышел с кабинета начальника. И до сих пор не может понять, что это вообще, блять, было. Мозги кипят так, будто «А.» разбил ему череп своим любимым ножом. И сделал это как обычно — с полной уверенностью в своей безнаказанности. Ощущалось ужасно. Но ещё ужаснее ощущалось то, во что Лёша всё-таки вляпался эти пару часов назад. ...Его начальник — человек хороший, конечно. Слушатель из него вообще отличный — у Лёши даже рот устал от того, насколько много он сегодня говорил. Обычно люди с таким статусом наедине с собой вызывали только неловкость и страх. Но начальник оказался совсем не таким, каким Лёша представлял того изначально — для своих сорока с хвостом этот человек проявил себя намного милее, чем остальные умные взрослые. Периодически хохотал с того, как Лёша косился на охранников, шедших с ними всю дорогу до кабинета, даже как-то по-дружески расспрашивая его про самочувствие. Ну и не то чтобы он чувствовал себя комфортно посреди кучи амбалов в военке... ему всё же импонировало их радушие. Будто даже в школе медсёстры относились к нему небрежнее, чем грёбаные охранники здесь, — он ведь тогда так сильно замучил их своими гематомами и ссадинами, которым не было конца, что они стали видеть в нём лишь живую, ноющую пиньяту, — поэтому он, по крайней мере, чувствовал себя в какой-никакой безопасности. Типа вот тогда, когда в полуметре напротив шагал главарь СВП, а вокруг собиралось кольцо из шутящих про регулярные ночные прогулки охранников, — Лёше ничего не могло угрожать. Но он не настолько легкомысленен, чтобы моментально успокаиваться после такого. Безусловно, чужой тон сам по себе такой... начальнический. Ну, то есть он заведомо не может звучать для Лёши как-то успокаивающе. А вот подуспокоиться точно следовало: опозориться прям на глазах у главаря ебучего СВП — не лучшая идея. Нужно было показать свой потенциал, свой, эм, внутренний стержень, готовность усердно работать... А его ведь даже не предупредили, суки! Лёша вообще-то сам хотел пойти к ним с возмущениями, когда подготовит и отрепетирует свою супер-убедительную речь про то, какие очкастые участники здесь должны тотчас отправиться за решётку. Но вот же незадача: его уставшего и ужасно вымотанного за весь этот чёртов день ведут туда — прямо в кабинет к верхушке. И ведёт-то, между прочим, сама эта верхушка... Лёша даже не подозревал, что начальник может в принципе так бесцеремонно опускаться на их плебейский уровень. Да ещё и чтобы провести его. Ну не благословение ли это? Нет. Явно нет. Лёша даже одно словечко по пути при нём побоялся произнести: ждал команду «голос», типа. Впервые он так хорошо мог контролировать свой поток, льющийся из рта, и, наверное, практически не сказал ему ничего... постыдного. Ключевое слово — наверное! Потому что в моменте стало настолько уютно отсиживаться в том кабинете, что Лёша ненароком и забыл, где находится и с кем. А помогла обустроиться в этом уюте, как неожиданно, сама Цервелло — которую Лёша заметил сидящей на диванчике перед дверью начальнического кабинета. И застыл на месте в полном неверии, до боли протирая глаза и пытаясь понять, не поехал ли он с катушек. Было ещё и темно, — когда до комендантского часа остаётся мало времени, свет везде вырубают: предупреждают — и Лёша сначала и вовсе подумал, что знакомые черты женского лица ему просто померещились после кошмара с «А.». В попытке утихомирить его больной мозг. Но нет: это была реально она, собственной персоной, живая, здоровая и всё такая же родная Цервелло, возвратившая его веру в адекватных психологов — и при этом ни капли не изменившаяся. Лёша чуть не разрыдался на месте, когда наконец увидел хоть какое-то знакомое лицо здесь. Да ещё и она сразу, как заметила его, до боли привычно заулыбалась, — и подозвала к себе, говоря шедшему рядом с Лёшей начальнику идти в свой дворец, потому что, мол, «Нам с ним надо всё обсудить!» Тот лишь усмехнулся этому, отвечая, что подождёт его внутри. И Лёша неловко сел рядом с ней на диванчик. Она выдохнула, будто присутствие начальника её как-то сковывало, — и начала с тем же искренним интересом, по которому Лёша ужасно тосковал всё время здесь, расспрашивать, как идут дела. Он уже собирался выдать ей всё, что накопилось; да даже, блять, сны эти в подробностях пересказать, — но понимал, что слишком долго просиживать штаны с ней не сможет. За дверью чёртов начальник: и Лёша бы не хотел заработать увольнение. Он ещё не всего здесь добился. Ещё не посадил ублюдка за решётку. И потому постарался как-то вкратце ей рассказать, что есть тут один человек, который, мягко говоря, не даёт ему покоя. Цервелло сразу неверяще округлила глаза: мол, в её понимании Лёша — личность с такой мощной психологической защитой, что его, настолько неуязвимого и ироничного, просто невозможно вывести на подобные эмоции. Произойти должно разве что до жути что-то экзистенциальное, чтобы он остался настолько в ярости. «Пробить твою болтовню не каждому под силу» «Ну он же смог как-то. Да и он просто бесит» «Или пугает?» «...С чего вы взяли?» «С того, что ты побледнел весь?» Ну да. Кому он там собирался врать? Цервелло смотрела на него так, будто анализировала, — но он не отворачивался от неё. Знал же, что эта женщина не желает ему зла: вон, сидит себе, помогает разобраться в грёбаном «А.». И в том, что он страшен, Цервелло оказалась несомненно права. В том, что Лёша признаёт его эту страшность перед самим собой, выгрызая себе губы в кровь, — тоже. Однако желание набить уроду лицо и заставить его пожалеть о своём поступке не перекрывалось страхом. Вообще. Слишком Лёша какой-то двойственный. Он так открыто и честно жаловался Цервелло на свои первые дни здесь, что охранники начали по очереди выглядывать из дворца: но их максимум — это покашлять в сторону дивана и, дождавшись, пока Лёша обернётся, с дружелюбной улыбкой напомнить о том, что начальник ждёт и времени нет. «Мы не можем так долго пренебрегать вашим сном» Подгоняли. Нервировали, блять, что аж жуть, Лёша в угоду им стал болтать чуть ли не шёпотом: складывалось такое ощущение, будто прямо сейчас они, — которые, кстати, единственные во всём этом здании не носят злоебучую школьную форму — вызовут начальника, и тот начнёт на него голос срывать, мол, с какого чёрта главный актёр конфликта сидит тут и лялякает, пока его ждёт на переговоры грёбаный главарь СВП! И мысль об этом поглощала клеток мозга с каждой секундой всё больше, — потому Лёше оставалось только неловко улыбнуться и помахать Цервелло на прощание, обещая, что он обязательно ещё пожалуется ей на всё своё сучье существование. Когда Лёша, угоманивая дрожь в руках, переступил порог кабинета, то вдруг задался вопросом: ...откуда она здесь вообще? Неужели все «психологи» СВП тоже живут в этой общаге, реально? Вот почему тут так мало жилых комнат — потому что большинство из них для остального персонала? Или, может, она просто пришла погостить — Лёше показалось, что у неё с начальником приятельские отношения. Короче, ладно, не его дело: живёт и живёт, это даже к лучшему — может, он даже сможет чаще с ней видеться. Тогда дни в этом здании пройдут намного краше. Со знакомым человеком под боком можно было не беспокоиться ни о каких ножах и очках. Лёша хотя бы сможет кому-то нормально пожаловаться. И не Илье, Боже его упаси. Он зашёл в кабинет, улыбаясь в ответ охранникам, — и один из них повёл его через маленький светлый коридор прямиком к главной, давящей на воздух двери. Лёша боялся, что получит выговор, — причины, блять, есть: лучше бы он договорился с Цервелло, чтобы та не уходила, пока он будет болтать по делу... но, увы. Совесть колола, — Лёша, смотря на открывающуюся охранником дверь, никак не мог избавиться от вины, что заставил его ждать. Он, блять, муравей из ничтожного плебейского общества — заставил ждать самого начальника проекта, который, между прочим, обеспечил ему бесплатное очаровательное жилище. И еду, и воду, и горячий душ... Короче, тут только в бошку себе стрелять: иного варианта нет. Когда за ним закрылась дверь, Лёша сначала и вовсе с концами потерял свой голос. Потерял льющийся поток, который, вроде бы, всю жизнь до этого был непрекращающимся, — и уставился на вымотанного в кресле начальника, нехотя перебирающего какие-то бумажки. Иконы. Вокруг иконы. И Лёша бы хотел сдохнуть прямо в тот момент, когда глаза зацепились за первую, самую маленькую, стоящую на столе рядом с разбросанными документами. За вторую, приклеенную на книжный шкаф. Потом за третью, больше двух прошлых, висящую на стене за начальником. Лёша хотел бы сдохнуть. Молчать — хуже. Но он не может открыть рот. Лёгкие сдавило. Ноги приросли к полу, в горле застрял ком так и не высказанного «Здрасьте, очень прошу прощения». По загривку, где-то под воротником, потекла струйка холодного пота. Он смотрел лишь на начальника, — но боковое зрение всё равно улавливало нарисованные лики на тёмном, сухом дереве. Они смотрели в ответ. Они всегда смотрели в ответ. Ему нужно говорить. Нужно, иначе Бог найдёт его в тишине, — а Лёша не хотел быть пойманным. Лёша не хотел исчезать в одиночестве, не хотел превращаться из человека в пустое ничто, которое может только затравленно сипеть. В голове зияла чёрная беззвучная дыра. Перебивающаяся шорохами бумаги из реальности, которые начальник уже давно отложил в сторону и велел ему садиться, — но Лёша опаздывал осознанием на пару секунд, потому ничего и не слышал. Ему нужно вернуться. Нужно заговорить, попросить прощения за опоздание и ожидание, — заговорить и пожаловаться на грёбаного «А.». Чтобы успокоиться. Чтобы перестать специально вглядываться в выгравированные на дереве мерзкие лица, которые так и хотели раздавить его своим святым духом. Забрать его в пустоту: забрать и уничтожить там, где Лёша не сможет говорить, где слова не спасут, — и все его защитные театральные роли просто растворятся в невесомости, не оставив от себя даже никакого пепла. «Алексей, вы меня слышите? Присядьте. Да, вот сюда. На диван. Вам нужно выпить воды» Икона внезапно исчезла со стола. И вторая тоже куда-то делась, оставив после себя заметный след от двухстороннего скотча. Начальник встал, стал набирать воду из кулера в пластиковый стаканчик — и протянул Лёше, держа тот на весу до того, как чужие дрожащие руки всё-таки за него взялись. Лёша осмотрел весь кабинет опять — нет, не показалось: третья, самая большая настенная икона всё ещё висела на своём месте и смотрела в ответ. Он взялся за стаканчик слишком крепко: вода полилась по пластиковым краям, стекая на пальцы и капая на брюки. «Вы в медпункте были? Что вам там сказали?» «Стресс, — цедит сквозь зубы Лёша, отнимая стакан от губ: собственный голос настолько хриплый и злой, что он пугается сам, — просто стресс» Боже. Молчание прекратилось. Матерь Божья. Блять. Ему в ответ кивнули и отвернулись к чайнику. Лёша остался сидеть на диване, сжимая стакан в руках: пальцы всё ещё дрожали. Икона всё ещё смотрела. Но он заговорил. Пока начальник возмущался себе под нос, заваривая чай, — у него тут что, целый бар? — и гремел чашками, Лёша пытался прийти в себя. Вода, да, у него есть вода. Спокойно. Психиатр говорил концентрироваться на чём-то нейтральном. Он сидит на диване, на мягком диване, вокруг творческий беспорядок... Нет, нельзя смотреть вокруг. Начальник внезапно осекается, разворачиваясь к Лёше: «А, или вам кофе? Ну, эта молодёжь всегда предпочитает кофе, не привыкну никак...» «Чай», — снова выдавливает Лёша. «О, вот и славно! А то я с этим кофе не дружу: жена говорит — сердце, мол, береги. А я ей: какое сердце, когда тут такой завал? Так она смеётся надо мной... Вот, я тут поставлю. Одна магма пока» На столе внезапно образовалась кружка. Белая, с мордой панды на всю поверхность. Дым хлестал из неё огромными потоками: Лёша вдыхал его, пытаясь смотреть в пол, а не на огромную икону в метре напротив. Казалось, что она увеличивается. «У меня тут сахар кусковой, если хотите, — он пододвигает к нему сахарницу, — жена приучила, теперь без него не могу. А... О, Алексей, а вы женаты?» Лёша не сразу понял, что вопрос адресован ему. Он всё ещё смотрит в пол, считая вдохи, — и только потом, переспросив себя в голове, отрицательно мотает головой. Берёт кусочек сахара — лишь бы занять руки: пальцы всё ещё подрагивают, но уже не так явно. Кладёт его в кружку, смотрит, как тот медленно размокает. «Знаете, я ведь тоже когда-то хотел быть актёром. Но отец сказал — никакой ерунды, иди в управление. Вот и управляю теперь...» Лёша слегка дёрнул бровями. Страх постепенно уходил: начальник наконец сел на своё кресло напротив, заслоняя собой икону. «Цервелло упоминала, что вы актёр, вот я к чему. Говорила, что вы очень... увлечённый. Я, признаться, завидую. У меня в ваши годы такой страсти к чему-то не было, всё по указке» Он молчал. Пальцы согревались о горячие стенки кружки. «А кого вы играли? — начальник подался чуть вперёд, — Ну, из последнего?» Лёша помедлил. Театр... блядство. Будто хотелось уже начинать распинаться. Но рассказывать об этом здесь, в кабинете, где на стенах — грёбаные иконы... Он бросил быстрый взгляд на одну из них: на ту, что спряталась за спиной начальника. Потом на самого начальника. И решился. «Дедушку с амнезией», — это его любимая история, — «Прикиньте, да? Восемнадцать лет, а я старика играю. Пришлось полгода ходить с тростью по школе, чтоб вжиться» Начальник засмеялся. Лёша всегда был рад, когда его слушали. ...Казалось, что этот человек понимал его во всём: поддерживал любые темы, развивая их всех так, что Лёша мог говорить и говорить, не останавливаясь. Они вдвоём распили наверное кружек пять, пока болтали обо всём насущном. Практически на равных. Начальник и сам поведал ему о многом. Но это было круто так же, как и странно. Этот человек... совсем не того статуса, чтобы Лёша мог так беззаботно проводить с ним время. Он, конечно, очень даже может поверить, что его начальник — обычный редкостный добряк, который участников своего проекта иногда приглашает к себе на просто поболтать... Приглашает к себе туда, где днями и ночами орудует куча обмундированной охраны. И Лёша очень сильно ошибался, когда все эти дни критиковал СВП за её отсутствие: нужно было просто прогуляться по обители начальника, чтобы понять, насколько здесь их много. Но они все очень хорошие, да... Лёше было даже забавно наблюдать за их взаимодействиями с начальником. И это всё равно не давало его мозгу команду перестать бить тревогу. Эти люди всё ещё были чёртовыми бугаями в полувоенной обмундировке, охранявшими этот кабинет, словно царский дворец — и проходить сквозь них было для Лёши настоящим Адом. Но ему придётся сделать это ещё раз. И, вероятно, не один. О, Господи. Охранники, конечно, — это минус, но они так старались создать для него комфортную обстановку, что Лёша почти простил их, ага. Они улыбались ему на каждый взгляд в свою сторону, любезно приносили чай по зову начальника: «Э-эй, барин за дверью, у меня закончились пакетики!», — и делали, кажется, всё, чтобы угодить. А Лёше впервые в жизни пытались в чём-то угодить. Именно поэтому он и чувствует, что находится не там, где должен: ему бы обратно к родным плебеям, к Илье... который, кстати, так и не вернулся обратно в номер. Лёша не проверял телефон с того самого момента, когда с ярости помчался в соседнюю комнату. Ему нужно ещё немного времени, чтобы остудить пыл и не наговорить Илье то, о чём он будет жалеть ещё долго. И эта беседа с начальником в этом даже помогла — Лёша чувствовал себя... более менее нормально, потому что наконец смог хоть кому-то нормально высказаться. Наговориться. И даже если он высказался своему начальнику, который будет решать судьбу его выигрыша в будущем... Начальнику, который выше его по статусу раз так в двести... Короче, не тягаться им рядом. Но придётся. И как бы Лёша не пытался в своей голове оправдывать начальника его хорошим чувством юмора и обаятельностью, тот всё равно... поступил так, как поступают обычно самые заядлые богачи в детективах: предложил ему сделку. А Лёша назвал это проще, по-своему — подкуп. Чтобы попробовать замять свою ошибку по случайному пропуску убийц в проект, начальник пошёл путями «сделок», ага! Он ведь явно не хотел того, чтобы Лёша нажаловался куда-то в органы, — хотя связь здесь не работает — вот и попытался в разговоры. Поэтому вопрос «Почему именно я?» пробыл в голове не больше минуты. Начальник мог выбрать для этой сделки кого угодно: любого хоть сюда позови — тот окажется в сто раз умнее и трудоспособнее недавно окончившего школу ребёнка. Но ему, в отличие от Лёши, не угрожали ножом прямо в этом сучьем здании. «Так. Ну... теперь перейдём к главному, Алексей. Я бы ещё с удовольствием поболтал с вами о театре, но у меня работа, будь она здорова», — цокает начальник, отрываясь от чая.

«Имя Александр Парадеев вам знакомо?»

«...Можно и так сказать», — не то, чтобы Лёшу смутил этот внезапный вопрос о нём: наедине с начальником, стоило мозгу забыть об иконах, было только спокойствие и чувство нужности, что ли. Но Лёша за это время душевности уже успел позабыть об ублюдке, который сиганул в окно. И чёрт знает, что с ним сейчас. Разбился, наверное: они были на самом верхнем этаже, так-то. «Не велика потеря», думал Лёша: на одного психованного очкарика станет меньше. И на одного того, кто в курсе о таблетках... Да плевал он, короче говоря, на этого «А.». Начальник ведь просто пытался расположить его к себе, болтая о плебейских проблемах — и Лёша, конечно же, с удовольствием поддавался на это. Но спустя примерно час пустой болтовни про то, как сильно Лёша ненавидит свою пустую болтовню, начальник наконец начал клонить в нужную сторону. «Я узнал, что сегодня в столовой произошло что-то неприятное. Связанное с тобой и Александром Парадеевым. Он что-то сделал?» О, ну раз предоставилась возможность высказаться человеку, который запросто, при нахождении доказательств, может дать «А.» пинка под зад, чтобы тот полетел обозревать полицейский участок — он выскажется. Защищать ублюдка было вообще не в его интересах. И Лёша действительно рассказал всё. От начала до конца, умолчав лишь про свои сны. А начальник, дослушав его, отреагировал ожидаемым удивлением, — и потом вообще признался, посмеиваясь, что при его рассказе чуть не выронил кружку из рук. Но Лёша ждал чего-то более действенного. Люди, Господи прости, участвующие в его проекте, буквально грёбаные преступники, сука! Какого чёрта он среагировал на прямое «Мне угрожали ножом в подсобке» вот так? Где бунтующая охрана, полицейские сирены за окном, умоляющие его речи «Что угодно, только не вызывай полицию», да задержанный «А.» в наручниках наконец?! Он ответственен за всё здесь! Ответственен за людей, за самого Лёшу в конце концов, которого чуть не убили под присмотром его ебанных кураторов! «Тогда моё к тебе предложение будет звучать ещё страннее», — начальник перебил его гневные мысли, и Лёша слегка поднапрягся. Но виду не подавал, молча наблюдая за тем, как начальник завороженно застывает над дымом нового, только что налитого ему чая: — «Александр... необычный парень. И очень талантливый. Но я бы сказал, что его импульсивность мешает ему взаимодействовать с людьми», — Лёша еле сдерживал возмущённые возгласы: он ожидал услышать всё, кроме, блять, сказок о том, какой «А.» бедный и несчастный, — «В прошлом году он был одним из лучших, но не справился с давлением и покинул СВП на сложной ноте. Сбежал, грубо говоря. А сейчас он вернулся, и это хорошо, но я беспокоюсь. Этот славный когда-то парень вытворяет подобное прямо у меня под носом... Ему нужен кто-то рядом, понимаешь?» И в глазах начальника Лёша действительно читал настоящее беспокойство. Не по своему искреннему желанию, конечно, но из этого разговора он узнал много нового об ублюдке. Точнее, много старого: начальник с грустью в голосе рассказывал ему о том, каким был СВП в прошлом году. Какими были талантливыми его фавориты, которые дошли до финала практически всей бандой. За исключением одного человека — им и оказался «А.», внезапно исчезнувший без следа в одну из ночей. «Он даже не забрал свои вещи! И поудалял все свои посты, страничку стёр... Скажи, вот настолько ему претила моя компания?» — начальник с усталым вздохом откидывал голову на кресло: Лёше даже самому на душе становилось совестно, когда он смотрел на чужую тоску по ублюдку. — «Соглашусь, что он опасен. Александр действительно несёт угрозу своим поведением. Приношу свои извинения, Алексей, за то, что именно ты попался ему под руку...» «Да не нужно, вы что» — Лёша неловко отмахнулся тогда. Но, блять, да, в этом бесконтрольном поведении участников был косяк ответственного. Однако всё же основная вина лежит именно на ублюдке, который и распустил руки. Лёша нервно улыбался, решив перевести тему: — «Вы вроде говорили про какое-то предложение для меня? Я был бы рад послушать, если честно... И почему оно должно звучать странно?» Начальник тогда задумался где-то на минуту: Лёша буквально мог видеть, с какой скоростью в чужой голове проворачивались шестерёнки. «Алексей, прямо сейчас я скажу вам что-то невероятно секретное», — Лёшу передёргивает, — «Но Александр... он очень трудная личность. Я не знаю, что ему нужно для стабильности, но... Я хочу, чтобы ты помог ему снова влиться в проект. И я знаю, Алексей, насколько по-зверски это звучит, но поставь себя на моё место!», — начальник вздыхает снова, смотря прямо в его глаза с такой надеждой, что Лёша на тот момент даже подумать об отказе не смел. — «Александр — мой главный талисман. Кроме него таких профессионалов уже не найти, понимаешь, мне просто нужно, чтобы ты стал моим голосом рядом с ним. Ведь такой талант пропадает!» Он хмыкает про себя: «Талант». Ножом махать — талант, ага. Лёше моментами хотелось только кривляться. Но он держался чисто из уважения. При нём, блять, при чёртовой жертве, восхваляли чёртового маньяка! Но он, Господи, будучи обычным плебеем, вынужден молчать и принимать это... «Я хочу, чтобы он снова поверил в себя и в проект. Если он будет в порядке, это будет и твоя заслуга тоже. А я взамен обеспечу тебе лучшие условия для того, чтобы от Александра ты не отставал. И чем быстрее он придёт в норму, — сердце истерично забилось, — тем больше будет твой бонус к гонорару. Я не прошу следить за каждым его шагом, просто если... заметишь, что он совсем плох... дай мне знать. Я не хочу, чтобы он сбежал снова. Или сделал что-то с собой» Лёша тогда не сдержал своего удивлённого лица. Вот так просто? Честно, ходить хвостом за очкастым ублюдком никакого желания не было, но ради таких нужных ему денег... Становиться нянькой — полное занудство. Да и тем более для такого человека, за которым даже «глаз да глаз» не прокатит — он же в очках. Тупо. Ещё этому ублюдку на своей заднице ровно не сидится: он тусуется везде, кроме своего грёбаного номера. Искать его будет явно нелегко. Но ладно, Лёша как-нибудь разберётся. Главное — установить с этим человеком хоть какой-то контакт. Сейчас их взаимоотношения можно назвать ровным счётом никак. А если очкастый что-то заподозрит? Ну Лёша, конечно, не сомневается в своих навыках лжи и игры в заботу с милосердием... но этот человек страшен своей проницательностью так же, как навыками обращения с ножом. Он непредсказуемый, сумасшедший и отталкивающий своим нутром, — но явно не тупой. И Лёше придётся очень постараться, чтобы не выглядеть в его глазах надоедливой мошкарой, которую можно просто взять и прихлопнуть. Звучит нереально, но ему нужно начать изучать этого человека. Понять, как работает его голова, чтобы сообщить об этом и получить свой кровный, честно заработанный гонорар. Лёша готов таскаться за ним с лупой, если придётся поменьше работать с тупыми бумажками. Если общага будет проплачена даже таким трудом, то ему вообще всё равно. Деньги важнее, чем гордость, правильно? Всего лишь три месяца. Три месяца...

@@.@

Грохот. За окном. Будто огроменная птица врезалась в подоконник со стороны улицы, заставив Лёшу чуть ли не повалиться с кровати от испуга. Он подскакивает рывком, чудом держась на ногах. Пошатывается. Вокруг — тьма, хоть глаз выколи: Лёша в тревоге бегает глазами по комнате, пытаясь найти выключатель — и натыкается на него совершенно случайно, отбивая руками по стенам. Болезненно щурясь от яркого света, он силой дёргает штору куда-то вправо и открывает окно, — действует на рефлексах: тревога бы сожрала его с потрохами, если Лёша посмел бы не посмотреть собственными глазами на этого чёртового птеродактиля — тут же жалея об этом. — О, Алексей! Не окажешь мне услугу? Да блять! — Я надеялся, что ты сдох нахуй! Лучше бы это был птеродактиль. Первое, что он замечает — чужая рука в перчатке, из последних сил держащаяся за подоконник снаружи. И только потом перед глазами всплывают белые, кудрявые волосы, беспорядочно метающиеся по ветру, — а затем и озорные глаза в очках. Хуже просто быть не может. Если бы тот разговор с начальником не состоялся, то Лёша бы просто молча закрыл окно и пошёл спать. Но тут проблема: «А.», фу, Господи прости, нужен ему, чтобы отхватить больше обычного приза. И это настолько ужасно, что Лёша, скривившись всеми своими мышцами лица, хватает ублюдка за запястье, пытаясь подтянуть его к себе наверх. Тяжёлый же, очкастый мудак — сила есть, ума не надо! Он мучительно щурится, молясь на то, чтобы не выпасть за ним самому. Но «А.» довольно быстро соображает: хватается второй рукой за оконную раму, постепенно подтягиваясь вперёд. И Лёша, держась за подоконник мёртвой хваткой, делает последний, самый мощный рывок: тянет «А.» на себя, всё-таки каким-то чудом вытаскивая его оттуда, и в моменте увиливает вправо, к стене, — пока наблюдает за тем, как спасённый ублюдок очень больно, с неслабым таким грохотом, бьётся об пол. Он кривится. Просто лежит пару секунд. Приподнимается на разодранном в кровь локте, проехавшемся по полу, — пока Лёша пытается отдышаться, облокачиваясь на колени. Оглядывается вокруг, и, будто осознавая что-то, валится обратно на пол с раздражённым цоканьем. Ещё и недоволен, типа?! Его спасла, блять, его же жертва, которую он зарезать пытался! «А.» по всем сценариям должен был сейчас упасть на колени, начать отбивать поклоны и молить о том, чтобы Лёша простил ему все его чёртовы грехи! Но он продолжает лежать и тупо смотреть в потолок, тяжело дыша... И моргает ещё так медленно, будто вот-вот вырубится. Поэтому приходится подойти и начать щёлкать пальцами прямо перед чужим лицом: — Подъём. Иди к себе и умирай там. И снова критическое мышление отключается в моменты, когда «А.» перед лицом. Зато вместо него включается бескостный язык, за который и отхватить несложно. Но Лёша привык, что ублюдок на оскорбления... уже не реагирует, поэтому можно себя не сдерживать. Тревога исчезла. Рукава его рубашки закатаны чуть ли не до плеч. Одежда, которую им выдали буквально на днях, была такой заляпанной, будто «А.» как свинья искупался в луже часами ранее. Догадки Лёши про локоть оказались верны: на полу — еле заметные красные дорожки, следы, оставшиеся от чужих рук, сильно ударившихся о паркет. Но ублюдок даже не подаёт признаков того, что ему больно — неужели всё настолько плохо? Лёша не видел его ран, но сомневается, что сам сдержался бы от болезненных криков. Болезненных криков... Твою мать. Он резко осекается, с испугом смотря на свою ладонь, которой держался за чужое запястье. Лёша в панике разглядывает её со всех сторон, не чувствуя никакой боли. А какого чёрта? От касания — только глушь, даже никакого пепла. Никаких церковных свечей, тьмы, горящих запястьев, изрисованных шрамами-кругами. Неужели это были галлюцинации? Неужели Лёша просто сходит с ума, и очкастый ублюдок на самом деле в этом совсем не виноват? «А.» наблюдает за чужой паникой как обычно — с издевательским оскалом, который, кажется, почти никогда не сходит с его лица. Раздражает. Этот человек будто специально провоцирует Лёшу на злость каждый раз, когда они видятся — и это был уже четвёртый. И как он собирается «становиться голосом», если одно лишь существование «А.» уже считается для него невыносимым? Мотивируют только деньги. Только сумма, которая, Лёша уверен, должна быть довольно щедрой, раз начальник так хорошо относится к своим участникам... — Che divertente, — почти шёпотом, хрипло, слышится снизу. Во второй раз послышаться уже не могло, но ему всё ещё плевать. Какой-то странный акцент. Это испанский? Французский? Впрочем, неважно: Лёше всё равно судьба не благоволит понять этого человека даже тогда, когда он говорит на русском. Но ради интереса он всё же переспрашивает, пытаясь состроить на лице самое правдоподобное безразличие: — Чё? Ударился башкой — набекрень поехала? «А.», игнорируя, резко поднимается с локтей и встаёт на ноги. Лёше приходится отскочить на шаг, чтобы ублюдок не задел его. Но вот он моргает лишь дважды — и уже видит, как силуэт заходит в его ванную. И куда намылился?! Он ему ещё нужен, вообще-то! Тут же начинает течь вода. Ну надо же. Решил вдруг искупаться после такого путешествия? А спрашивать разрешение его не учили? В чужом номере... Ладно, можно уже привыкнуть. Этого человека, видимо, обучали только поножовщине. И Лёша медленно движется туда, ближе, пытаясь перебороть стрельнувшую боль в голове. Когда подходит к ванной, заглядывая туда и щурясь, то видит, как «А.», не говоря ни слова, спокойно замачивает свою рубашку в раковине. Будучи всё ещё в перчатках. Его торс хорошо просматривается через зеркало: Лёша кривится. Худющий, кожа да кости, ну серьёзно, он ест вообще? Локоть — почти полностью в стекающей по нему крови, которая не останавливается. И ублюдок, кажется, вообще не собирается его промывать. От вида крови снова раскалывается голова. Лёша с трудом промаргивается: сейчас не время выпадать из мира со своими тупыми закидонами. Точно. Шея. Лёша припоминает, что «А.» ещё никогда не показывал её перед другими — она всегда скрыта за воротником и волосами. И Лёше вдруг стало жутко интересно: глаза сами собой метнулись от чужого полуголого тела к ней — лишь для того, чтобы не смущать (Лёша, правда, сомневался, что «А.» в принципе на это способен) и не пытать взглядом окровавленный локоть, от которого голова начинала идти кругом. Но тут же облом: под всей этой «защитой», оказывается, «А.» прятал еле заметные бинты. В цвет кожи. Ему воротника с волосами не хватает, что ли, Господи? Он не замечает, что слишком открыто пялится. Но ублюдок внезапно перехватывает его взгляд через зеркало. Улыбается. Лёша, внутренне дёргаясь, отводит глаза: снова пыточно разглядывает его локоть. «А.» это видит. И улыбка становится шире.

«Попался»

— Ну что? Я к себе таким не пойду. — Пойдёшь голым? — Возможно, у тебя здесь есть что-то запасное. Ответы такие быстрые, прям как его движения. Да даже Лёше, такому искусному умельцу разных языковых оборотов, нужно хотя бы пару секунд, чтобы придумать что-то остроумное. А этот ублюдок будто знает каждое сказанное им слово наперёд. Бесит. — Не наглей, — Лёша в возмущении ведёт бровью, — А... Локоть? Очкастый в ответ лишь резво пожимает плечами. Улыбается до сих пор. И когда заканчивает выжимать рубашку, то отряхивает руки от воды, вырубает кран и разворачивается к Лёше на пятках, — не смотрит — спокойно выходя из ванной. С локтя что-то капает на плитку. Да обычные шаги у него, вроде... Не сверхъестественные. Только вот Лёша вообще их не слышит. Голова болит. ...Вот он так и ушёл куда-то. Молча. Лёша ещё долго обдумывал это, параллельно массируя виски. И в итоге свёл всё к его ублюдскому характеру: этот человек — просто бесстыжий псих без чувства страха, прыгающий с крыш по чужим подоконникам. И по выходным угрожающий бедным людям своими чёртовыми ножами. Но он делает всё так обыденно... Будто Лёша — его давний знакомый, наедине с которым можно и раскрепоститься, и рубашку свою вымыть, и поприкалываться, и ножом...! В общем, не понимает он его. Все его слова звучат так, будто ничего не произошло, будто они и до того самого поезда общались, как лучшие друзья. Будто не было никакого ножа, никаких «Таблетки твои» и всего прочего. И Лёша, прокручивая эти моменты, всё глубже закапывал себя в тревожную бездонную яму. Что ему делать? Как перестать думать о том, что он подвергает себя огромному риску, связываясь с этим человеком? «А.» опасен. Психически нестабилен. И если Лёша не чувствует тревоги рядом с ним, — а она, как назло, начинает бить по мозгу только тогда, когда его рядом нет — то это совсем не значит, что ублюдок в любой момент не может просто зарезать его. Если он не сделал этого в тот раз, это совсем не значит, что он не сделает в следующий. И Лёша ведь даже моргнуть дважды не успеет. А на другой чаше весов — гонорар, обещанный начальником за то, что Лёша «подтянет» ублюдка в проекте. Но неужели собственная жизнь ненужнее, чем чёртовы деньги? Неужели скорейшая оплата общаги стоит того, чтобы каждый раз в панике хвататься за карман с перцовым баллончиком? Боясь, что его зарежут, как скот? Лёша умеет драться. Умеет, хорошенько вдарив кому-то в челюсть, защитить себя и своё оскорблённое достоинство. Но если есть шанс избежать насилия — он его избежит. Зароет словами и унесёт ноги. Потому что боится боли так же, как запаха церковных свечей, — один вдох которого был ударом топора по самой коре его подсознания. Потому что боится крови, которая следует за болью, — и боится её до ненавистных обмороков, из которых чаще всего его выводили нашатырем, спешно найденным где-то в медпункте. Но с антидепрессантами всё изменилось. Та сильная реакция, вызываемая мозгом при его страхах, почти исчезла. Он перестал падать в обмороки при виде чужих открытых ран, перестал трястись в попытках зажечь фитиль свечи об другую, уже поставленную на кандило матерью. Это всё ещё вызывало мерзотные мурашки, от которых, кажется, ему уже никогда не избавиться, — но антидепрессанты правда не были чушью. Они были ему спасением, которое он не может признать за спасение до сих пор. И порой Лёша забывает принять их, очень жалея об этом после. Курс нарушать — себе дороже: психиатр ведь так долго толдычил ему, что принятие серьёзных препаратов — не забавная прогулка с друзьями, которая может состояться, а может и нет. Эта херня — настрого обязательная, и если Лёша не будет брать на себя ответственность за неё, то скоро и впрямь окочурится. Каждый. Чёртов. День. Каждый чёртов день он смотрит на чёртов блистер, из которого нужно достать ещё одну чёртову таблетку. И сегодня, кстати, принять он их снова забыл. Слишком загруженные дни тут проходят: Лёша то сидит за компьютером, пытаясь выдумать остроумные факты про себя, которые не покажутся дичью, — то отчаянно борется за жизнь. Вот он — ваш излюбленный СВП изнутри! По правде говоря, Лёша представлял времяпровождение здесь немного по-другому. Но что-то и сходится, безусловно — например супер-умные, вежливые люди; множество операторов вокруг, которые ходят вместе с огромными штативами, снимая бурную деятельность; некоторые организаторы, периодически выхватывающие «бездельников» на незамысловатое интервью о проекте. И да уж, лучше бы им Лёше на глаза не попадаться. Он с огромной гордостью ответит на все их вопросы так критично и развёрнуто, ещё плюсом прибавив свои жалобы сверху, что его тут же за двери выставят. Всем-всем в подробностях расскажет о белобрысом очкастом маньяке, о дурном любимчике начальника, который, возможно, сперва покажется адекватным. Но стоит вглядеться за очки — и его натура сразу читается исповедально. И почему Лёша вообще думал, что всего-то «помогать, наблюдать» будет так просто? Наблюдать, будучи незаметным, точно не выйдет. Ублюдок замечает абсолютно всё, что происходит вокруг него. Он наверняка сообразителен больше, чем показывает, раз начальник так сильно нахваливал его в тот раз. Но на глазах Лёши «А.» не продемонстрировал ни одного своего навыка, кроме этой идиотской поножовщины, — так что пока он не в праве судить его в этом плане. На глазах Лёши «А.» вёл себя, как типичный псих. Поэтому он и будет судить его, как психа. Ещё Лёша будет копаться в чужих головных тараканах, ага. Плевать. Если почувствует, что больше не справляется, то сразу же скажет об этом начальнику. Лишними деньги, которые пойдут ему оплатой за информацию, не будут, конечно, но Лёша боится за себя и свою жизнь. Да было бы рациональнее вообще тогда отказаться от этого чёртового предложения, чтобы сейчас не сидеть и не ломать голову! Почему он посчитал это хорошей идеей? Тупая коммуналка всё портит — за что ему досталась такая дотошная хозяйка?!

@@.@

Кровь пришлось оттирать самому. Долго и мучительно. Он бы сделал это с удовольствием, закрыв глаза какой-нибудь мокрой, воняющей помоями тряпкой, лишь бы не видеть испачканный паркет и плитку. Не чувствовать этот чёртов запах. Но Лёша, по крайней мере, смог всё отмыть, ни разу не выпав из сознания. Мерещилось ему, конечно, всякое на протяжении всей уборки, но к этому уже можно было и привыкнуть — подобные галлюцинации с кровью повсюду давно стали его рутиной. Зато после них отсыпаться пришлось долго: открыть глаза он сумел только тогда, когда услышал голос Ильи над ухом. Резко открыл глаза, заставив друга в испуге отдернуть руку от себя. На телефоне показывало два часа дня. Илья уже успел вернуться? Реально не забыл про существование своего номера? — Лёша? — окликает он, — Утро. А это чьё? — А-а? — он пока ничего не соображает, протирая глаза ладонями. И, зевая, подозрительно глядит на то, что протягивает ему Илья. Записка. Старый огрызок бумаги, на котором накалякано что-то непонятное. Он неохотно принимает его с чужих рук, пытаясь вчитаться в буквы, — но из-за сонных глаз текст начинает плыть. «СПАСИБКИ ЗА ПОМОЩЬ!!! Я как-то забыл это сказать, а ведь ты такой силач, Алексей!! Боюсь, правда, параноики долго не живут, но ты — просто золотце Советую чекнуть свой вчерашний файлик, и, возможно, там будет что-то поинтереснее твоего нудного плана Но это ты уже решишь сам ;)» Никаких подписей. Но Лёше даже думать не надо, чтобы понять, кто автор. Сон как рукой сняло. Он подрывается, с перепуганным лицом подлетая к своему компьютеру. Не выпускает бумажку из рук, перечитывая её раз за разом, пока ждёт запуска, и всё больше начинает закипать от ярости. Что этот гад сделал? Блядство, теперь даже поспать в собственном номере нельзя: этот очкастый выродок пробрался сюда, чтобы снова испоганить Лёше всю его жизнь! Он просто снесёт ему лицо, клянётся! Как только Лёша включает компьютер, то в глаза тут же херачит противный белый экран. Тех базированных обоев с пейзажем и милым солнышком больше нет — они теперь ядерно белые. А посередине, как вишенка на торте, большим чёрным шрифтом выведен номер его комнаты. Триста шестьдесят девять. Сердце тревожно стучит, но Лёша, пытаясь особо не заострять на этом внимание, оглядывает режущий глаза рабочий стол на наличие заветного ярлыка. Но как и ожидалось: его нет. Сукин сын. На месте файла с планом трёх фактов, — недоделанного даже! — время сдачи которого несильно, но уже поджимало, на рабочем столе оказался какой-то другой: с тем же блядским подмигивающим смайликом в названии. Он даже открывать эту дичь не стал. Только медленно опустился на кресло, еле сдерживаясь от желания разбить экран. А что будет дальше-то? Сначала он просто удалил файл — почти ничего не изменилось, его можно даже попробовать восстановить. И обои ещё поменял, вау. Ребяческая херня — прикол уровня семиклассника, который, задыхаясь от смеха, в соседнем от себя компьютере нажал кнопку включения на уроке информатики. Но что потом? Он накачает ему смертоносных вирусов? И Лёша, увидев бедное устройство утром, снова должен с этим мириться? Или, как вариант, пойти пожаловаться начальнику, поплакаться ему, ведь сам он сделать ничего не может? Какого чёрта ему достался именно этот подонок? И почему человек, давший ему работу, так сильно им... восхищается? Ещё и просит Лёшу помочь ему... Что же очкастый в прошлом году сделал такого, чтобы заслужить всё это уважение? Казалось, будто такого вовсе и быть не может. Его подменили? Просто тот талантливый человек-талисман, о котором трепался начальник, от нынешнего «А.», ну, немного отличается. Разве что подмеченная им чужая импульсивность была чем-то похожа на правду. Но в основном — полнейший восторженный бред, который Лёша слушал, всеми силами пытаясь не закатывать глаза. Ну невозможно так поменяться всего за год. Из «всемирного таланта», того, кто почти дошёл до финала и выиграл, — превратиться в этого конченного психа с ножами? Который только и делает, что мешает другим? Или Лёша... мыслит о нём слишком узко. Ага. Он же просто не видел, как «А.» на самом деле работает! Может, он там уже и факты про себя выдумал, и успел их все выложить, а его новая страничка уже отправлена личным СВП-рекламодателям? Поэтому ему просто нечем заняться. И он ходит по людям, вставляя им палки в колёса, чтобы выйти в финал снова. Но если у него именно такая стратегия выигрыша, то... почему никто не жалуется? Почему начальник всё ещё восхваляет его, как упадшего с небес ангела? Или он просто мешает не всем? Лёша чувствовал себя матерью сложного подростка. Матерью неугомонного крушителя, у которого шило в заднице, поэтому он и гадит всем подряд. Да почему, блять, надо помогать именно ему? Он ведь даже в самом своём хорошем настроении помощь от Лёши вряд ли примет. Да и не нужна она ему. А что насчёт его обычного состояния — там можно даже и не пытаться. Урод наверняка всегда носит оружие с собой. — Да ну... — неверяще мямлит Илья, устроившись рядом. Лёша бегло оглядывает его. Но вовремя замечает, что он смотрит вовсе не в экран. Куда-то ниже. На системный блок, спрятанный под столом. Лёша всматривается туда тоже, сразу натыкаясь глазами на флешку. — Кошмар! Лёша, подожди, не трогай ничего! Предупреждение успешно пролетело мимо ушей. Он прошерстил абсолютно всё, когда Илья выбежал за дверь: при каждой попытке поменять обои вылетала ошибка, и Лёша не мог ничего с ней поделать. На рабочем столе осталось только приватное приложение СВП — которое, к счастью, попросту нельзя было удалить — и этот ссаный файл, который не предвещал вообще ничего хорошего. Буквально через минуту тут уже стоял Саша, склонившись к компьютеру и пытаясь разглядеть в иконке ссаного файла какие-то неизведанные «подсказки». И ещё приговаривая, что добыча попалась сама, даже без наживок. Они с Ильёй бурно спорили о чём-то. Лёша же слушал их краем уха. Злился, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение чужому поведению. То, что он чего-то хочет, Лёша понял ещё с самого начала — но чего, Господи? Почему он добивается этого вот такими путями? Неужели нельзя было просто открыть, блять, свой сучий рот и объяснить повод этих придирок? Что ж Лёша сделал, чтобы заслужить к себе такое отношение? Да даже если то «очкастый», брошенное в поезде совершенно случайно, так этого урода задело, то оно всё равно никак не равно тому, сколько «А.» уже сделал в его сторону откровенного дерьма! Лёша нажил себе врага на славу, конечно. Он теперь просто был вынужден привыкать к огроменным «369» и чистейшему белому экрану, который заставлял его болезненно щуриться. Вынужден был слушать чужие догадки про то, что ублюдок — сектант, и явно пытается затянуть их друга куда-то. Но Лёше же не казалось смехотворной ложью только то, что «А.» просто сбежал из психушки. Он почему-то был твёрдо уверен в том, что в файле никакой не вирус — просто какая-то херня по типу огромной на весь экран надписи «Ты тупой еблан» или чего-то такого. Очкастый же не дурак, чтобы качать вирусы на собственную флешку, с которой он специально ходит у всех на глазах. И, к тому же, оставлять на ней свои отпечатки! Хотя кто его знает... По-моему, Лёша слишком завышает его умственные способности. — Здесь явно что-то важное. Но я боюсь, что если это не так, — Саша хмурится, задумчиво отбивая ритм пальцами по столу, — то оттуда просто выскочит какой-то скример. — Ну он же не настолько ребёнок, чтобы хранить на флешке скример и повсюду таскаться с ней? — нудит в ответ Илья. — Настолько, — впервые включается Лёша, заставляя обоих повернуться к нему, — давайте просто откроем и не будем мучаться. Я устал. Выслушивать все супер-детективные расследования Саши — пытка: лучше уж просто дать бедному компьютеру наконец умереть от возможного вируса и попросить у начальника новый. — Ты ж проснулся только, — улыбается Саша, — ладно. Но если там троллфейс или чьи-то стоны, я не виноват, — говорит и бегло жмёт мышкой два раза на ярлык. Первое, что бросается в глаза — маленький заголовок. Выделенная жирным шрифтом одна единственная фраза. «Не читай вслух» И Лёша, усмехнувшись, даже не вдумывается в последующий за ней текст, начиная нарочито громко его зачитывать: — Бог Неве... Компьютер в миг тухнет. Саша, выругавшись, пробует выключатель: ничего не меняется. Будто кто-то просто в моменте перегрыз провод, отвечающий в их комнате за электричество. Пробки выбило? Отремонтированное здание же... новое. Господи. А Лёша не успел прочитать и двух слов: лёгкое разочарование, подогретое каким-никаким интересом к этому треклятому файлу, кололо где-то далеко в груди. Он ведь даже толком и не понял, что произнёс — осмысливать весь этот бред, написанный «А.», Лёша, вообще-то, не собирался, просто делая очкастому ублюдку всё на зло. «Вселенная подаёт знаки, — смеётся он где-то в мыслях, — точно нужно просить у начальника новый компьютер» Саша подходит к двери, выглядывая наружу — его дальнейшее раздасованное «М-да» означало только то, что у всех остальных, в отличие от них, есть свет. В коридорах здания СВП горят лампы даже днём — и они не перестали гореть тогда, когда в триста шестьдесят девятой отрубилось электричество. Перебои, что тут поделать. В таких вылизанных зданиях всё равно должны быть какие-то помехи. Нет причин для волнения, в ближайшее время всё починят... Но Илья тут же начинает судорожно кому-то писать. Саша, ходя по комнате кругами, тоже о чём-то активно размышляет. Только у одного Лёши, кажется, не осталось никаких сил на то, чтобы нервничать. Всю свою тревожность он истратил вчера, — а сегодня, стоило ублюдку вытворить очередную херню, за которую стоило бы поволноваться... Лёша и поволновался. Ровно минуту. А потом просто отключился от мира. Даже сейчас его состояние нельзя было назвать полностью спокойным: осталась только мизерная тревога от того, что «А.» не в поле зрения. Бесит. Лёша моргает в потухший экран, смотря на себя в тёмное отражение. Пока вокруг него носятся Илья с Сашей, пытаясь как-то помочь. А ему хоть бы хны — он встаёт со стула и, не обращая внимания на них обоих, выходит за дверь, снова направляясь куда-то подальше отсюда. Может, заглянуть в триста шестьдесят восьмую: если «А.» снова куда-то смотался, то наверняка там будет потише. Будет поменьше суеты, поменьше напускных умных лиц. Одному — безусловно херово: и херово настолько, что в тишине он находиться попросту не может. Но с ними — хуже. С ними он чувствует себя лишним. Тем, кто лезет в их личные планы. В их личные планы, которые они собираются делать втроём. Илья, Саша и ебаный очкастый. Ну и какова вероятность, что они тоже в этом не замешаны? Какова вероятность, что ублюдок просто не подговорил их, и файл в компьютере — дело всей этой долбанной компании, которая общими усилиями пытается выбить его из колеи? Поэтому Лёша уходит. Лёша просто не может: наедине с Ильёй ещё было терпимо, потому что он, типа, проявлял себя так, будто действительно считал Лёшу чем-то большим, чем объектом для насмешек. Но когда в поле зрения появлялся Саша, и они спевались, потому что имеют, блять, на это право, — Лёша автоматически подставлял к ним третье лицо. И все эти три лица в его голове искажались жуткими усмешками. А потом — удары. И он, лёжа на земле, прикрывается руками от ботинков... Хватит. Лучше пойдёт поищет Цервелло. Может, она снова прохлаждается около кабинета начальника? Надо сходить и проверить. Он не сможет долго быть один. Если ублюдок всё-таки в комнате, то придётся не терять время зря, а как-то копать информацию. Побыть пай-мальчиком, что ли. Всё стерпеть и выйти из триста шестьдесят восьмой с полной головой новостей, шагая прямиком в кабинет начальника. Но так хочется спать... Лёша будто сейчас так и свалится. Всё-таки принять вчера антидепрессанты перед сном было лучшим решением — сейчас его не заботило абсолютно ничего. Кроме того, чтобы пойти и заснуть обратно. «А.» высосал из него все силы. Сделав шаг от триста девятой, Лёша машинально глядит в конец коридора: — а раньше и не замечал, что там табличка какая-то металлическая висит... «Технический этаж»? — куратор, стоящий там, очень учтиво втолковывает что-то незнакомому и, видимо, в чём-то провинившемуся участнику. До ушей долетают лишь обрывки фраз: «...запрещённая зона...», «...вы же понимаете, что это опасно...», — и виновник бегло кивает на каждую из них. Куратор же, не останавливаясь, активно жестикулирует и указывает на дверь с лентой, явно пытаясь держать вежливую улыбку. Мысленно желая им поскорее разобраться, Лёша заглядывает в приоткрытую дверь соседней комнаты. Блять, ну да, могло быть как-то по-другому? Он там, у подоконника. Стоит спиной: не услышал ни шаги, ни дверь, видимо. О. А думалось, что очкастый замечает всё. Но даже при таком хорошем раскладе нападать со спины Лёша не собирается — не крыса же, как некоторые. Он просто ступает за порог и громко захлопывает за собой дверь, — но потом, опомнившись, приоткрывает её. «А.», услышав грохот, дёргается и резко оборачивается через плечо. Его растерянное лицо выглядит очень забавно. — Che cazzo vuoi?... Лёша на это дёргает бровью. Ублюдок тут же исправляется: — А ты-то что здесь забыл? — улыбка в миг врастает в его лицо, заставляя Лёшу поморщиться, — Неужели бросил своих друзей одних разбираться? — Завались, а, — Лёша чешет затылок, думая, как бы побыстрее прогнать его отсюда. — да, бросил. Они считают очень важным копаться в вирусах. Мне это неинтересно. — Даже так? — он поворачивается к Лёше полностью, — Ну, я бы не сказал, что это вирус. И я ведь только тебе его поставил! Это... — смотрит куда-то сквозь, щурясь. — подарок был. Познавательный. — Круто. Я начал читать и нам вырубили свет. Поэтому как-нибудь потом. Губы в чужой улыбке дрогнули. «А.» замолк. Лёша же подумал, что разговор окончен, и прошёл к кровати: первый ярус был застелен так идеально, будто там с первого июня никто не спал. И если знать, насколько часто ублюдок здесь — сразу становится понятно, что он снова выбрал низ. Понимаемо. А впритык у стены, — очкастый будто всячески хотел спрятать её от чужих глаз, — красовалась та самая огроменная подушка, от которой Лёшу тут же передёрнуло. Раздаётся громкое, раздражённое цоканье: — Coglione, — «А.» закатывает глаза, — там ведь специально для таких тупоголовых, как ты, написано было «не читать вслух». Конечно, вам его вырубили! Это заставляет его сонливость немного понизиться. И как с этим человеком вообще возможно быть, блять, пай-мальчиком? — Чё? — после такого он уже готов был встать, несмотря на состояние, и выбить ему к чертям все зубы. Лёша бесконтрольно сжимает руки в кулаки: — Ты залез в мой комп, переставил мои обои, удалил мой файл, воткнул свою ебанную флешку и теперь говоришь, что я тупоголовый? Сколько эти выходки ещё будут продолжаться? Пока у тебя не пройдёт переходный возраст? — Ну-ну... — Я ещё должен следовать тому, что он пишет, ахуеть! — продолжает возмущаться, — Ещё чё тебе сделать? — А что ты успел прочитать? — обрывает все его недовольства одним вопросом. Затыкает, принуждая всё-таки начать что-то вспоминать. — Неужели прям сразу всё обрубили? — Я ничего не запомнил. — Врёшь, актёрище. Зачем тогда сюда притащился? — Да слышишь, актёрище, — Лёшу... не задело, но он это запомнит. — никакого интереса у меня к твоей писанине не было! Ни-ка-ко-го! «А.» самодовольно хмыкает: — Там уже самые первые словечки выдающиеся. Не мог ты так быстро их из головы выкинуть. — Ну и какие? — М-м... «Бог Невесомости — то, чего тебе стоит боя...» На первых же трёх буквах начало жечь глаза. Ответить ему Лёша ничего не смог. Не смог заткнуть, чтобы он прекратил вещать эту... эту дикость. Ублюдок остановился в своих россказнях сам, завидев чужое побледневшее лицо. — Что за реакция? Бр-р, — Лёша даже не глядя на него чувствует, как «А.» опять улыбается, — ты что, не веришь в бога? Он совсем не помнит, как встал. Как приблизился всего за пару шагов, яростно разглядывая чужое — и уже не такое самодовольное — лицо. И как потом размахнулся, вдарив в это самое лицо кулаком. Очки слетели, пару раз прокрутившись по полу, и закатились под стол. «А.», оправившись, тут же попытался дотронуться до пострадавшей щеки. Но, видимо, передумал: рука остановилась в паре сантиметров от лица. А Лёша словно очнулся только тогда, когда почувствовал на себе его глаза. Всё такие же безумные, только без стекла — и от этого ещё страшнее, потому что прикрывать свою ненависть ко всему живому в них оказалось уже нечем. Такие же — буравящие сквозь кожу невесомые дыры глаза, которые смотрели слишком... предупреждающе, что становилось не по себе. Без очков он выглядел чудовищнее. И Лёша, кажется, впервые увидел его настолько злым. Тьма тут же бьёт по глазам — наотмашь, будто кто-то втащил ему по лицу мокрым полотенцем. А по кулаку, который встретился с чужим лицом, в мгновенье проходится яркий разряд: раскалённые ножи уже снова в действии — вскрывают каждый палец по несколько раз, режут вдоль и поперек, оставляя целыми только кости. А затем опускают этот кулак, мокрый от крови и разодранный в клочья, в жерло огня, поджигая всю его изрезанную плоть: кожа вспыхивает моментально. Ноги подкашиваются. Всё вокруг расплывается — в том числе и ублюдок, всё не сводящий с Лёши взгляда. Да и звон в ушах не заставляет себя ждать: вместе с темнотой поглощает целиком, оставляя настрадавшимся глазам лишь секундные, еле видимые перерывы в виде застывшего на месте «А.», который пугал не меньше. Лёша руками пытается найти опору, понимая, что отсчёт пошёл на секунды, но не успевает — запах церковных свечей уже чувствуется где-то рядом. Его тело не выдерживает, падая на пол. И он тут же слышит где-то сверху тихое, но чётко перебивающее звон в ушах: — Cane, — усталый вздох, — так ещё и бешеный. Сколько ж эти выходки ещё будут продолжаться? Пока у тебя не пройдёт переходный возраст? Это было последнее, что Лёша услышал перед тем, как провалиться в очередной кошмар. Он чувствует, как двигается. Как медленно идёт куда-то. И эта ходьба настолько тяжело ему даётся, что он начинает думать, будто действительно получил какое-то ранение — не «сонное», не состоящее из сплошных галлюцинаций, а именно реальное. Ведь то, как «А.» смотрел на него после удара... Блять. Он там его спящего уже убил, что ли? Поэтому так больно? Лёша даже не понимает, откуда исходит эта боль. Рука всё ещё побаливает, конечно, но не так сильно, как что-то, что не даёт ему даже нормально подумать. Он пытается подвигаться самому: бесполезно — снова своим сном не управляет. Но совсем вскоре Лёша понимает, что болит всё тело. Преимущественно голова — будто его по затылку огрели чем-то тяжёлым. — Ладно, ты выиграл, я не могу больше... Это говорит он сам. Лёша во сне кому-то сдаётся, останавливаясь на месте — но это всё же лучше, чем продолжать себя мучить. Где он вообще? Темно и ни черта не видно. Сзади кто-то заботливо освещает ему путь фонариком, но это не помогает: они будто застряли в каком-то подземном коридоре. Впереди — узкий тёмный туннель, у которого не видно конца. По сторонам — Лёша на всю напрягает боковое зрение — что-то наподобие затвердевшей земли или бетона. И оно... немного сковывает: Лёша со своим спутником будто бродят в какой-то чёртовой трубе. Нормально развернуться — очень может быть, но свободно размахивать руками тут точно не выйдет. Места настолько мало, что, кажется, будто он даже слегка упирается головой в... потолок. Который тоже состоит из чего-то холодного — земли или бетона. Ну и сон, пиздец. — Ровно десять шагов, — знакомый насмешливый голос тут же бьёт по ушам, заставляя сердце забиться в тысячу раз быстрее. Звучит откуда-то сзади: оттуда же и светит фонарик. — Умница. Подобная саркастичная похвала от него не действует. Но здесь она чувствуется такой искренней, что... Лёша во сне слегка улыбается. И реальный сразу начинает мысленно орать на себя за это. — Давай уже, хватит выделываться, — чужие шаги приближаются: Лёша во сне нехотя оборачивается, рассматривая всё такого же весёлого «А.». Тот светит вперёд фонариком на телефоне, легко перебрасывая его в другую ладонь, и в пару движений равняется с Лёшей. Сразу же закидывает чужую руку себе за шею, аккуратно обхватывая запястье. А вторая ладонь, уже с фонариком, приземляется на талию, осторожно придерживая и её. В миг становится легче. Хотя казалось бы — несколько минут назад он ударил его в лицо кулаком за то, что тот произнёс запретное слово, смертельное табу, которое заглушило всё действие антидепрессантов в один миг. Лёша просто не мог поверить, что прочитал это слово сам. Он тогда совсем не вдумывался в смысл, лишь делал на зло, по приколу — а в итоге ударил того, кто это слово просто продублировал. Только из своих уст. Надо ли теперь, очнувшись от сна, вмазать в челюсть и себе? — Тебя точно не понести? — Себя понеси, — слова даются сложно, но Лёша даже во сне не забывает огрызаться, — нашёлся тут джентльмен. Тоже мне... В ответ — лишь тихий смешок. Ужасающе. Да блять, почему ему вообще снится подобное? Мозг хочет, чтобы он почувствовал вину? За то, что ублюдок всячески «заботится» о нём здесь, проявляет какую-никакую нежность, ведёт себя, как нормальный и здоровый человек? Но стоит Лёше очнуться — так сразу в ход на все его действия идут кулаки. Оскорбления, попытки задеть за живое, регулярные насмешки, сопровождающиеся самым ярким воспоминанием — ледяным ножом у горла. И безумными глазами, ненавидящими всё на своём пути. Но в этих снах, Боже... пиздец как выбешивает! Не хватает им только здесь и сейчас на мизинчиках, сука, в вечной дружбе поклясться! А Лёше уже пару раз снилось то, что он подружился со своими одноклассниками: и что в итоге? Все эти сны камнем разбиваются об реальность, где люди ненавидят его, и он также ненавидит их в ответ. Они ведь только и делают всё для того, чтобы к ним так относились, «А.» не исключение — этот человек тоже сотворил достаточно, чтобы Лёша принимал его за конченного мудака. Но что мозг пытается доказать, когда воспроизводит это? Сны — его наркоманская сказка, переваренный головой за день стресс, превращающийся в кошмары. И как это всё связано с тем, что «А.» относится к нему, как к принцессе-белоручке? Тоже, блять, стресс? Мозг пытается так успокоить его, сказать, что ублюдок на самом деле не горит желанием каждый раз при встрече вскрыть ему глотку? — Чуточку осталось. Надеюсь, Илья уже встречает нас с аптечкой, иначе я не знаю, что с тобой делать... — А я надеюсь, что его ещё нахер не пристрелили! И... нас... не пристрелят. Надеюсь, — собственный голос слышится настолько слабым, что Лёша уже начинает верить в теорию «огрели чем-то тяжёлым». — Говори поменьше. Что он хочет? Почему носит перчатки летом? Почему от прикосновений к нему Лёша проваливается в беспамятство? Почему именно огонь? Почему прыгнул в окно — почему потом прилетел именно к нему? Почему такой быстрый? Почему моментами отключает свою уверенность, причём, кажется, не по своей воле? Почему он... странный настолько, что становится интересно? Интересно посмотреть на него с других сторон. Не только с тех, где он выворачивает душу своими сумасшедшими глазами, прыгает в окна и остаётся жив. Ночью пробирается в комнату и закачивает ему файлы с «Богом Невесомости», понятия не имея, как Лёша относится к Богам. Попадает прямо в яблочко, в шрам, давно обросший мелкими рубцами — и они позорно расходятся на части каждый раз, стоит лишь упомянуть, намекнуть; расходятся и трещат по швам, превращая Лёшу в настоящего безумца. Оставляет записки, издевательски обращается как «золотце», заставляя глаз яростно дёргаться... Может и такие люди бывают с кем-то нежными? Лёша, честно говоря, не верил. Таким людям место в психушке — вот, во что он по-настоящему верил. Такие люди не должны находиться на свободе, в обществе, не должны контактировать с остальными и жить с ними бок о бок. Те, кто вредят другим людям — не являются людьми. Но Лёша сам... бьёт его, разукрашивает лицо и ненавидит... И только потому, что «А.» лишь этого и заслужил, блять! За все свои поступки нужно отвечать в любом случае! С каждым шагом туннель сужался, вынуждая обоих сгибаться чуть ли не в три погибели. А прошли они жестоко мало, — но Лёша уже начинал молить, чтобы побыстрее добраться хоть куда-то. С поддерживающей его рукой на талии шлось, конечно, намного легче, чем если бы он не предал свою жалкую гордость, но эта ладонь слишком сильно претила ему. Претила своим сучьим владельцем. Про которого ни одного положительного качества сказать нельзя — моментально нос прорастёт в размер его эго. А тут он весь такой белый и пушистый, помогает бедняжке-Лёше идти. Придерживает, — ещё и как-то фонариком светить из-за спины успевает — периодически перехватывает его, чтобы взяться поудобнее. Шагает чересчур медленно, пытаясь подстроиться под чужое состояние. И молчит. А Лёша слушает его размеренное дыхание и успокаивается. Слушает, чтобы не отрубиться и помочь себе хотя бы во сне, сознательно дойдя до пункта назначения. И пусть ублюдок только попробует понести его. Да и не сможет: весит-то дай Бог как пакетик с воздухом. Потолок стал намного ниже, стены почти полностью облепили их с двух сторон: Лёша едва не прижался к нему всей своей правой частью тела, чтобы хоть как-то продвигаться дальше вдвоём — сам-то идти он вряд ли сможет, а этот чёртов проход явно был рассчитан только на одного человека. Или на животное, Господи. Они что, реально в трубе? Или в пещере, блять? Угораздило же. — Наконец-то... — Лёша тяжело выдыхает, чувствуя, как слабость постепенно забирает у него все остатки сил и мыслей. Голова предупреждающе вещает: до потери сознания осталась пара десятков минут, если не меньше. Они натыкаются на конец туннеля. Дальше пути нет. Тупик. Пиздец. И чему Лёша во сне так радуется? «А.» не отвечает — лишь отпускает чужую талию с рукой, продвигаясь чуть вперёд и начиная... начиная стучать прямо в этот самый тупик. И Лёша попросту не верит своим глазам, когда снаружи, открывая им «дверь», показывается обеспокоенный Илья. А на его фоне, о, Боги, их ванная. Ванная чёртовой триста шестьдесят девятой: он узнаёт душевую кабину слева, раковину, над которой они сейчас стоят. Белую плитку вокруг и то, какой она стала поношенной. Так значит, они в том большом зеркале? Ого. Ну и отлично, наркоманская сказка, в своей реалистичности ты точно проиграла. Ублюдок вылезает, ловко спрыгивая на раковину и с неё на пол, пока Илья держит «дверь». Потом, отряхнувшись, «А.» сразу оборачивается к нему, протягивая ладонь в перчатке — Лёша же не задумывается ни на секунду: берёт её в свою, другой облокачиваясь на чужое плечо. И, чудом не сваливаясь лицом в пол, также выбирается следом, — оказываясь, блять, реально в их ванной. Очкастый аккуратно усаживает его около душевой, кладёт руки на плечи и поворачивает голову к Илье, уже отпустившему зеркало: — Как обстановка? — Саша там, с ними. Не знаю, насколько долго он сможет их удерживать, но тебе не помешало бы уже что-то придумать. — Замечательно, — видно, как он нервничает. Всё ещё держит руки на чужих плечах: тупо мацает их, щурясь куда-то в сторону, — оттуда, значит, я их выгнал, а они заявились сюда. Жаль... что я просто не могу зарубить их всех. — Тут не их рубить нужно, придурок, — Лёша хмуро смотрит на него, привлекая внимание. Это работает: хриплый голос тут же заставляет ублюдка перестать пялиться в пустоту. — нужно... рубить источник. Он же не по блютузу это делает? — Да лучше бы был блютуз, — цокает Илья, — его легче объяснить. — Если мы будем... просто тут сидеть, Сашу тоже зомбаком сделают. Он им нужен как минимум из-за нас, блять, — ругается Лёша, замечая, как сильно Илья напрягся. Укол вины сразу врезается в грудь. — слышишь? — обращается к «А.», еле задевая его ногой, — Ты не знаешь, как он ими управляет? — Если бы я знал, — он грустно улыбается, полностью усаживаясь на пол и всё-таки убирая руки с Лёшиных плеч. Облокачивается локтями на колени. — то он со своими псами давно бы в алтаре гнил. — Тоже верно, — сдаётся Лёша, поджимая губы, — тогда... сколько их там? — Около двадцати, — тихо откликается Илья. — Нам пиздец. — Пойти помочь ему, что ли... — снова Илья. Опирается на стену позади, закрывая лицо руками. — Я уже не могу. А если они его убьют? — Не убьют, — тут же успокаивает очкастый, — им запрещено убивать до ритуала. — ...Я просто без него не выдерживаю это всё. Ладно, он... сильный. Он справится. Лёша, ты как вообще? Голова твоя не радует что-то... — Замечательно. — Типа́ вырубили какой-то кувалдой по башке, — ублюдок, видимо, отвечает за него, после каждого «пункта» со смешком загибая пальцы. — потом перевезли в зеркало и усадили около алтаря, мол, провинился, новый ребёнок. И мне пришлось за ним прогуляться. — Прости уж, — Лёша посмеивается, — я не помню, но он... очень херово... ими правит, будет похуже блютуза... — тьма мигает в глазах, — так что... — Всё, умник, — «А.» не даёт договорить. И мягко, слабо проводит по чужой ноге пальцами, снова вызывая странное учащённое сердцебиение. — наслушались. Илья, одолжишь бинты? Перекись, хоть что-нибудь? Я даже голову его не смотрел. — Да, секунду... — тут же отвечает, быстрыми шагами уходя из ванной. «А.» же переводит глаза на него. И смотрит так расстроенно, что самому почему-то хочется разрыдаться. Он никак не может избавиться от мысли, что вся эта дичь происходит наяву — настолько всё реалистично и... настолько же бредово. Блять. Из их диалогов он вообще ничего не понял, да и не вслушивался особо — Лёша просто надеялся, что после пробуждения он этот сон начисто забудет. Потому что все действия ублюдка здесь странные. Он странно адекватный. И... нет, это слишком. Это непривычно, и Лёша больше не хочет смотреть на него с такой стороны. Верните его кто-нибудь наконец в реальность, он не хочет чувствовать от «А.» тепло и доброту, блять! — Ну, давай, — на выдохе говорит очкастый и придвигается ближе. Легко берёт его голову в руки, чуть отклоняя её к себе, — ...Да, cazzo, но могло быть и хуже. — А-а? — У-у, вселенная вызывает... — У меня там пол головы нет или что? — Нет, всё есть. — Ты издеваешься надо мной. — Вообще ни капли. — Блять... — Лёша во сне утыкается ему в плечо. За что реальный резко захотел вдарить ему хороший подзатыльник. — Когда ты уже просто... возьмёшь и убьёшь их всех, а? — Звучит заманчиво, но, — он продолжает копаться в его затылке, выискивая непонятно что. Понижает голос до полушёпота: — ты мне сам сказал, что рубить нужно не их... — Да потому что прав я, — таким же полушёпотом, только чуть агрессивнее, отвечает Лёша. Убирает голову с плеча и сталкивается с ублюдком взглядами. Близко до жути. Кажется, он видел очкастого на таком расстоянии только тогда, когда тот угрожал ему ножом. Но сейчас «А.» смотрит на него так, что в животе начинает воротить. — они работают, как... единый организм. Я ж виделся с ними... хуеву тучу раз... — медленно моргает, так и расплавляясь от чужих холодных перчаток на затылке. — Все... одинаковые. Он точно какими-то... нейронными связями... — Всё, всё, неугомонный. Я понял. Хватит себя мучить. — Нет, ты помолчи... А... Илья что-то долго. Ублюдок тут же оживляется. — Погоди, — перчатки исчезают с головы. «А.» отходит к приоткрытой двери ванной, заглядывая в комнату. И Лёша моргает дважды. Кровать. Его кровать. Он снова здесь? А почему, в прошлый раз же было два сна? Ну, чёрт, на самом интересном... Ладно... Пока тьма постепенно сходит с глаз, он слышит рядом с собой тихие голоса: — Он настолько потерял рассудок? — посмеивается Саша, — Не верю, что он просто пришёл и втащил тебе. Лёша не подаёт признаков того, что проснулся. — Всё так и было! — наигранно возмущается «А.». Его голос слышится ближе всех: он, кажись, тусуется рядом, прямо у кровати. Что будет, если Лёша со всей дури пнёт его прямо сейчас? — И почему он без сознания тогда? — скептически вопрошает Илья. Он стоит дальше всех. — Там же только ты был. Хороший вопрос задал, Илья, хороший! И тон отличный, да, мочи его! Давай, тупой ублюдок, раскрой же наконец всю свою подноготную... — А это ты у него спроси! Во все надежды с размаху влетает топор. Не то чтобы Лёша ожидал от «А.» подробное и логичное объяснение, но, блять! Ладно, это было на него похоже. Долбанное скрытное чмо. Но Лёша всё равно обязательно выяснит. — Алексей же так старательно пытается сделать вид, что спит... И вот после этого уже стоит начать беспокоиться. Голос приближается с каждым сказанным словом. Его тон настолько походит на шута, что так и хочется вновь вмазать прямо по этой мерзкой улыбке — Лёша не сомневается, что она во всю красуется на нём сейчас. И он без всяких сомнений делает это: резко открывает глаза, задирает ногу и целится ей в чужой пах, — до улыбки не дотянется — всей душой надеясь на удачу. Но, увы, именно в этот момент она почему-то решила обойти его стороной — как и «А.», увернувшийся от летящей в него стопы прежде, чем Лёша вообще успел что-то понять. Ублюдок упрыгивает куда-то к окну — чёртов ясновидящий — поднимая руки вверх. Капитулирует. И тут же смеётся в голос, смотря на хмурого Лёшу, который садится на постель с жутко недовольным лицом. Он нервно потирает затылок, понимая, что сейчас будет. А ублюдок даже не собирается помогать — ему лишь в счастье поглядеть на это представление. — Лёша, ну хватит от нас прятаться! Почему ты ушёл? Что случилось? — возмущённо вопрошает Илья. Будь Лёша на его месте, тоже пришёл бы в ярость, — но сейчас не до этого. Он, игнорируя, смотрит только на ублюдка. Так, будто готов прямо сейчас его придушить — и этого действительно хочется. Ну, а чего он просто стоит тут и издевается, молча наблюдая за тем, как Лёшу допрашивают? Пусть объясняется сам! Лёша тут чёрт знает сколько без сознания пролежал, бедный и несчастный, а до него ещё и докапываются! Он ничего не сделал!... Почти. Блять. Ударил же. И себя вроде тоже надо... — Я не прячусь! — протестует Лёша, — Просто херово было, вышел прогуляться, а там... этот. — Пф-ф, — «А.» не заставляет себя ждать, — тебе было плохо, и ты решил отыграться на мне? — Да ты меня там нахуй и вырубил! Очкастый снова смеётся. — Вам бы разобраться друг с другом для начала, — он наконец опускает капитулирующие руки вниз, облокачиваясь локтями на подоконник. Если кактус свалится по его вине, Лёша снесёт этому уроду лицо ещё раз! — а то я как... виновник торжества. Может, если вы помиритесь, эта псина перестанет кидаться на меня? — Кто ещё тут псина?! — Ты и есть псина, Алексей! Лёша уже на грани встать и подраться с ним снова. А ещё Лёша вроде боится боли. Вроде избегает все насильственные пути, если конфликт можно решить простыми словами. И боится, кстати, вроде до обмороков, до вечной тревожности, которая оставляет в покое только по праздникам: а праздники эти, в его «счастливом календаре», засчитываются только тогда, когда «А.» где-то поблизости — и это то самое ублюдское ощущение, которое он не может объяснить словами. Тревога из-за отсутствия ублюдка в поле зрения кардинально отличается от той, которая бродит с Лёшей всю жизнь. Его тревога — это боль, это кровь и Бог, это церковь, это таблетки, боязнь, что их может кто-то найти. Это травля, это вечный анализ окружающих, это... вся его жизнь. Но Лёша с первой встречи с ним чувствует какую-то другую тревогу. Ту, что не обусловлена вечным страхом за свою жизнь, а... блять, чем она вообще обусловлена? Вот именно, что ничем! В этом и подвох: Лёша не знает, откуда она идёт и какого чёрта. Просто чувствует её и всё. Но стоит «А.» показаться на глаза — и эта тревога тут же исчезает, иногда застилая спокойствием и обычную. Нет, это тревога не за него, — Лёше абсолютно плевать — это, кажется, тревога за себя, потому что «А.» рядом нет. Абсурд. — Тогда, виновник торжества, — Лёша звучит слишком раздражённо, — давай-ка ты перестанешь вести себя, как последнее чмо, и оставишь нас всех в покое. Чем очкастый так сильно вынуждает его всё время хотеть размахивать кулаками? Лёша же не псих. Он вполне может держать себя в руках, не лезть в драки без разбора, как делал это раньше в школе — что изменилось теперь? Страх боли не ушёл, он всё ещё с ним, но тогда почему с «А.» это... не работает? — Я уже почти смирился, что мне угрожали ебанным оружием, и никто ничего с этим не сделал! Да и остальное... Почему ты делаешь всё мне на зло?! — Может, охрану вызвать? — шепчет Илья Саше, но тот лишь отмахивается, с интересом наблюдая за происходящим. — А что остальное? Я кроме этого ничего и не сделал. — Соврал про охранников, блять! Про то, что они нашли мои... — О-о, ну, да, Алексей, припоминаю! Я просто хотел тебя вывести тогда! Ублюдок снова не даёт ему договорить. Перебивает своими бессмысленными «ну-у-у» на самом главном. А ведь Лёша почти добил его. — Давай, включайся. Неужели ты настолько тупоголовый? И почему-то это его «Давай, включайся» Лёшу резко отрезвило. Он же чуть не сказал. Сука. «А.» заткнул его именно в тот момент, когда Лёша чуть не сказал про таблетки. Про то самое слово, после которого расспросы бы не закончились, а наоборот — начали бы возрастать в геометрической прогрессии, задавая ему клеймо «больной». И Лёша уверен, что Илья точно сразу бы завёлся, пытаясь его поддержать. А ему не нужна, блять, поддержка. И жалость тоже. Он не больной, не психически нездоровый. Он нормальный. Просто антидепрессанты — необходимость, один из способов научиться жить с травмами. Но Лёша придаёт этому слишком большое значение: для него эти несчастные таблетки — признак наличия болезни. Но она же действительно есть. А Лёша всеми силами пытается её отрицать. — Ладно, — выдыхает, пытаясь держаться. Это звучит ужасно, но он его, типа, спас сейчас. Пиздец. — ладно, хорошо, урод... Ублюдок мог «спасти» его только если... понял, насколько для Лёши невыносимо говорить о своих таблетках. А этот проницательный урод наверняка понял. И теперь, когда Илья с Сашей уйдут, он сразу начнёт с угроз и шантажа. — Ого, — внедряется Саша, — а чё за охранники? Лёша, кажется, сейчас умрёт. — Я же говорил тебе, — пинает его в бок Илья, — тут... недоразумение вышло. Снова. — Да, недоразумение, — поддакивает очкастый. В его голос резко проползают привычные нотки ледяного безразличия. Какого-то сухого холода, обычно направленного только на одного человека здесь. — можешь не париться. Лёша хорошо ощущает, как по спине ползут мурашки необъяснимого страха. — И следопыты из вас никудышные, я бы сказал. — А? — Саша медленно моргает. — Бред, не слушай, — по-доброму усмехается «А.», отмахиваясь. — Так. Всё! — Илья ударяет рукой по столу, — Выйдите вон, дайте мне с ним поговорить нормально!

@@.@

Лёша снова ничего не добился. Он стоит у зеркала, разглядывая отражение. И видит на своём месте лишь жалкого неудачника. Он хочет, чтобы его воспринимали всерьёз, хочет сохранить нормальные взаимоотношения с Ильёй и Сашей. Хочет избавиться от «А.», хочет, чтобы он наконец отстал от него. Своими выходками этот человек не делает... ничего серьёзного, но это отражается на Лёше эмоционально. На нём всегда какие-то мелочи отражаются эмоционально. Учитель наорал за невыполненную домашку: Лёша весь день ходит с кислой миной. Какой-то пацан из класса отобрал у него портфель, выкинув в окно, и злобно улыбнулся ему полубеззубым ртом: Лёша уже хочет полететь за этим портфелем с этажа так девятого. Мать в очередной раз напомнила, что Бог — самое важное звено в их жизни, заставив его встать на колени перед иконой: и Лёша уже пытается правильно сложить руки в молитве, но у него не получается — дрожат. Дрожали всегда, стоило ему лишь взглянуть на иконы. Но Лёша не сжимал кулаки, пытаясь унять тремор — они всегда означали для него только начало драки. А он не собирался драться с иконами. Эти старые картины пугали его не меньше, чем мать, которая могла смотреть на них неотрывно — она была зависима. Зависима от их каких-то магических решений, от их снисходительности к её грехам. И была зависима настолько, что пыталась привить эту зависимость и Лёше — но из-за чрезмерного упорства у неё не вышло. Зато вышло сделать так, что Лёша стал существовать в состоянии вечной, не прекращающейся проверки себя и своих мыслей. Он всю жизнь — до переезда; но иногда накрывало и после тоже — был убеждён в том, что мать умеет их читать, поэтому не смел даже думать о Боге. Не мог: как только в голове всплывали воспоминания из той церкви, он просто начинал говорить сам с собой. Ни о чём. И — выдуманные сознанием взгляды святых людей с икон, будто направленных прямо на него; свечи, растопленный воск которых часто обжигал его детские запястья; высокие потолки, на которые, если сильно засмотреться, то может закружиться голова, — всё это сходило с него постепенно, стоило Лёше начать говорить. Стоило в тупую начать играть какую-то роль из давно забытого всеми спектакля, выкладываясь на всю. Он боялся разгневать Бога даже малейшим своим сомнением, — хотя никогда не верил в него. Ведь за них следует наказание: Ад — место тьмы с плачем и скрежетанием зубов. Место, где соженные с земли души грешников будут мучиться день и ночь во веки веков, где властвует вечная кара и вечные страдания. За каждый грех — пытка, боль, которая будет продолжаться всегда, на протяжении всей жизни после смерти. Вечно. Ужасающее слово. Его запугали этим Адом так, что Лёша развил в себе постоянную привычку разговаривать о чём-то. Неважно, с кем или с чем — даже настольная лампа стала слушателем, в который он выливал половину своих попыток на время забыть о религии. Забыть, чтобы не думать, чтобы не думать плохо, чтобы не было больно, чтобы не попасть в Ад, чтобы не сгореть — а запах гари всегда напоминал о свечах. Будто только и желающих оставить ему шрамы из ожогов. Однако мозг адаптировался. Лёша рассказывал лампе что-то незамысловатое, но в какой-то момент просто переставал слышать себя. Но он говорил! Говорил, не останавливаясь! Рот шевелился сам, выдавливая слова... много, слишком много слов, которые не собирались останавливаться даже с началом припадка воспоминаний, возвращавшихся в его голову обратно. Они врезались в череп громким «Бог», — и церковь сразу во всех красках выстраивалась прямо перед его глазами. Прямо в его голове. И снова огромный потолок, снова повсюду заколоченные в стекло иконы, снова звучащие из каждого угла высокие голоса чтецов, — снова видение Ада и то, как сильно он ненавидит Бога. Как сильно ненавидит ту зависимость, которую ему, заталкивая в горло, — словно те конфеты — хотели передать. ...А зеркало всё хмуро смотрело в ответ. И Лёша вспомнил о сне, где был там — внутри. Вдруг захотелось рассмеяться: давно ему не снилась такая бредятина. Реалистичности его снов мог бы позавидовать любой, но именно сегодня мозг явно перестрессовал настолько, что показал Лёше такую странную сказку. И чисто из прикола он поддевает правую часть зеркала пальцами, улыбаясь. Шуточно думает, что, возможно, сейчас обнаружит там самый настоящий тайный проход. Зеркало двигается. Лёша смотрит наверх — а раньше и не замечал, что оно было приколочено лишь одним гвоздём сверху: все остальные места на раме были свободны, позволяя зеркалу вращаться из стороны в сторону. Лёша возвращается к своему отражению, двигая дальше — и шутливость резко спадает, стоит раме открыть ту часть ванной, где белой плитки нет: глазам показывается лишь голая бетонная стена. Ну и здание, ага. Сначала зеркало, значит, повесили, а потом уже и плитку класть можно? Да кого тут вообще брали в ремонтников... Но по-настоящему становится не по себе только тогда, когда заканчивается даже бетонная стена. И Лёша видит просто пустоту. Маленький кусок абсолютной, непроглядной тьмы, который не похож ни на один материал строительства стен, который он знает. Лёша хочет потрогать: может, это тот самый знаменитый вантаблэк? Или какая-то просто... чёрная строительная сажа? Но стоит ему протянуть к этому бедствию пальцы, как они нащупывают лишь пустоту. Дальше — и пальцы всё глубже оказываются в тьме, будто там действительно ничего нет. Ещё дальше — и почти вся его ладонь витает в пустом пространстве: Лёша бездумно дёргает ей из стороны в сторону, пытаясь наткнуться хоть на что-нибудь. Но всё без толку.