Круги Невесомости

Он еле пережил эти две недели. Сколько бы не искал Цервелло, — та так и не попалась больше ему на глаза. Но уже середина июня, — и сегодня они все должны показывать свои заполненные профили с этими идиотскими «Три факта обо мне, которые никто не знает» в них. И Лёша совсем не ожидал, что его выдуманные рассказы про жизнь вообще будут кому-то интересны. Начальник за всё это время выступил на сцене аж дважды. Лёша чувствовал себя чуть ли не его собственным сыном, когда случайно улавливал на себе чужой одобрительный взгляд: сразу мозг обволакивало ощущение, что он особенный, — и оно, честно говоря, очень подбадривало. «Вы пришли сюда, потому что хотите большего, чем работа или простая жизнь по накатанной. Так скажите честно — разве тот мир, откуда вы приехали, давал вам что-то по-настоящему важное?» У начальника был невероятный дар — успокаивать толпу в мгновение. Вот когда кураторы лениво объясняли суть задания и что вообще там надо делать, то люди СВП слушали их дай Бог одним ухом, — Лёша думал, что это полная безответственность, хотя сам часто засыпал на собраниях, — но начальник... как только он выходил на сцену, зал тут же озаряла гробовая тишина. Лёша долго не мог понять, как у него это выходит — он не повышал голос, говоря в микрофон совершенно спокойно и буднично; не хлопал в ладоши, требуя внимания — оно всё и так полностью принадлежало ему. Но стоит отдать начальнику должное: он действительно говорил правильные вещи. Поэтому, наверное, его все и слушали. За исключением Лёши. Потому что иногда чужие слова закрадывались слишком глубоко, чтобы воспринимать их как обыкновенную бодрящую речь. «В целом, СВП, мои дорогие друзья, — это проект по поиску человека. Того единственного на всём белом свете человека, с которым вам предстоит прожить всю жизнь — самого себя. Боитесь ли вы оставаться наедине с собой? Боитесь ли тишины? Если да, то почему же?» Начальник тогда специально сделал паузу, чтобы вопрос засел в головах. «Абсолютно каждый из нас носит внутри тяжёлый груз. Там только чужие ожидания, прошлые обиды и страхи, сомнения и вина. Мы все тащим это годами, даже не замечая, как сгибаемся под его тяжестью. Но стоит только представить, как вы сбрасываете с себя этот груз и выпрямляете спину — то мир вокруг сразу становится чистым пространством. Готовым принять вас такими, какие вы есть» Он обвёл взглядом зал, и Лёша был готов поклясться, что только на нём чужие глаза остановились дольше положенного. «Нас учили бояться пустоты. Пустые разговоры, пустая душа, пустота в сердце — всегда с негативом. — зал закивал, начал пешёптываться, но начальник следующими словами остановил живые размышления: — А я считаю, что пустота не враждебна. Она просто ждёт, когда вы перестанете насильно заполнять её. И только тогда, в этой тишине, вы услышите себя настоящего»

@@.@

Да придумал он эти факты, придумал. И на видео, Господи, записал: им всем даже выделили специальные кабинеты — где-то на четвёртом этаже, там меньше всего жилых комнат; переться Лёша туда даже в мыслях не собирался — с одинаково вылизанным, потрясающим задним фоном. Но Лёша предпочёл окно в своём номере и стоящий рядом на подоконнике кактус, ставя персонально выданный ему штатив прямо перед ними. В комнате было намного больше души, чем во всех тех кабинетах: да и тем более, туда была занята огромная очередь — а покривляться на камеру можно и здесь, никуда не выходя. Ну, качество оборудования... отличалось, конечно, — кучу ламп ему в номер завозить никто не обещал. Но Лёша посчитал, что это не так уж и важно. Он ведь всё равно выполнил все условия. И хотя его первая визитка и не была самой лучшей, — по качеству уж точно — но начальник своё слово сдержал: она стрельнула не хуже, чем у других. Даже, возможно, лучше — он не следил за остальными участниками, а стоило бы, но... Лёша, благодаря начальнику, чувствовал себя нереально блатным. Думал, мол, ему всё это не надо: единственное ведь, что от него требуется — наблюдать за очкастым выродком. Который, кстати, за эти две недели ни разу не попался ему на глаза. Он фактически исчез — и это пиздец как раздражало. Лёша довольно-таки часто заходил в триста шестьдесят восьмую — а ведь поклялся же... — с одним лишь оправданием: «Просто узнать, как дела у Ильи», но на деле хотел увидеть там совсем другого человека. И нет, увидеть его он хотел вообще не из-за того, что скучал, там, или что-то подобное — упаси, блять, Господь — просто начальник не может принимать отчёты, состоящие из одного неловкого молчания. Нужно было что-то говорить, что-то сообщать, но нечего: ублюдок будто по щелчку пальцев пропал со всех радаров. «Не видать мне никакого гонорара» Хотя каждый раз до того странного разговора «А.» делал, кажется, всё, чтобы именно попасться Лёше на глаза и сотворить какую-то дичь. Тот день — последний, когда ублюдок был где-то здесь, — Лёша помнит очень смутно. Но точно знает, что Илья тогда остался с ним один, прогнав куда-то Сашу с очкастым. И они вроде даже говорили о чём-то. Но Лёша скорее открывал рот автоматически, не отдавая себе отчёт в этом. Потом, где-то под вечер, пришли организаторы: починили им свет. Оправдались как-то ещё... неполадками в перенапряжении. Лёша не поверил. Так, короче! Ну и где «А.» теперь? Сколько бы Лёша украдкой не спрашивал — ни Илья, ни Саша не видели ублюдка с тех самых пор. Он снова сиганул в окно, только на этот раз неудачно? Поугрожал ножом какому-то бугаю, набравшись опыта, и его просто забили до смерти? Хотелось бы посмотреть на это. Но... мизерная тревога от отсутствия «А.» не увеличивалась, но и не собиралась с Лёшей прощаться, напоминая о себе чуть ли не каждую секунду его блядского существования. Даже анализируя всё вокруг, он так и не смог понять, откуда она взялась. Эта сволочь будто исходила не из его потрёпанных нервов вовсе, как самая обычная — а из какого-то другого, неизведанного им места, которое Лёша никак не мог в себе отыскать. Или нащупать, блять, без понятия! В скитаниях между кабинетом начальника, — он практически каждые сутки отчитывался о пропаже очкастого и всё время жутко нервничал, переступая порог этого стрёмного дворца и боясь сказать вновь, что «А.» не появился и сегодня тоже: какого вообще чёрта он должен объясняться за этого выродка? — и между преследующих его повсюду «Я схожу с ума» Лёша все дни выбирал первое. Выбирал постоянно говорить снаружи, чтобы заткнуть себя изнутри. Выбирал слушать догадки начальника, его даже раздражённую чужой пропажей иногда речь и искреннее беспокойство за ублюдка, которое выбешивало каждый чёртов раз. Тот уже хотел вызывать поисковую бригаду, но Лёша его уверил, что у «А.» просто такой характер — и он бы ни за что не посмел покинуть СВП снова. Зачем тогда приехал сюда, раз слился на первой же неделе? И начальник, вроде бы, подуспокоился: однако всё равно продолжал звать его к себе ежедневно для того, чтобы «поболтать». Но с каждым неудачным Лёшиным визитом его взгляд становился всё мутнее. А сам Лёша же был не против говорить. С начальником. С кактусом, с подушкой, с окном, да даже с той чёртовой флешкой, которую почему-то так и не осилил вытащить — с чем и кем угодно. Он не хотел слышать отголоски чего-то нездорового в своей голове, через силу запивая их очередной таблеткой, и это, казалось бы, помогало... иногда. Но большинство из всех дней Лёша хотел просто прострелить себе мозги, чтобы не вспоминать о зеркале. И, к сожалению, он не сможет поболтать об этом с начальником. Спросить «А что это у вас там за проходик такой?» ощущалось, как бред с моментальным увольнением. Но ему всё ещё нужен гонорар, победа, оплата за общежитие и возможность после лета не работать хотя бы месяца четыре. А если он вякнет хоть что-то про эту... недоработку ремонта... то вряд ли вообще останется с деньгами. Либо начальник как обычно улыбчиво отмолчится. Либо выдвинет ему целую лекцию из жалоб о том, как задрался с этим тупым ремонтом, но в здании всё равно ему на зло остались какие-то косяки. В общем, вариантов куча, но Лёша не хотел рисковать. Деньги ему важнее, чем мысли о собственном сумасшествии, — к ним он хотя бы привык, нежели к деньгам — поэтому он очень много размышлял о том, с кем всё-таки сможет это обсудить. Кто сможет понять, что это никакая не шутка? Что Лёша не врёт — это, сука, действительно неоспоримый факт, который существует в его комнате и который он может показать? То, что это простая ошибка ремонтёров Лёша отмёл сразу же. Не может быть ошибка настолько громадной. И если... судить по сну, — он, кстати, всё ещё отрицает их возможную правдивость, но чуть что сразу прибегает к ним — то проход был не такой уж и короткий: Лёша с «А.» прошли метров семь после того, как он попал в сон. И неизвестно, сколько они прошли до этого. Семь метров после зеркала, блять. Триста шестьдесят девятая комната — последняя, и после её стен здание должно просто оборваться. И куда ведёт этот проход — чёрт его знает. Возможно, кстати, о зеркале стоило рассказать этим двоим. Они бы, наверное, снова начали играть в следопытов — но от этого был бы хоть какой-то прок. Какое-то расследование. Может они вообще сунулись бы в этот самый проход, зовя и его с собой. А ему тоже интересно, — Лёша не понимает, какого чёрта происходит с этим треклятым местом. Но в один из дней он поймал себя на мысли, что всё-таки не сможет им рассказать. Они точно посчитают его сумасшедшим, больным, и скажут «Ну, пустота и пустота, хер с ней», — а ему нужно дать ей объяснение. Иначе Лёша изнутри себя сожрёт. Он ведь думал, что его жизнь перевернулась с ног на голову ещё в поезде — словно тот вроде бы идиотский прокол машиниста стал началом чего-то ужасного, чего-то, предвещающего ему весь этот бесконечный кошмар. Но нет: окончательный раскол его сознания произошёл только вот-вот, практически на днях — тогда, когда Лёша просунул руку в пустоту за зеркалом и понял, что та супер-нереалистичная наркоманская сказка хотела ему что-то передать. Возможно то, что он пьёт не антидепрессанты, а ебанные галлюциногены, которые заставляют его сознание всякий раз шизофренически извиваться. Чувствовать запахи, протягивать руки в проходы за зеркалами, видеть постоянно какую-то неземную дрянь... Прям как те сны. Он наотрез отказывался воспринимать их как что-то правдивое — с «А.» у них просто не может быть таких взаимоотношений, какими они были там. Блять. Даже думать об этом противно. Сразу после того сна у него не было времени поразмышлять — он занялся этим только тогда, когда остался один. И чуть не разгромил комнату к чертям собачьим. Слишком нежный, слишком заботливый, слишком аккуратный и переживающий. И слишком отличающийся от того человека, с которым Лёша познакомился в поезде. А о своей реакции на его действия он вообще молчит: то ускоренное сердцебиение, вызванное отнюдь не страхом, вводило в ступор не хуже «Умница» и тех рук на раненном затылке, которые ледяными перчатками бережно перебирали ему волосы. Хотелось назвать его притворным там. Но Лёша знает, что ублюдку попросту незачем притворяться: он такой, какой есть — псих с ножами. Да и эти наигранные «Запугиваю?» Лёша щёлкал сразу же. Очкастый при нём вообще не умел изображать невинность. Поэтому те действия во сне — никакое не притворство. Всё катится куда-то не туда. Фантомную боль Лёша ещё мог оправдать стрессом и школьными флэшбеками, но, блять? Сон? Кроме проклятия у него больше нет догадок. А если вспомнить, куда надо идти, чтобы это самое проклятие снять... Да даже об этой боли он перестал жаловаться: кажись, начал привыкать. Фантомные раскалённые ножи, моментами водящие по пальцам, всё ещё беспокоили, но он успел к ним привыкнуть. Почти не ощущать их, моментами — игнорировать. Они жутко напоминали ему об «А.», который, блять, исчез, и потому злили ещё сильнее. Но есть и плюсы: Лёша из-за этого начал не так сильно страшиться боли, как раньше. Она снова стала частью его рутины, снова заселилась в жизнь, будто очень дальняя, забытая всеми родственница. Но теперь не с теми намерениями, какие она преследовала тогда — он сам пришёл сюда в прошлом её обличии, разукрашивая лица уродским белобрысым обидчикам.

@@.@

Он даже себе не представлял, что здесь ему будет настолько невыносимо. Самое тяжёлое, что Лёша думал, — это вечное копание в бумажках, план для победы, там, набор аудитории и... заведение новых знакомств. И с последним он чудовищно прогадал. Новые знакомства — они есть, безусловно, но какой прок от них он хотел получить? Не быть одному, найти свою компанию и жить с ней припеваючи все эти три месяца, пока не кончится контракт. Что он получил? Неприязнь, — и причём не от них, а к ним — и одновременно с ней жгучее желание наконец выговориться, объяснить, что он ни в чём их не винит. Но бурлящее внутри недоверие плевало на Лёшу и его желания, делая всё по-своему. Его причина злиться в тот день на самом-то деле была дурацкой. Или нет. Или вовсе не дурацкой, и они действительно заслужили всё то, что Лёша к ним ощущает. Не защитили его от «А.», хотя всё видели — но конкретно в этом случае обида полностью сошла уже давно: Лёша бы на их месте поступил точно также. Эти люди ради него даже флешку эту ссаную у очкастого подсмотрели, чтобы найти компромат. А Лёша всё ещё питает себя изнутри этим недоверием. Всё ещё тусуется с ними, игнорируя то, как иногда хочется просто плюнуть в пол и уйти, громко хлопнув дверью. Как вместо тёплых, улыбающихся ему лиц и беззлобных шуток про то, насколько он стал кислым после исчезновения «А.», Лёша видел лишь насмешку. Лишь скрытую за приторными улыбками травлю, которая потом выльется в настоящую — физическую. Как же он боялся. Боялся, что ничего не понимает, не замечает, как они уже давным-давно сдружились с «А.», объединившись втроём против Лёши в целую коалицию. И теперь планируют напасть на него, когда он ослабит бдительность. Задавят, изобьют и тоже заснимут на камеру его беспомощность, — а очкастый расскажет им про таблетки, про Бога и заставит их не обращать внимания на чужие мольбы объясниться. Вот так Лёша думал. Думал так, пока Илья вёл его каждый день пешком до столовой, зная, что он до сих пор не выучил, где она находится — вёл и периодически глядел на него, как на самое настоящее олицетворение грёбаной жалости. Думал так, пока они приглашали его задержаться в триста шестьдесят восьмой — посидеть, поболтать о всяком, помочь с просмотрами. Ведь всё равно «А.» тут нет, нечего ж бояться... Боже, когда-нибудь он всё равно поговорит с ними об этом. Или только с Ильёй, а тот сам как-то с Сашей разберётся — ему же лучше. Этот человек, в свою очередь, тоже оставался для Лёши загадкой. Сам он странный, и юмор у него странный, и поведение... В общем, только Илье с ним и тусоваться. Саша вроде и бывает серьёзным, когда дело доходит до работы, но в остальном — такой же псих. Только с ублюдком ему не тягаться: тот хотя бы не будит своих друзей словом «карбонара». Не стучит со всей дури в их дверь каждое утро, если понимает, что ему просто не хотят открывать. А Илья ведь советовал беруши... И Лёша где-то неделю назад вспылил из-за всего этого, ляпнув что-то типа: «Да почему ты там оставаться спать не можешь? Спите вместе, и он не будет сюда наяривать! Очкастого же всё равно нет!», чем вогнал Илью в краску сразу же. А Саша оценил шутку: утирал слёзы смеха, довольно мощно хлопая Лёшу по плечу, — тот начал его шарахаться. Даже сейчас — он сидит напротив них за столом, и Саша вдруг тянется к нему за салфетками. Лёша вздрагивает, чудом не роняя вилку из рук, и тут же деревенеет: всеми силами пытается сделать вид, что ничего не было — но Илья уже подозрительно хмурится в его сторону. А Лёша, молясь, чтобы глаз не начал дёргаться, продолжает молча есть. И глаз действительно цепляется за что-то другое. Блядство. Он прогляделся в толпе секундным бликом света. И так быстро скрылся среди массовки, что Лёша смог уловить лишь мелькнувшие искрой белые кудри, которые исчезли так же незаметно, как и появились: вот уже это заставило его всё-таки выронить вилку. Он подорвался со скамьи, бахнув руками по столу, — чем не на шутку напугал даже Сашу, — развернулся в сторону, где глаза в конце концов заметили этого сучьего выродка, и отключил нахер своё здравое мышление. Но из режима «найду — убью» внезапно вырывает голос Ильи: — Куда собрался?! — чуть ли не орёт во всю глотку он, пытаясь перекричать толпу. Хватает за рукав. О, но для того, чтобы успокоиться, этого недостаточно. К сожалению, Лёша в курсе, насколько «А.» быстр. — Сейчас приду, — он рывком выдёргивает руку, на что получает уже два презрительных взгляда. И тут же начинает рваться вперёд. Лёша хотел поговорить с ним. О зеркале. И сколько эта мысль мелькала у него в голове, столько же Лёша и считал, что окончательно потерял рассудок. Это ведь даже звучит дико — поговорить с ним. Поговорить с ним по собственному желанию. Попытаться забыть ощущение ножа на шее и выяснить, знает ли «А.» что-то о проходе. Поговорить с ним. Попробовать поверить в то, что у этого засранца присутствует хотя бы капля чёртовой человечности, чтобы выслушать его. Поговорить с ним. И не думать каждую секунду о том, где «А.» может прятать оружие. Использовать всё своё терпение, чтобы не втащить ублюдку сразу после того, как он откроет рот, и объяснить... ситуацию. Иначе Лёша сам в скором времени полезет туда — а если судить по сну, то ничем хорошим это не закончится. Он расталкивает людей, тут же неискренне извиняется перед кем-то из них, продвигаясь всё дальше в толпу и параллельно пытаясь найти в ней знакомый белый — но всё тщетно. Лёша не удивится, если «А.» уже в триста шестьдесят восьмой дрыхнет, и причём без использования лифтов. Или мозг сыграл с ним злую шутку, и всё это в итоге Лёше просто показалось. Быстро оглядывается по сторонам, мотаясь по столовой, словно ужаленный. Кураторы, следящие за порядком, смотрели на него, как на идиота. Но пока не пытались останавливать — это и сыграло ему на руку, чтобы мигом сбежать с их глаз подальше. На Лёшу никто особо внимания не обращает — люди только хмыкают на беглые извинения, нехотя расходясь в стороны. И он проталкивается дальше, уже выходя из зоны столовой: Лёша водит глазами по полупустым белым коридорам и понимает, что потерял его. Оглядывает показывающие что-то одинаковое телевизоры на стенах. Задыхающимся голосом здоровается с удивлёнными кураторами, которые видят его бегущего непонятно куда. Он и сам не в курсе, где находится — уже потерялся в пространстве, стоило ему лишь переступить порог. Боже, Лёша тут чемпиона по бегу догнать пытается? Блять, какого чёрта этот урод такой быстрый?! Как только он видит табличку «для персонала», то разворачивается — там очкастого он уж точно не найдёт: всё-таки реально забежал куда-то не туда. И, сквозь жутко ноющие лёгкие, Лёша начинает бежать обратно, в сторону столовой, чтобы найти хоть какой-то ориентир. Он будто бегает за грёбаной пустотой! «А.» исчез так шустро, что Лёша даже не понял, в каком направлении этот выродок двинулся дальше. Влево, вправо, назад, — или он и вовсе дождался, пока Лёша взлетит со скамьи и понесётся за ним, а сам спокойно уселся за их стол? Сидит сейчас и доедает его макароны?! Но так как Лёша довольно-таки целеустремлённый, голова «А.» всё-таки нашлась. Показалась около ближайшей кабины лифта, когда Лёша с дури начал бежать туда, откуда потом сам не выберется — еле вышел с тех коридоров, чудом не поймав панику, и двинулся к общей лестнице. А там и лифт рядом, у которого он всё-таки заметил треклятые белые кудри. Ублюдок уже хотел нажимать кнопку вызова, как удивлённо обернулся на чужие рваные вздохи позади — Лёша, сквозь резко осознавшие свою усталость суставы, догнал его. И опёрся руками на колени, пытаясь отдышаться. А очкастый просто стоял и ждал. — Мазохист? Ты чего бегаешь за мной? — Нет... Блять! Нехуй... потому что... быть таким скорострелом! «А.» в ответ посмеивается: — Дохляк! Что ж у тебя в школе по физкультуре? М-м? — Я не учусь в школе! — выплёвывает в ответ Лёша, отдышавшись, — Значит так, слушай меня... — Не-не, ciao, — двери лифта открываются, и очкастый назло шагает задом внутрь, капитулируя руками, — ещё побьешь меня небось... Давай-давай, бывай, Алексей! И Лёша не успевает его задержать. Усталость бьёт по ногам, не давая сдвинуться с места, — и двери лифта смыкаются, постепенно закрывая вид «А.» собой. Он себе клялся, что никогда не переступит порог лифта. Но именно в момент, когда «А.» издевательски щурится, помахивая ему рукой на прощание, мозг резко начинает вытаскивать из себя сомнения. Лёша вообще после первой недели перестал верить в то, что увидит его ещё раз. А тут такое благословение — прям как с небес свалился. И сразу на лифте уехал туда обратно, не дав даже объясниться. Ничего, он ещё его достанет. За дохляка и оценку по физкультуре в школе уж точно. Но в лифт не зайдёт. Поговорят потом. «А.» ведь знает, что Лёша сумасшедший — ему можно сказать о зеркале. Можно. «А.» ещё ни разу его не зашантажировал таблетками, и Лёша, кажется, слишком сильно поверил в себя и в него. Да и почему вообще такая тяга рассказать именно ему? Возможно... потому что во сне они были там вдвоём. И «А.», вроде как, помогал. О... Так из-за этого? Лёша, наверное, думает, что ублюдок тут же поверит ему и пойдёт помогать разгадывать это тупое следствие. Залезет с ним в зеркало, поводит пальцами по твёрдой земле на стенах и обязательно придержит Лёшу за талию, если вдруг его кто-то по затылку кувалдой огреет. Вот поэтому? «Вообще нет! — вскрикивает Лёша где-то в мыслях, — Он в курсе о таблетках! Мне, не надо будет перед ним потом оправдываться!» И падает на закрывшийся лифт лбом, пытаясь успокоиться. Такое противоречивое отношение к нему. Вроде Лёша без зазрения совести сейчас бежал и хотел набить ему лицо, а вроде две недели назад трясся в панике из-за одного лишь голоса. Вроде его мысли здравые, — рассказать дикую историю можно только дикарю — а вроде он нихера не может в себе разобраться. Так странно: Лёша не понимает, что им движет. Наверное во всём виноват начальник и его ебучий гонорар, который можно заполучить только благодаря ублюдку. Вот и что делать? Он без понятия, куда исчезнет очкастый на этот раз. И появится ли потом вообще. А ему надо уже куда-то деть это всё. — Лёша! — позади показывается запыхавшийся Илья. За ним еле-еле бежит Саша с недоеденным хлебом в руках: тот, кажется, кусает его прямо в движении. — Уехал... — А? Кто? — По кому он ещё будет так убиваться, я ж сказал, — откусывает добрую часть хлеба Саша, догоняя, — Саня объявился, видимо. — Да ну, — лицо Ильи удивлённо вытягивается, оборачиваясь на вымотанного Лёшу, — реально? Он слабо кивает. Блять. Нашли. Теперь нужно держать лицо. Ладно, зато отведут обратно. Лёша бы и сам дошёл, в принципе, тут лестница рядом... Ему же туда... надо? — Так ты его увидел? — вопрошает Илья, подозрительно оглядывая Лёшу: увечья ищет, что ли, — Не спросил, случаем, куда он подевался? — Он просто уехал. — Не-ет, Илюш, — чересчур громко выдыхает Саша, одним движением запихивая в себя хлеб, — я на лифте. Бежать за ними хреновой идеей было. — Ага. Может, наткнёшься на него. Давай, — Илья спокойно пожимает плечами, поворачиваясь к Лёше и кивая в сторону лестницы. И они медленно начинают шагать к ней, пока Саша, переминаясь с ноги на ногу, ждёт лифт. — ты так рванул, что я испугался. — Извини. Не каждый день просто такое увидишь, — неловко посмеивается Лёша, потирая затылок, — я думал немного взбодрить его, но-о... Он такой проворный, что мне пришлось слегка пробежаться. — Взбодрить? — Ну, типа... — Ударить, ага. — Ну! Илья, у тебя вот вообще никогда не возникает желания ударить... Сашу, например?! — Возникает. — Так и чего?! — Не могу я, — он снова пожимает плечами, но теперь как-то более гнусно, — бить людей за что-то в целом... не по моей части. Я просто ору на него. — Пф-ф... — прыскает Лёша, поднимаясь на ту же ступень, где шагает и Илья. Приобнимает его за плечо, пытаясь взбодрить. Только по-другому. — Я при всём желании не могу представить тебя орущего. — Он по-другому иногда не понимает. — Илья улыбается как-то ностальгически, смотря куда-то в даль, — Но когда я ору, сразу шёлковым становится. Схема рабочая. И причём без насилия. Он задирает указательный палец вверх, с чего Лёша тоже смеётся. — Ты меня учишь, типа? Как вести себя с баранами? — Не называй его так. — шуточно хмурится Илья: Лёша получает слабый щелбан, — Я просто привожу пример. Даже баранов бить нельзя, понимаешь? — Тебе напомнить, что он сделал со мной? — Я сам отлично это помню. И он поступил плохо. Как баран. Даже хуже барана. Не могу мыслить, когда вспоминаю это, погоди... Лёша кивает. — В общем, ты прав, — спустя несколько секунд выдаёт Илья, — но, знаешь, если говорить честно, то со стороны ваши взаимоотношения выглядят очень... необычно. — Это в каком таком смысле? Лёша явно ожидал не этого. — Я помню, что он угрожал тебе, и это уже делает его хуже барана. — Илья хмурится уже нихера не шуточно, явно пытаясь что-то вспомнить: — Погоди, просто если слушать его слова о тебе... — Что он говорил обо мне?! — Он всегда болтал о том, что ты интересный. И что вопросы тебе задавать нельзя — тут же с кулаками набросишься. Даже когда попросил нас забрать тебя из комнаты, когда ты его ударил. И вырубился. Опять. А почему, кстати? Ты мне так и не рассказал. — Приветик! — «А.» захаживает, как к себе домой, показываясь в дверях. И дружелюбно улыбается, размахивая в приветствии руками: — Ваш дружок озверел. Пойдите, умоляю, и подберите его с пола. — Саня? — дёргается Саша, отвлекаясь от чужого телефона. — С пола?! — Ударил за гнилой язык. Достал он меня разбрасываться идиотскими словами, — возмущается, не понимая, к чему вообще ведёт весь этот разговор, — а вырубился потому, что он ответку дал. Качок же. Массивный. Вы его просто вблизи не видели! Он силу не рассчитал. — За гнилой язык не бьют. А в ответку я не верю. Лёша тупо моргает, переваривая его ответ: в смысле не верит? Э-э... А что дальше? Блять, ну не будет же он сейчас всю правду ему выкладывать?! — Почему это? — Ты бы стал орать, как только очнулся. Обвинять его во всём. А ты спокойный такой был, что мне аж жутко стало. ...Неоспоримо. Лёша нехотя убирает руку с его плеча. Кроме как «дал ответку» должна была всплыть ещё одна подготовленная ложь, но почему-то она как-то запаздывала. Нет, он не будет признаваться Илье в том, что сходит с ума и видит сны от прикосновений! — Неважно, впрочем, что вы там делали. — отмахивается Илья, игнорируя паузу, — Он навредил тебе, ты навредил ему. Вроде, тёрки должны были закончиться. А ты теперь и вовсе преследуешь его, чтобы «взбодрить». — ...Давай не будем о нём. — Хорошо, — Илья просто улыбается. Так легко согласился, что Лёшу передёрнуло. Он как будто догадывается о чём-то. — что там у тебя по профилю? — Лидирую, конечно же! — со сменой темы Лёша будто спустил огроменный груз с плеч. Они так и дошли до триста шестьдесят девятой, болтая обо всём. Больше Илья «А.» не упоминал, и Лёше стало легче: он хоть ненадолго смог забыть, что этого человека в любом случае придётся отыскать. И рассказать ему. О, Боже. Он не был уверен в адекватной реакции, но, по крайней мере, очень надеялся на неё. Пусть урод делает, что угодно — главное, он должен поверить. Или, возможно, даже рассказать побольше. «А.» ведь уже бывал в этом здании. Начальник мало рассказывал о том, как он сбежал, но Лёша почему-то всё равно хорошо запомнил это. Правда причин уйти у него — конкретно — могло быть такое же бесконечное множество: гадать бесполезно. Он мог просто захотеть и сделать. Но раз «А.» так сильно любит бродить по чужим комнатам... не находил ли он подобные проходы? Вдруг это у всех здесь такой косяк ремонта, а Лёша сидит и ломает голову? Илья, стоило им дойти до триста шестьдесят девятой, сразу ушёл проверять, как там Саша — доехал живым или всё-таки удачно встретился с «А.». Звал, как обычно, и Лёшу с собой, но тот отказался, сославшись на усталость от идиотской попытки в спорт. Обессиленно рухнув на кровать, он решил покумекать над следующим заданием, которое выдало СВП. Кураторы ещё позавчера созвали всех на собрание: — ...Эстетика, это, так скажем — ваш визуальный язык. С этой недели, с шестнадцатого по двадцать третье июня, ваша задача — разработать и утвердить фирменную палитру и стиль обработки... Сухая лекция от стоящего на сцене куратора напоминала физику в школе. Он чуть ли уже не засыпал у Ильи на плече, пока пытался вслушаться в их монотонный говор. Весь зал от скуки обсмотрел: «А.» нигде нет, этот придурок даже не соизволил прийти на сбор, где задания объясняют — на него похоже. И как он потом собирается всё это выполнять? У Лёши хотя бы был чересчур целеустремлённый Илья, который ещё и успевал даже что-то записывать, а у него кто? — ...а затем сделать три поста в своём аккаунте СВП, которые этот стиль прямо продемонстрируют. Помните, он должен быть узнаваемым и последовательным. Скука смертная. Выложить три фотки с авторским эстетичным оформлением: им по сколько лет, по двенадцать? Ладно, главное, чтобы деньги заплатили... Творчество хорошо в любом виде, Лёша не отрицает — но всё-таки он ждал чего-то поинтереснее. Над теми «тремя фактами обо мне, о которых никто не знает» постарался же на славу — хотел хоть в этом задании почувствовать себя, вау, настоящим видеоблогером. А статистика участников в приложении СВП всё тешила его самолюбие, уже как неделю держа знаменитого «koreshzy» на первом месте по вовлечённости. И если сравнивать Лёшу с другими, то те три глупых, но довольно подходящих его личности факта — «Сыграл более ста ролей, но ни разу не доучил текст до конца», «Я ненавижу режиссёров», «До жути боюсь гусениц. Взял шелкопряда как-то на школьной экскурсии — чуть не умер», — зашли всем даже больше, чем любые интересные факты здешних умников, которые рассказывали про себя всё гипер-научно. И Лёша понимал, что отчасти накрутил себе эту вовлечённость, будучи приближённым начальника... но он работал театрально и вины за свою эту накрутку не чувствовал. Даже если было ужасно лень — в итоге Лёша делал всё идеально: с творчеством в его жизни всегда было проблем меньше, чем со всем остальным. Вообще, это приложение СВП работало, ну, скажем, для Лёши слегка непривычно. Основными оценщиками были вовсе не кураторы и не какие-то там личные жюри — а те же участники, которые должны были смотреть видеоролики друг друга и ставить на них звёздочки. Самая что ни на есть типичная оценочная херня для подобных проектов: пять звёздочек — круть, молодец; одна — ну, типа, старайся дальше. Однако система была хитра: чтобы опубликовать что-то своё, нужно сначала было оценить три-четыре случайных поста от кого-то другого. Так называемый «принцип честно-честного обмена», где участники, как думал Лёша, просто обязывались ласково подлизывать друг другу задницы, чтобы подзаработать себе этих сраных звёздочек. Но! Организаторы решили хоть немного сгладить углы по этому поводу, сделав еженедельный... интерактив: «Анонимная оценка каждого. Чтобы убрать коэффициент симпатии и оценить только чистую силу контента», — объяснял им куратор на сцене. Лёше в этом чудо-интерактиве уже дважды попались люди, которые действительно мелькали на его глазах только пару раз в столовой: он дружно поставил им обоим по одной звезде. И, просматривая их видео, Лёша ловил себя на том, что вместо подготовки и остроумного сценария оценивает... искренность? Шкалу обнажённости? О, Боже, ну, да, он слегка не в себе. Невольно стал сканером для тех двух бедняг, — и наверняка всех последующих за ними — не слушая чужой научный лепет о совершенно бесполезном высшем образовании. Но слушая то, не дрожит ли их голос, нет ли в интонациях запрятанной тревоги, пока те болтают про скрытые факты о себе, — может, тоже выдуманные. Пока те объясняют свой выбор аудитории, Лёша смотрит не за периодически мелькающими объяснялками-картинками, а за чужими глазами, за зрачками и их движениями. Но если он пропускал хоть одну мысль о том, что кто-то на этом интерактиве анализирует его точно также, — то сразу начинал говорить вслух. А по словам Ильи — они, естественно, с первого дня ставили друг другу по пятёрке; даже договариваться не пришлось — эта система «Даёт мне ощущение такой... серьёзной творческой мастерской, где к работам подходят вдумчиво. А не просто лайки из вежливости всем подряд ставят». Лёша был с ним не согласен. Для него эти звёздочки стали пустышкой, пару дней назад окончательно потеряв свою ценность — но он ещё с первого задания начал подозревать, что некоторые оценки ставит сама организация, когда увидел на ролике Саши собственные две звезды: а Лёша в тот раз поставил все пять. Из вежливости. Типичное мошенничество для подобных проектов — Лёша не удивлён толком. Но он удобно обошёл эту систему, став приближённым: спасибо, очкастый, отсоси! Даже при всём при этом, он реально хотел на эти три месяца попробовать стать кем-то наподобие видеоблогера, — просто окунуться в тематику, — который берёт и открывается перед аудиторией, рассказывая им тайны, которые рассказать в реальности было бы самоубийством. Но так вышло, что эти самые тайны он тщательно выдумал — у Лёши начинает дёргаться глаз от одной только мысли, что «А.» может следить за ним в приложении СВП. Иногда кажется, что Лёша слишком много на себя берёт. Зачем очкастому это? «А.» ведь больше не гоняется за ним: они словно поменялись местами. Ладно уж. На это задание ещё целых пять дней, так что можно, в принципе, подрасслабиться. Сфоткать что-то и как-то креативно его оформить не должно было составить труда: почти то же, что и работа над ролью — создать крутой визуальный образ персонажа. Лёша справится, не впервой же. И поэтому мысли о заданиях СВП отменяются, возвращаясь к самому началу его сегодняшних мук. Лёша даже за такой короткий срок знакомства с ним понял, что «А.» — человек с явным шилом в заднице. Ну не может он усесться на месте и послушать кураторскую лекцию, переночевать в номере — который, вообще-то, для этого и создан — и пробыть там хотя бы час. Не может не расхаживать по зданию СВП, будто выискивая что-то. И одновременно с этим не может оставить Лёшу в покое. Даже будучи таким свободолюбивым. Даже, блять, в своё отсутствие он как-то заставляет его вечно думать о себе. И думать так часто, что голова раскалывается ровно до того момента, как Лёша не ляжет спать. А со сном у него с каждым днём становилось всё хуже. Засыпал с трудом, под рассвет, даже если ложился раньше. Просыпался поздним днём или вообще вечером — и то, чаще всего даже просыпался он не сам: его будил Илья, который периодически за весь день ходил в триста шестьдесят девятую, чтобы, наверное, взять что-то к себе. И тряс его за плечо, тревожно глядя на время — говорил, что Лёше пора бы восстановить режим наконец. Но он ложится чуть ли не в девять вечера, ровно за два часа до сна откладывает телефон подальше — всё равно ни связи, ни интернета, работает только долбанное приложение СВП: от скуки приходится раз за разом листать галерею со старыми фотками из театра, — и соблюдает все нормы ЗОЖ... наверное. Ест адекватно, пытается активничать физически, разгуливая каждый день по коридорам, мостикам, соединяющим стороны шестого этажа — глядит вниз, в атриум, облокачиваясь на перила, и высматривает Цервелло. А бессонница всё ещё властвует над ним. Что он делает не так? Мыслит? Возможно. Это чёртово зеркало никак не давало ему расслабиться. Каждый поход в ванную сопровождался боязливым оттягиванием рамки в сторону, дабы посмотреть на это вновь. Убедиться, он не спит, и рядом нет «А.», которого Лёша случайно коснулся — это сучья реальность. Проход в ванной, за долбанным зеркалом. В который он пару раз уже светил фонариком, всё-таки смирившись: на стенах действительно пыльный бетон. Залезать туда пока не хватало смелости — но он не исключает варианта, что это вскоре произойдёт. Если бессонница преследует его только потому, что Лёше вечно интересно, то он утолит этот интерес в одно мгновение, как окажется в пустом пространстве старого бетона. Но лезть туда одному? О, ну уж нет. Он кто, самоубийца, что ли? А если там реально обрыв, и как только Лёша залезет по раковине, переставив ноги в пространство — мигом повалится вниз с последнего этажа по кромешной тьме? А если, пройдя полшага, тут же столкнётся с тупиком и всё же убедится, что это просто необычный недочёт ремонтников? А если... И так каждый день. Каждый. Если он не проверит то, насколько его сны от прикосновений к «А.» реальны — он не успокоится. И точно сойдёт с ума раньше, чем кончится контракт. ...Лёша сверлит взглядом флешку, лёжа на кровати: думает, что с ней уже наконец нужно что-то делать. Вариантов много. Самый простой — выкинуть эту дрянь в окно. Но его приостанавливает от этого справедливого действа лишь то, что ей можно... воспользоваться! Сделать её вполне адекватной причиной, по которой Лёша сможет пробраться в комнату к «А.» без зазрения совести и своих вечных тупых попыток оправдаться! Ладно, он в этом очень сомневается. Вот почему этот человек такой нестабильный? Будь ублюдок чуть проворнее, доставал бы его днями напролёт — цены бы ему не было! Но так Лёша будто гонится за переговорами с каким-то безудержным хаосом. Гонится за невесомостью, которая оброняет опору в самый неподходящий момент. Заставляя его каждый раз впадать в безумие. «А.» ведь неуправляем почти так же, как она — его никогда нигде не найти, не догнать и не дождаться. Он всегда весь сам по себе. Он свободен. Так же, как и она — свободна. Свободна, неумолима и полностью собой абсурдна. ...Хватит. Пойдёт лучше проверит, «как там Илья». И занесёт флешку заодно. Всё равно в ней нет никакого смысла, пока «А.» припеваючи скитается где-то по наружным подоконникам, гремя ботинками. Лёша бегло осматривает флешку на наличие какого-нибудь крысиного яда, небрежно выдёргивая её из разъёма. Надеется, что та сломалась к чертям — но нет: живучая, сволочь. Прям как и владелец, ей Богу. Перед глазами — самая что ни на есть обычная флешка. Ну не то чтобы он ждал чего-то сверхъестественного. Не медля ни минуты, Лёша уже заглядывает в чужую, как всегда открытую дверь, и готовится улыбаться. Илья с Сашей обычно творили там что-то за одним компьютером, либо сидели на полу, разговаривая обо всём насущном: из-за тонких стен он часто слышал их смех, от искренности которого хотелось только зарываться головой в подушки — но Лёша терпел, пытался всячески убедить себя, что ему не за что их ненавидеть. Они не монстры, не одноклассники, — они просто пытаются помочь ему, потому что в тот день сделать этого не осмелились. И Лёша отлично понимает их: он сам с радостью сбежал бы от того, кто прямо на его глазах тащит в каморку свою жертву. Лёша бы побоялся быть следующим. И они побоялись тоже. А потом они завели всю эту шарманку про дружбу. Которая для Лёши, как для актёра, была похожа на убогий, дешёвый театр. Играть не умел никто: очкастый — самая уродская фальшь из фальши, Илья — добряк, который не умеет врать, а Саша... А Саша просто странный. Вот его, кстати, Лёша бы выделил как самого нормального в своём актёрском мастерстве: именно то, что он странный, и играло ему на руку — невозможно было определить, серьёзно ли он врёт, прикалывается или говорит правду. Его лицо не менялось ни на йоту, пока рот нёс бред. И Лёшу ужасно мучило, почему очкастый всё ещё ведётся. Намерения этих ребят были понятны даже идиоту, на которого «А.» не похож от слова совсем: однако он, при всём при этом, до сих пор умудрялся болтать с этой парочкой так, будто искренне считал их своими закадычными друзьями. Но Лёша знал, что это не так. У убийц не может быть друзей. У тех, кто растаптывает человеческую мораль одним своим существованием, не может быть понятия о бескорыстной людской привязанности. Такие мрази ни в чём не нуждаются — порой они не нужны даже себе самим. Поэтому Лёша склонялся к тому, что «А.» просто притворяется. Но зачем? Что ему надо от них? Он хочет отомстить за то, что они попытались «втереться к нему в доверие» с самого начала провалившись в этом с крахом, — потому что Лёша уверен: флешку «А.» носил с собой специально — и провернуть с ними то же самое, что и с Лёшей в служебной подсобке? У Лёши никогда не было тяги защищать других. Он привык защищать только себя. Когда те люди изредка травили кого-то другого, Лёша проходил мимо. С бешено колотящимся сердцем и дрожащими коленями, но проходил мимо, — потому что боялся быть следующим. Никакая жалость к таким же беспомощным мишеням для насмешек, как он, не могла перебороть этот страх: Лёша был просто вынужден бросать их всех на произвол судьбы, надеясь, что они ещё обязательно научатся защищать себя сами. Научатся не трястись зажатыми у стен, страшась и слова в ответ сказать — а реагировать на насмешки так, что у тех ублюдков сразу все зубы повылетают. У Лёши же так и было. Почти. Зубы, конечно, вылетали разве что только метафорически — но от его ядовитых слов эти мрази всегда взрывались сильнее всего. Разбитая губа, рука на шее, сжимающая её до такой степени, что от удушья закатывались глаза, — вовсе не мешали ему вырваться, протереть лицо дрожащей ладонью и выдать ещё одно, более едкое: «Задело?», — и за эти слова Лёша всегда жалел. За столько лет он научился многому — правда, кроме того, как молчать. За все свои фразы Лёша получал кулаки в лицо, ногами по груди. Он пропускал мимо себя все чужие попытки наконец заткнуть ему рот. Но им всем не хватило даже тех четырёх лет, чтобы попробовать заставить его замолчать. И он больно сомневается, что это получится у кого-то ещё. Но не хотелось проходить через это снова. Не хотелось увидеть злого орущего Илью. Или Сашу, у которого защитный камень на лице треснул бы и рассыпался по крошкам, проявляя его настоящего. Не хотел ещё раз так вблизи увидеть лицо «А.», искажённое жутью: Лёша клянётся — думал тогда, что помрёт в этой комнате к чертям. Но за эти две недели всё изменилось. «А.» нужен ему, чтобы получить гонорар и не выглядеть перед начальником жалким сиротинушкой; нужен, чтобы расспросить о зеркале; нужен, чтобы контролировать его и то, что может вылиться из его рта. Потому что этот урод, к своему ликованию, знает слишком много. И Лёша не то чтобы вообще доверял ему всё это — слово «доверие» в принципе с ублюдком и рядом стоять не могло: тут же от позора сожгло бы само себя дотла. Очкастый помешал ему сказать про таблетки только затем, чтобы после использовать это против него же — Лёша на опыте. Радоваться должен, пока все его загоны и секреты ещё не стали, блять, достоянием общественности! ...Лёша уже готов был зайти в их номер с полной уверенностью, весело приговаривая «Несу мусор» или «Несу мусор мусора», но за дверью ни Ильи, ни Саши. Только свернувшийся на кровати в комок «А.». Лежащий лицом к стене. Твою же мать. Лёша замирает на пороге: вот что-что, а мирно спящим здесь его он вообще застать не ожидал. Сердце ухает вниз, — и что делать теперь? Как ублюдок вообще относится к людям, которые его будят? Убивает сразу или заставляет долго мучаться в агонии? Лёша уже хочет бежать отсюда. Но ему нужно поговорить. Сволочь: вот и какого чёрта он такой...? Да стоя даже в трёх шагах от него, — вроде уравновешенного, не предвещающего беды — в больную голову не лезет ни единого, сука, варианта, который Лёша успел бы предугадать прежде, чем получить ножом в брюхо! Вот и кем надо быть, чтобы наконец начать понимать, когда ублюдка стоит бояться, а когда нет?! Он же и во сне может всех перерезать, Лёша вообще не сомневается! Нет. Нельзя просто оставить её и свалить. Зачем гнался за ним тогда? Срывал дыхалку, бросил на произвол недоеденные макароны? Все эти две недели тревожно скитался в раздумьях, пытался выдумать такую фразу, которая точно угодит и не заставит очкастого в ту же секунду, как Лёша откроет рот, щёлкнуть в сторону его шеи ледяным остриём? Он не хочет продолжать свой Ад из-за незнания. Из-за сучьего интереса, который разъедает сознание, — превращая каждую минуту, проведённую в собственной комнате, в пытку, от которой невозможно отвертеться. Но Лёша не хочет лезть туда сам. Лёша боится, что это выглядит абсурдно. Абсурдно для всех, но не для «А.»: этот выродок будет поабсурднее любой Лёшиной галлюцинации. Он сам — ходячий абсурд, который только и делает, что вытесняет остатки всеобщего здравого смысла. И как-то нужно идти с ним на компромисс. Хотя и звучит это... херово. Но иначе Лёша просто поедет с катушек. Ублюдок не реагирует снова. Продолжает неподвижно лежать, не замечая Лёшу, — или просто игнорируя: чёрт его знает, — но тот всё равно действует, как самый правильный и хороший оппонент на свете. Очкастый устал в бегах за целых две недели и прилёг отдохнуть? Да пожалуйста. Лёша со всей силы впечатывает флешку в стол: — Возвращаю. Твоя дичь здесь. Естественно, ублюдок чуть ли не подскакивает с места: пугается, тут же раскрываясь из своего комка и разворачиваясь к нему с лицом, полным ужаса. А Лёша, неожиданно даже для себя, прыскает — держится за стол, чтобы не упасть, и смеётся в голос. Пока наблюдает за тем, как очкастый постепенно приходит в сознание. Он заснул в очках — Лёша надеется, что тот нахер расцарапал себе всё лицо. — Ты завтра просто не проснёшься, я тебе гарантирую, — шипит «А.» и приподнимает очки к волосам, протирая глаза. — Верю! — всё ещё не может успокоиться Лёша: тревога опять исчезла, — Ты бы себя видел! — Всё донёс? — хмурясь, ублюдок снимает и складывает очки, опуская руку под кровать: бросает их прямо туда, запихивая подальше. И разворачивается к стене обратно: — Тогда давай вали. Флешка всё-таки реально пригодилась. Лёша собирает во вдохе всю свою уверенность, в ответ лишь спокойно пожимая плечами: ублюдок не видит этого, но роль всё равно нужно отыграть целиком. Идёт к двери, добавляя совершенно простое: — Нам поговорить бы. У меня проход в зеркале. И не успевает даже подойти к выходу, как дверь захлопывается прямо перед лицом — теперь от звука дёргается уже Лёша. Блять. Очкастый, буквально за секунду оказавшись рядом, смотрит на него и щурится. — Повтори, пожалуйста? — ...У меня проход в зеркале. Оно замуровано одним гвоздём сверху. Я его взял и отодвинул — там проход. «А.» медленно убирает ладонь с двери. И также медленно складывает руки на груди, продолжая щуриться — Лёше на него уже смотреть не страшно, а больно: неужели нельзя сходить за очками своими наконец? Но ублюдок продолжает стоять и всматриваться в пол, пока не выдаёт: — Ты меня туда приглашаешь? Реально поверил? Вот так просто? — Можно, — Лёша кивает и видит, как чужое лицо резко меняется с задумчивого на удивлённое, — но мне нужна клятва, что ты не будешь раскидываться ножами. — Пф-ф, — привычно хохочет «А.», мигом обходя его. Лёша чувствует странный поток холодного воздуха. — пошли. — Нет уж, сначала клятва! — Да идёшь ты сам туда со своей клятвой! Vattone! ...Он так и не поклялся — Лёша был прав. Напялил только очки свои и перчатки, пулей вылетев с триста шестьдесят восьмой за Лёшей прямиком. Они вдвоём в тупую стояли у зеркала, разглядывая то минуту, пока «А.» не психанул и не отодвинул его сам: у ублюдка смелости было побольше, — поэтому зеркало, жалобно проскрипев, сместилось немного выше, чем за все те разы, когда его пытался оттянуть Лёша. Он боялся, что это бедное стекло с рамочкой в какой-то момент просто отлетит и разобьётся: присобачено же было на соплях — висит тут на одном беспомощном гвоздике, который сейчас явно на проигрышной борется с сонным и раздражённым «А.». Так бы и случилось, конечно, но гвоздь был не из робких — держался до сих пор. Очкастый одновременно и держал зеркало, и светил в пустоту фонариком с телефона Лёши — а его самого спихнул куда-то в сторону, чтобы, мол, под ногами не мешался. — Ну-у, я туда полезу. Однозначно. — Я как бы тоже. «А.» на секунду поворачивается, саркастично дёргая бровью. И сразу возвращается лицом к проходу: — Пройдёшь два шага и свалишься. — Да слышишь, ты! Почему это? — Потому что с физрой проблемы у тебя, — вяло говорит он и пробует раковину на прочность, слегка постукивая по ней ногой. — научишься не задыхаться после двух метров беготни — так обращайся. — Я хочу походить там! А вдруг можно будет сделать в нём свою личную базу или что-то типа... — Ну-ка, подержи, — ублюдок тупо игнорирует его. Лёша еле ловит собственный телефон, пытаясь не заслепить себе лицо фонариком, — что-что говоришь, базу? Тебе пять? — Господи, мне восемнадцать и я просто шучу, тупой ты... Ответа Лёша не дождался. «А.» вместо этого залез на раковину, пошатываясь — он всё пытался поймать равновесие, стараясь не давить на бедную керамику. Затем отвёл зеркало, — которое за его попытки выровняться успело закатиться в свою норму обратно, — и шагнул в пустоту. Ему пришлось скрючиться чуть ли не в три погибели, чтобы пролезть в размеры. И он смог. Только проверил сначала бетонный пол на прочность, снова постучав по поверхности ногой, — и уже через секунду полностью оказался в проходе. Лёша наблюдал за ним с ошарашенным лицом, совсем позабыв про телефон в руке — подошёл ближе, придерживая зеркало. Очкастый урод только что без зазрения совести, без страха и тени сомнения растворился там, в пустоте, — оставив после себя только следы от обуви на раковине. Он сделал за минут пять то, о чём Лёша непрерывно страдал две блядских недели. Чужое лицо показывается из пустоты с «Бу!», чем вырывает Лёшу из раздумий моментально. Он с визгом дёргается, отпуская зеркало — то начинает качаться из стороны в сторону, показывая лишь части усевшегося на корточки «А.». Так он ещё не ушёл? Боже! Там что, тупик?! Ублюдок резко хватает зеркало. — Ты идёшь или как? Я же убегу сейчас и всё. — Что там? «А.» пожимает плечами. Лёша, убирая телефон в карман, старается забраться на раковину. Так, твою мать, как этот залез-то сюда вообще? И главное сидит себе, держит зеркало, наблюдает, — молча, сволочь! Ну хоть подсказал бы! Лёша цепляется за внутреннюю часть бетона, рывком отталкиваясь от плитки — и именно в момент прыжка дверь в ванную распахивается. Он не бьётся лбом об раковину лишь чудом. Соскакивает с неё, отпрыгивая на два шага назад, — и чуть не улетает в душевую кабину позади. Слышит, как «А.» тихо прыскает. На пороге — Илья, лицо которого перекосилось за секунду слишком много раз. Он хотел что-то спросить? Постучал бы... ну, ладно, надо было двери на замки закрывать в любом случае, — но Лёша, как обычно, оставлял себе пути побега. Они с «А.» — который, на минуточку, сидит, блять, в чёртовом зеркале! — растерянно переглядываются, вдвоём начиная сверлить взглядом Илью, который старательно пытается понять, что происходит. У него не получается — он промаргивается пару раз, трёт глаза, смотрит сначала на Лёшу, потом на очкастого, на отодвинутое зеркало... затем ещё раз — заново. И так минуту подряд, пока «А.» не сжигает эту гробовую тишину своим дурацким цоканьем: — Да, ты всё правильно понял. Я пытаюсь затащить его сюда и убить. — Нет, вовсе... Илья, погоди! — Это что такое вообще?! И очкастый, не сдерживаясь, начинает ржать в голос, когда в проём заглядывает удивлённая голова Саши. Лёша бьёт себя рукой по лбу, сползая по стене: слушает его смех и пытается рассмеяться тоже. Но у него не выходит. Он снова втянул их двоих. А хотел ведь оставить этот дикарский секрет исключительно между ним и «А.». Уж слишком сильно он ему «доверяет» — нужно быть осторожнее. В очередной раз Лёша осознаёт, что всё тайное в итоге становится явным. И что друзьям лгать не то что нельзя, — кто вообще такое сказал? — а попросту бессмысленно. Да даже если эти друзья посчитают его сумасшедшим придурком. Но он хотя бы рад, что они узнали об этом так — с задорно смеющимся на всю ванную «А.», который разряжал обстановку своей истерикой, не давая Лёше окончательно сойти с ума. Он просто смеялся, сидя на корточках в зеркале — и, кажется, ему было абсолютно плевать. Но сейчас Лёшу беспокоит отнюдь не он. На лице Ильи, который так и не сдвинулся с порога, читается нервозное: «Ты в своём уме, Лёш?», — и это лицо заставляет сердце болезненно сжаться. Лёша все две недели лил другу в уши о том, насколько «А.» опасен и насколько он боится его. И что теперь? Ванная, они одни, ублюдок вообще в зеркале сидит, блять? Лёша на его месте тоже пришёл бы в ярость. Но Илья стоит и молча терпит — это и нервирует больше всего. Лучше бы он орал. А Саша, тем временем, уже подбежал ближе к зеркалу и начал рассматривать пустоту: очкастый, успокаиваясь, начал его... консультировать. — Не-ет, не я это выкопал, — отмахивается «А.», продолжая улыбаться, — предки какие-то, наверное! Это ж перекупленный НИИ, ещё и СССРский, там кто угодно такие проходы прокапывал! — Перекупленный НИИ? А я ведь всё по-моему про это здание прочёл. Впервые слышу... — Такое на их официальном сайте вряд ли найдёшь, — едко усмехается в ответ, — скрытные такие. Как будто всем не плевать, что тут лет пятьдесят назад опыты над людьми ставили! — Реально? — глаза Саши загораются неподдельным интересом. Лёша, слушая их краем уха, устало вздыхает: этот идиот так паршиво пересказывает тривиальные девчачьи триллеры, что глаз начинает подёргиваться. — Подожди, я хочу знать больше! Где ты вычитал это?! — А ты попробуй, догадайся! Уже через секунду Саша громко щёлкает пальцами: — Так ты и есть их подопытный! — Ага! Молодцом! — Илья, — Лёша скованно шагает к нему, спрятав руки за спину, — ты... — А ты собираешься мне объясняться? Что тут творится? — Этот выродок опять занимается какой-то хернёй, — Лёша бросает колкий взгляд на «А.», который тут же замечают, строя вид невинного барана. — он несёт бредятину, не слушай. Ну, а проход... может, реально предки прокопали. Мы его только вот недавно нашли. — И полезли туда, естественно, — Илья скрестил руки на груди, пялясь на него так злобно и беспокойно одновременно, что вина сжирала Лёшу всё больше с каждой секундой. Переходит на гневный шёпот: — без нас, вдвоём. В ванной. Кто-то говорил мне, что ему страшно. Ну, и что там? — Не знаю, я не успел... — Так ты правда-правда подопытный? — Лёшу перебивает звонкий голос Саши. — Ага. Мне хо-олодно, мы будем что-то с этим делать? «А.» явно обращается к нему. Нужно как-то отреагировать, но тут, рядом, всё ещё обиженный Илья. А этот ублюдок ещё и торопит его — холодно ему, видите ли! Да пошёл к черту! — Лезь один, если так нравится! Что вообще сказал — Лёша сам толком и не понял, но тревога спала, потому что после этих слов лицо Ильи чуть поубавилось в своём гневе. Но, правда, очкастому это не понравилось: — А как же база? — голос резко отдал холодом: сердце ухнуло куда-то вниз, — Ладно, не заставляю. Но больше не ври, что очень хочешь походить там. — Так ты ещё и...? — не верит Илья. — Нет, послушай, — Лёша шагает ближе: Илья не отступает, глазами выворачивая его наизнанку, — я ужасно боюсь этого прохода, он не даёт мне, блять, спать по ночам! Но ещё больше я боюсь остаться одному со всем этим... Оно накрывает и превращает меня в психа, понимаешь? Я не хочу быть, как он! — Лёша яростно тычет в очкастого пальцем, — И если я не пойду и не проверю, что там, то просто тронусь нахуй умом! Ты единственный нормальный человек здесь, пожалуйста, пойми меня! Илья медлит. — Ты хочешь, чтобы я полез с тобой? — Может быть. Но я могу и сам. Просто не упрекай меня. — А я тебя понимаю, — очкастый врывается в разговор. И улыбается, стоит Лёше в удивлении повернуться назад. Но сейчас разговаривают явно не с ним. — умный всегда против. Но спешу огорчить: незнание тебя не защитит. Илья переводит взгляд на ублюдка, виляющего свешенными с прохода ногами: злость, конечно же, с него тут же исчезает — на лице остаётся только растерянность, за которую Лёша в моменте загорается желанием набить «А.» морду. — Мы просто проверим и вернёмся. Всё будет хорошо. Наверное, — уверяет ублюдок. — Илюш, я тоже с ними, — добавляет Саша, — хочу послушать про опыты. — Я держу эту железку не вечно, — холод в его голос возвращается: ясно, что теперь он обращается к Лёше. — быстрее. — Ладно, я... ладно! Хватит! — Илья наконец вздыхает, направляясь прямиком к зеркалу. Урод довольно лыбится ему. — Хорошо, но если я кричу «назад», то мы все идём назад, ясно?! Лёша и Саша хором отвечают «Да». Очкастый так и продолжает молчать, поднимаясь на корточки. Саша полез туда вторым — за «А.», и ему он руку тоже не подал. Молча делал вид, что очень учтиво держит зеркало, плотно прижимаясь к бетону и освобождая им место, потому и не может помочь — сами, мол, справитесь. Но Саша действительно справился: он был довольно ловок, и, к тому же, вообще не думал о том, что раковина под ним может сломаться — облокачивался на неё всем, чем можно. И в итоге пролез за очкастого, входя в проём чуть дальше. Через секунду его пропажи в глубинной пустоте зажёгся слабый свет фонарика. Проход был и вправду маленьким, сон не соврал: Лёша полез третьим. «А.» снова не сдвинулся с места — всё также безучастно наблюдал за его потугами залезть на раковину, ничего не предпринимая. Держал зеркало, зевал моментами и молчал. Но Лёша утёр ему нос, когда за бетон внутри цепко ухватиться всё же получилось. И, пытаясь заставить свои ноги перестать дрожать, он пробрался за Сашей. Лёша в проходе. В том самом проходе из собственного сна, в котором его огрели чем-то тяжёлым по голове. В котором «А.» изменился в характере настолько, что хотелось только блевать. В котором Сашу куда-то... забрали? Он не знает. Но теперь, упираясь макушкой в холодный, бетонный потолок, Лёша осознал, что лучше бы вникал в тот сон. Лучше бы не отвлекался тогда на ту нереальную ересь, которую делал очкастый, — а на то, что вообще происходило. Тут всё так же, как во сне. Лёша включает фонарик; Саша успел уйти ещё дальше, забрав свет с собой. Тут тьма, пыльный бетон на стенах, и... нет эха. Слова, которые Лёша кричал Саше, чтоб тот хоть чуть притормозил, — полностью растворились в пространстве, не получив никакого отклика. Шаги отдавались в ушах глухими шлепками. Лёша попробовал крикнуть погромче, на что к нему повернулся всё ещё сидящий на месте «А.», раздражённо ведя бровью. — Чего разорался-то? — Саша ушёл вглубь, я не могу до него докричаться. — Эй! В смысле?! Останови его, Лёш, он же потеряется! — услышав их, трепещет Илья. — Тут пространство всё глушит, наверное. Даже не пытайся, замолчи, — «А.» машет рукой, возвращаясь к Илье. Лёша шагает дальше, — и иногда поворачивается назад, чтобы посмотреть, как «А.» до сих пор пытается что-то донести хмурому Илье. И не сделал ли он с ним что-то плохое, мало ли: кулаки, если что, у Лёши наготове. Он натыкается на силуэт спереди — это Саша, остановившийся на месте и осматривающий что-то. Светит телефоном, заставляя его повернуться — тот, увидев Лёшу, подзывает к себе. Показывает на кнопки. Он не верит собственным глазам, подходя ближе — пространство с каждым шагом расширялось, — и ошарашенным взглядом всматриваясь в тупик спереди. Слева, на бетонной стене, были кнопки: советские, в металлической раме. Крупные и выпуклые, из жёлтого потрескавшегося пластика. На них — стёршиеся со временем значки: треугольник остриём вверх, треугольник остриём вниз и посередине круг с горизонтальной, еле видимой чертой. Краска почти полностью с этих кнопок сошла, обнажив грязно-белую основу — они выглядели так, будто их нажимали тысячи раз, но только... лет двадцать назад. А затем время здесь просто остановилось. — Ты нажимал? — Нет ещё, — качает головой Саша, — нужно ещё Илью дождаться. Он ж как ты, лифтов боится. Я его вечно за руки держу, если мы вдруг там оказываемся. — И как... помогает? — Лёша подозрительно глядит на него: он шутит или нет? — В целом — да, — задумчиво кивает Саша, щурясь в начало прохода, — и я знал, что он согласится сюда пробраться, но лифт может развернуть его назад. Он с тобой очень гордый, — улыбается, — и я сомневаюсь, что при тебе он позволит мне поддерживать себя вот так. — Его смущаю только я? — цокает в ответ Лёша, — А этот? Он что, пустое место? — А мы не о нём сейчас говорим. Да, и то верно, чего это он... — У Ильи клаустрофобия, — вдруг серьёзным голосом выдаёт Саша, чем обескураживает чужие растерянные мысли. — и он будет очень долго решаться. Поэтому можешь постоять здесь и покараулить. Я схожу, проверю. ...Лёша не знал. Он и забыл, что лифтов можно бояться по разным причинам. И забыл, что Илья вообще их боится — он так тщательно скрывал это. Но всё равно незаметно переходил на ступеньки, стоило появиться выбору: лифт или лестница. А Лёша не боялся лифтов, отнюдь — он просто ненавидел их, потому что они заставляли его проживать чёртову невесомость. Заставляли его снова проживать это блядское ощущение падения, потерю собственного веса и взлёт куда-то далеко, прямиком в космос — лифты будто были созданы для тех самых мазохистов, которые в детстве хотели научиться летать. Но не было никакого космоса. Всего-то — дешёвка, тот самый взлёт лишь на пару этажей вверх-вниз, который люди почему-то называли свободой. Человек просто на секунду теряет опору, и ему подсовывают мысль, мол: «Глянь, ты можешь и без неё!», — а потом кабина тормозит, и его с силой, чуть ли не выбивая от столкновения челюстей все зубы, вдалбливает обратно в пол. И он снова весит свои килограммы. Снова прикован к земле, выходя из лифта с подлым послевкусием той краткой, мгновенно украденной «лёгкости». Но разве свобода — это пространство между этажами? Почему, если после неё сразу идёт расплата весом, гнетущей тяжестью, буквально кричащей, что человек — раб самого пространства? Оно заточено, оно закрыто, и вылететь оттуда невозможно — невесомость не даёт ему право на полную свободу даже тогда, когда он находится снаружи. Каждый раз, — и эти разы можно было пересчитать по пальцам, — стоило Лёше почувствовать этот толчок в животе, он ясно понимал, что никуда не летит. На него просто временно переставали давить, чтобы потом прихлопнуть к земле с новой силой. Зашивали рот, перекрывая доступ к словам, — к голосу, что вечно спасал его от невесомости. Отвлекают от мыслей шаги позади: там идут, уже не сгибаясь, Илья и Саша, который действительно ведёт его за руку. С каждым таким жестом Лёша начинал сомневаться, что они просто лучшие друзья. Нет, он не осуждает, но... — Вы как? — спрашивает обоих, но ответа ждёт от Ильи. Саша, видимо, ущипнул его или дёрнул за руку, но тот очнулся почти сразу: — Нормально, — откликается Илья, кивая несколько раз, — но я всё ещё жалею. — Ты всегда жалеешь, — бубнит Саша. — Так. Молчать, — он сжимает чужую руку сильнее и тащит ближе к Лёше, к кнопкам. А Лёша же, опомнившись, ищет глазами затерявшегося ублюдка. Тот идёт медленно, последним, тяжело шагая за ними двоими. Еле переставляет ноги, поглядывая на стены без фонарика: ушёл в себя, кажись. Но очень не вовремя. У них тут лифт, кажется, блять! — Слышишь, очкастый! — орёт ему Лёша и машет рукой, но отсутствие эха сразу напоминает о себе. Бесит. Тут всё так замуровано, что невозможно ни до кого докричаться. — Шевелись давай! Тот, конечно же, не реагирует. Между ними метров десять — неужели здесь всё настолько херово со слышимостью? Или он просто его игнорирует? Вполне возможно... «Чмошник, ты не видел лифт! И я не видел...» Лёша не верил, что эта старая рухлядь может заработать. Мысль о том, что сейчас «А.» нажмёт одну из кнопок, глухая бетонная стена раскроется надвое и они все вчетвером спокойненько себе отправятся в небытие, — казалась истерично смехотворной. Это было что-то из разряда чудес. Провода здесь явно перегрызли ещё в девяностые, раз лифт выглядит так, будто стоит тут мёртвым изваянием ещё со времён динозавров: да и кто вообще в здравом уме будет спускаться и подниматься на таком старье? Только самоубийцы, разве что. Больная голова услужливо подсовывала картинку: они заходят в кабину, «А.» с той же идиотской уверенностью жмёт кнопку, раздаётся скрежет, — и они медленно, под воющий звук рвущихся тросов, проваливаются в кромешную тьму. «Дверцы, — думает Лёша с едкой усмешкой. — Где, блять, дверцы?» Послав задумчивого «А.» к чёрту снова где-то в мыслях, он отвёл свет фонарика с кнопок на тупик. Лифт в глухой стене, блять. За зеркалом в его комнате. Это уже вообще не смешно. Очкастый всё-таки преодолевает эти несчастные метры, обходя воркующих Сашу с Ильёй. Лёша шипит на него: — Это какая-то херня. Нажмёшь — и сверху тебе на голову бетон обвалится. Или пол под ногами разъедется. Или... Он не договаривает. Сглатывает, всматриваясь в отсвечивающие белые круги на чужом лице, — там сплошная пустота. Да что с ним? Слишком давняя нелюбовь к лифтам поднимается из желудка к горлу, когда «А.» перчаткой тянется к тупику. Лёша представляет скрип тросов в этой каменной пещере, — рывок, после которого внутренности остаются где-то наверху, а он сам летит в чёрную, бездонную яму. Блядство. Урод рассматривал бетонный тупик, тоже выискивая дверцы — пытался даже перчатками тереть его, чтобы соскрести вековой слой пыли: и, вроде бы, даже получалось. Лёша присмотрелся, реально развидев в бетоне чёртов разъём. На две чёртовых части. «Ну нет, — твёрдо решает про себя Лёша. — Я не нажимаю. Пусть этот псих сам жмёт свой этот треугольник. Я... просто посмотрю» Сделав шаг назад, он упёрся взглядом в тот самый треугольник остриём вверх, на котором — еле заметно — пыли было немного меньше, чем на всех остальных кнопках. И почувствовал, как по спине пробегает тошнотворный холодок страха. Страха перед тем, что сработает. И в этот момент из темноты впереди донёсся звук — негромкий, металлический «дзынь» от срабатывания реле. За ним — далёкий, нарастающий скрежет, будто огромная стальная гусеница начала ползти где-то в глубине шахты. Лифт ехал. Наверх. «А.» нажал на треугольник. Лёша оглядел Сашу с Ильёй: они тоже всё поняли. Стояли как вкопанные, вслушиваясь в старинный скрежет лифтовых тросов. Никто — кроме очкастого, разумеется: тот выглядел таким пустым, что не разделил всеобщий испуг — не мог поверить, что это действительно заработало. Оно же всё выглядело так, словно «А.» вовсе не шутил и на этой земле действительно полвека назад стоял рабочий НИИ, оставивший после себя лифты в каких-то... странных местах. Их как будто не смогли до конца запечатать под общежитием, и поэтому просто прикрыли симпатичным зеркальцем с рамочкой — мол, какие вообще идиоты станут заглядывать за него? Вот, нашлись, блять! — Нет вы серьёзно?! — негодует Илья, — Мы реально полезем туда? — Я полезу, — равнодушно пожимает плечами «А.». — В тебе я не сомневаюсь, — Илья сжимает чужую руку ещё сильнее, что Саша слегка кривится: но отпустить не смеет, — Лёша? — Я... тоже. — Ясно. Идиотизм. Как бы вас потом в отделение не отправили, что вы шастаете по лифтам, которые вас всех старше вместе взятых!... — Пойдёшь соучастником, — Саша всё не перестаёт лыбиться над тем, как он злится: Лёша же вообще не находит это смешным. — я тебя не отпущу. Но все вчетвером приостанавливаются в ссорах, когда те, практические невидимые двери лифта, выпустив с себя огромный слой пыли — Лёша закашливается: дым из неё бьёт в нос и в слезящиеся глаза, а бежать от него некуда, — резко раскрываются. Буквально на несколько сантиметров, — потом замирают, потом разъезжаются снова, уже на побольше — их очень тяжело клинило. Но с третьей, самой, видимо, отчаянной для лифта попытки, с визгом не смазанной десятилетиями стали, — они рванулись в стороны. Раскрылись криво и перекошено, одна створка вообще заела на сантиметрах пятнадцати от середины, больше не сдвигаясь с места — а вот вторая хорошо справилась, полностью скрывшись за бетонной стеной. Твою мать. Свет из кабины помигал пару секунд и успокоился, загоревшись окончательно, — а Лёша до сих пор был где-то не здесь. Невесомость уже, кажется, крепко ухватилась за его шею, напрочь сожгла гравитацию и поставила перед выбором — прочувствовать себя снова или трусливо сбежать. Возвратиться в комнату и в неверии сесть за комп, начав размышлять над «эстетикой» своего аккаунта СВП. Забить на все эти сны с огнём. И забить на самого ебучего «А.», из-за которого всё и началось. Или же сделать шаг. Туда, где эхо — мертво, а воздух прожжён пылью и вечным бетоном вокруг. И выбор этот, предложенный ему ненавистной невесомостью, был лишь иллюзией — Лёша это прекрасно знал. Ноги уже несли его вперёд сами, за порог кабины, — в этот старинный холодный ящик, казавшийся чёртовым гробом. Разум цеплялся за прошлое: за всплывающее в памяти тепло экрана ноутбука, который в итоге стал мерзко светить ему в глаза каждый чёртов раз при включении, показывая это уродское «369». Цеплялся за вкуснейшую еду в столовой, за мягкую постель и его любимый кактус, который за две недели выслушал явно больше, чем Илья... Там, за зеркалом, его ждало удобное незнание. Ну, а здесь же — ждала правда без прикрас, голая и пугающая. И он выбирал её не потому, что был каким-то супер-смелым и отважным, а потому что в его случае оглядеться назад — значило навсегда остаться в роли того, кто предпочёл жгучий, калечащий по шаблонам все пропорции фильтр. Вместо собственного лица. Но Лёша слишком высоко ценит свою свободу. Гравитация внутри него, кажется, сдалась с концами. Он оторвался от порога вне невесомости и шагнул — вперёд, в объятия неотвратимого. «А.» же двинулся сразу за ним: начал осматривать лифт уже изнутри, выискивая кнопки. Но вот дело в том, что их не было. Лёша уже думал, что тут будет как в триллере — обвешенные по стенам огромные зеркала, сводившие путников с ума... Но, в итоге, от триллера тут только лампа — она действительно была, и не такая уж и маленькая. Первые секунды пришествия лифта наверх она качалась из стороны в сторону, но теперь успокоилась, как и свет за ней — тепло горел и не мигал. А стены тут старые, металлические и до жути обшарпанные — но никаких зеркал, слава Богу. Ублюдок опёрся на стену позади, скептически наблюдая за тем, как Илья снова ломается. Саша не собирался тащить его насильно, — вот, что раздражало «А.». Но Лёша думал, что Илья и так уже со своей клаустрофобией натерпелся здесь всякого. А теперь его «просят» пойти и всего-то прокатиться на лифте, который напоминает скорее какой-то ужасно странный военный окоп, чем что-то механическое в нормальном, рабочем состоянии. И прокатиться на нём всего-то непонятно куда, потому что кнопок нет — только чёрт знает, куда эта дедовская херня вообще их завезёт. Вниз, вверх, в сторону, блять — или в какой-то момент под ней просто пол провалится, и они реально все попадают в шахтный мусор? А что тут, кстати, с полом-то? Лёша опускает глаза туда и понимает, что... — Вы ненормальные! Там вместо пола — решётка, немедленно выйдите оттуда! Ни Лёша, ни «А.» не сдвигаются с места. — Ссыкло, — безэмоционально констатирует очкастый. — Слушай, Илья, если ты останешься здесь один... — снова пытается в мораль Лёша, но его перебивают. — Три секунды, — «А.» выставляет три пальца вверх, начиная медленно их загибать. — и я останусь с ним. Прозвучало как угроза. Не столько для Ильи, сколько для Лёши — но он залез сюда первее, чем очкастый, так какого чёрта?! Пользуется ситуацией, как может, эта тварь! Угрожает, зная, как сильно Илья не любит видеть их вдвоём. Мысли метались по кругу: «А.» дал им всего три пальца, всего три чёртовых секунды, за которые нужно было осознать слишком много. И он загнул уже средний, оставив только указательный — увидев это, Лёша завопил: — Илья, ради всего, просто шагни! Шагни, чтобы этот урод отцепился! — Лёша, я позову кураторов! Ты понимаешь, куда ты лезешь?! Загибается последний палец. И очкастый вещает таким же холодным голосом: — Ну, выбирай, Алексей. Тащи его или вышвыривай. Я устал. Лёша застыл, разрываясь между Ильёй и психом с ножами. А Илья же, прижавшись к стене, смотрел на них обоих. Рядом ещё и застывший Саша: стоял вместе с ним, не сдвигаясь с места — всё держал его за руку, позволяя сделать собственный выбор. И Илья действительно сделал: снова задавил свою фобию, крепко зажмурившись. Втянул голову в шею и рванул вперёд. Двери начали медленно закрываться почти сразу после того, как за Ильёй был сделан последний шаг. С таким же мерзким скрипом. И так же криво, косо, что пришлось ждать, пока одна из створок своими раздражающими рывками заедет обратно. Но она всё-таки смогла, поэтому Лёша внутренне выдохнул. Лифт тряхнуло: он даже и забыл, каково это — невесомость так сильно душила его, что, кажется, Лёша начал задыхаться. Но нет: это снова нервирующий мозг и сдавливающий тело страх, который подменял собой воздух. Лифт с глухим скрежетом покатился вниз. С рывком, от которого у всех подкосились ноги, и они вцепились в холодные стенки вокруг. Сердце Лёши отозвалось болезненным ударом где-то в горле: они точно свалятся. Это конец. Это снова невесомая смерть в западне, которая длилась, блять, бесконечно, пока их внутренности медленно всплывали ко рту. А под ногами, сквозь решётку, зияла чёрная пустота. Лифт катился обрывками, с простукиванием стыков рельсов, — будто они вчетвером ехали по позвонкам какого-то гигантского, окаменевшего чудовища. И с каждым толчком, с каждым ударом о следующий позвонок, Лёша чувствовал, как слой за слоем от сердца откалывается всё, что связывало его с поверхностью. Оставалась только простая реальность невесомости и леденящий кожу вопрос: а что, если внизу нет пола? Лифт продолжал лететь: Лёша даже понять не мог, на сколько этажей они уже провалились вниз, потому что боялся слишком сильно, — и мог только судорожно отсчитывать в голове секунды, которые они падают. Но лифт же работает. Работает, значит его кто-то механически обслуживает, куда-то да на нём ездит — значит он стоит тут полвека не просто так. Не просто для того, чтобы везти сейчас этих идиотов в обычную лифтовую шахту, полностью закиданную строительным мусором. Значит внизу что-то будет. Лёша пожалел уже тысячу раз, что втянул их двоих во всё это. Особенно Илью: Саше, кажется, было вообще плевать — он сюда только за выдумками очкастого пришёл. А Илья, блять, с фобией замкнутых пространств, едет сейчас в полувековом лифте, который при каждом соприкосновении с тросом трясётся так, будто сейчас сорвётся и начнёт лететь вниз уже без всего этого. И держатся эти тросы, Лёша уверен, на одном честном слове. Илья... силён. Лёша сказал бы, что безумно силён: будь у него самого клаустрофобия, вместо ненависти к этой тупой невесомости, — он схватил бы паничку уже в тот момент, как его начали бы уговаривать залезть в проём размером с зеркало. А Илья продолжал стоять здесь. С закрытыми глазами и втянутой в шею головой, но продолжал стоять, крепко держа Сашу за руку. Глухой удар. Чувство, что они наконец упёрлись во что-то: дрожь тут же пробежала по каркасу, и рывки прекратились. Всё резко затихло. Слышно было только сбитое дыхание Ильи, который до сих пор не открыл глаза. Очкастый же впервые за весь «взлёт» подал признаки жизни — прошёл чуть вперёд и начал снова задумчиво щупать двери. Они не открывались: заели, видимо, принуждая всех троих просто стоять и выжидать. И выжидать непонятно чего, потому что даже полететь наверх обратно они не могут! Остаётся только молиться, чтобы створки соизволили раскрыться вновь и выпустить их. А вот Лёша молился, чтобы очкастый не начал всё тут херачить — тот, кажется, был к этому близок. Эта рухлядь еле приземлилась, одним лишь чудом не развалившись на них по совковым обломкам... он уже замахивается! Блять! «А.» не сказал даже отойти — никто не успел ничего понять, как этот придурок отшагнул назад и с дури втащил каблуком ботинка меж створок, заставив всё это старье пошатнуться целиком: от оглушительного звона, в миг прошедшего по стенам, прикрыл уши даже он сам. Но дверцам хоть бы хны — они будут явно посильнее этого хилого, кудрявого парнишки, возомнившего себя супергероем. Придя всё-таки в себя, из-за своего провала второй раз бить он не стал — только прищурился, оглядываясь по сторонам. А через секунд пять из глубины механизма, куда пришёлся удар, донёсся тихий, высокий звук — словно лопнула какая-то пружина. И очкастый ударил снова. Лёша зря начал считать, что тот пришёл в себя. Кусок ебанного идиота. Если благодаря его психам они не смогут потом подняться обратно — Лёша прямо здесь и разобьёт ему нахер лицо. Он ударил чуть выше середины, выше только что поставленной его же ботинком вмятины, — кабина содрогнулась опять, и Лёша подумал, что этого человека уже пора брать на удушающий и вырубать к чертям. Он же разнесёт всё здесь! А... двери... открылись. Ещё и так плавно, почти без единого скрипа... «Починил, — едко усмехается в мыслях Лёша, — теперь они больше нахуй никогда не закроются» Пыль сразу ударила в глаза: её частички медленно нападали на их фонарики. Электричества не было внизу тоже — неудивительно. Переступая порог лифта, Лёша осветил телефоном вокруг, пытаясь отогнать от себя пыль. И замер на месте. Проход был довольно узким. Почти всё пространство перекрывали полки, — тёмные, переполненные книгами, папками и рулонами пожелтевших от старости чертежей. Они все повалены друг на друга, все лежат в каком-то хаосе, будто кто-то сильно спешил и раскидал здесь всё, что нашёл. Некоторые валялись кучами на полу, — Лёша даже споткнулся об одну из них, пока пытался поспеть за «А.», который молча вышел из лифта первым и не возвращался до сих пор. Илья же остался с Сашей около входа, — тот что-то говорил, не останавливаясь, и между этим предложил просто посидеть. Нужно хотя бы отдышаться, правильно — наконец-то они выбрались из этого кошмара. Лёша оглядывал корешки и старался вчитаться в них, но там везде был какой-то другой язык, так что он не смог понять ни черта. «Assenza di gravità», — повторялось на титульнике почти каждой из папок. И, открыв пару книг со слишком подробными рисунками анатомии человека, Лёша быстро поставил их всех обратно и пошёл к Илье. — Пиздец. — констатирует он и, пытаясь не светить в лицо им двоим, сидящим на полу, отводит фонарик в сторону, — Ну, мы тут надолго, так что... — Я уже понял, ага. — перебивает Илья, обнимая свободной рукой свои колени. — Лёша, если мы из-за тебя влезли во что-то опасное... — Ну не знаю, — слышатся откуда-то сзади глухие шаги очкастого, — опасно ли, что тут фотки детей с подписью «грешны» на них? Не оборачиваясь, Лёша прямо-таки ощутил, как по спине пробежал табун мурашек. Он медленно развернулся, переводя луч фонаря со следов пыли на «А.»: и правда. Среди хаоса вечных бумаг и чертежей ублюдок нашёл даже чьи-то фотографии. Большинство из них — чёрно-белые. Но он чуть преувеличил: тут не дети, а, скорее, подростки — на почти выцветшей фотографии, которую он держал в руках, сидела за партой девчонка лет пятнадцати, улыбаясь и поправляя волосы в бантике. А снизу слева, — выведенное колючим, почти нечитаемым почерком, незнакомое Лёше слово: «PECCATORE». А какого, собственно, чёрта? — Слышишь, умник, — голос сорвался на хриплый шёпот. Лёша сделал шаг вперёд, отрезая их с очкастым от света телефонов Ильи и Саши. — где ты нашёл это? Покажи, пойдём. Тут пыльно. «А.» поднял на него глаза. — Там также пыльно, если что. Затошнило: Лёша поджал губы, стараясь одновременно и не касаться его, и как-то увести подальше. В итоге он молча разворачивает чужое плечо и давит ему кулаком в спину, боясь раскрыть ладонь. Откуда, блять, он знает перевод? — Просто пойдём, придурок, — нервно сипит Лёша, уже почти смирившись с тем, что не касаться не получится. И в темноте, убедившись, что Илья с Сашей снова о чём-то болтают, он выхватил у ублюдка с рук фотографию. «А.» в ответ непонятливо пялится на него, вздёрнув бровь. — Давай, включайся, — Лёша, сощурившись, машет перед ним фоткой, тыкая фонариком в надпись внизу: — так это тот язык, на котором ты вечно что-то мямлишь? — Что? — он быстро промаргивается: без контекста выглядело бы забавно, но сейчас Лёша хотел только сверкать пятками от его искреннего непонимания. «А.» тут же забирает фотографию обратно к себе, пытаясь вчитаться в текст снова. — Да в чём разница? Латынь какая-то. — А, так теперь это у нас латынь, — цедит Лёша, — ну и откуда ты, блять, инспектор, знаешь чёртову латынь? Ублюдок в ответ лишь выдыхает, облокачиваясь плечом на стеллаж. Смотрит куда-то в пустоту. — Сделай вид, что я прочитал это на русском. — Ты умрёшь, если я узнаю, что это за язык? «А.» медленно кладёт фотографию меж книжек. И выпаливает, будто ему действительно тотчас нужно готовиться к смерти: — ...Итальянский. Лёше это толком ничего не дало, но теперь он хотя бы знает название. Господи. Очкастый драматизировал так, словно этот язык — какое-то сакральное заклинание. Словно, назвав его вслух, он кого-то жестоко предал — хотя Лёша сомневается, что ублюдок бы вообще в принципе переживал об этом. Итальянский. Страна пасты, мафии и бессмертного искусства с макаронами в основе мироздания. Ну конечно. Это так на него похоже — вывернуть обычное слово в целую трагедию с собственными похоронами. Итальянский... Жаль, интернета нет — он бы сам попереводил хоть чуток из всей той дикарской херни, что вечно повторялась почти на всех папках. «Но есть же он!», — с радостью подумал бы Лёша, будь «он» кем-то другим. Ублюдку явно не приносило удовольствия то, что он спалился с огромным позором, приняв этот долбанный итальянский за язык, на котором он говорит. Значит, его родной? Да неужели. Лёша наконец узнал о нём хоть что-то. Название языка. Итальянский, блять. И «А.» произносил это чёртово название так, будто Лёша ткнул его в открытый нерв. Но он пока не может судить об этом. Сейчас было бы лучше попытаться понять, что делать со всеми этими рукописями: с каждым шагом по библиотеке блогерская атмосфера СВП стиралась. Лёша, возмущённо мотая головой, развернулся и снова пошёл к Илье, — ублюдок же так и остался стоять там — присев перед ним на корточки. Спросил у Саши, как он — и тот пораскидывал рукой, мол «более-менее». Плохи их дела, конечно. Нельзя ни позвонить никому, ни докричаться, — всё равно никто не услышит: они проехались куда-то слишком далеко в землю, на уровень недоступного для участников подвала. Сюда вряд ли сунется кто-то, ещё и на этом ссаном лифте, — второго такого раза эта херня явно не выдержит. А может и выдержит, чёрт её знает — кто-то же тут уже катался на ней до них четверых. И когда это могло быть-то? Месяц, год, десять лет назад? Или сюда ездит кто-то каждый день, пока Лёша с Ильёй сопят в кроватях? Само наличие этого подвала пугало. Пугало само существование этой библиотеки, этих рукописей на итальянском, которым владел только один человек здесь, — и то, Лёша не хотел рассказывать Саше и Илье про это. Решил, что если очкастый всё-таки сберёг его секрет о причине того удара и таблеток, то можно попробовать поиграть с ним в это чёртово «доверие». Ну и если окончательно забить на то, что он угрожал ему ножом пару недель назад, а теперь ошивается с ними, как товарищ, — в голове тут же вырисовывается чудесная картина: они всё-таки клянутся на мизинчиках в вечной дружбе, проживая все оставшиеся дни до своей смерти душа в душу. Буэ... Нет. Такого точно не будет, нет, блять, боже упаси! — И что тут вообще? Я просто не встану, пока он не встанет, увы. А мне интересно, — устало спрашивает у него Саша, пытаясь усесться поудобнее. — Все эти книжки на другом языке. У кого-то есть переводчик без интернета? Саша отрицательно мотает головой. Очкастый же копошится позади, случайно роняя что-то с полки, — Лёша слышит, как он тихо цокает. — Только книжки, что ли? А всё остальное? Я даже отсюда вижу много чертежей каких-то. Может они на нашем? Глянь-ка. — Нет, тут всё на каком-то другом... — бурчит Лёша и спиной чувствует, как сзади что-то резко замерло. Осекается: — нет, не всё. На тех фотках русский, и я ещё где-то его видел. Странное местечко, короче. — Я нашёл на русском, — удивлённо оживляется очкастый, поднимаясь с пола. Отряхивает от пыли какой-то блокнот. Лёша, кажется, сейчас умрёт. Подходит ближе, заглядывая на обложку — «А.» специально переворачивает её лицом к нему. Виден титульник, — и на нём действительно никакого итальянского: Лёша смотрит на родное, понятное глазам «Дневник №2». — Записи чьи-то, — очкастый открывает блокнот, с болезненным прищуром вглядываясь в первую страницу: снова, кажется, ничего не видит. А в очках ведь! Лёша, закатывая глаза, нудит тихое «Дай сюда», и уже добровольно выхватывает дневник с чужих ладоней. В одной руке держать фонарик, а в другой листать этот блокнот, — не совсем удобно, но Лёша почти не жалуется. Читает первые строчки вслух, — ничему жизнь не учит — надеясь, что услышит и притихший Илья тоже:

«1984

Я терплю уже слишком долго. Моя голова ест сама себя, и я ничего не могу с ней поделать. Мне больно писать. Но Он говорит мне писать, развивать моторику рук заново, потому что Ему нужны работники. Запястья болят до сих пор. Силы возвращаются приливами, но я все еще ощущаю себя живым трупом. Энергия Невесомости во мне не утихает, хоть и отвечающий за нее уже давно достиг своего духовного очищения. А я нет. Я хочу, но я другое, я лишь часть Невесомости. Но Он сказал, что Невесомость воскресила меня не просто так. Само мое рождение было для того, чтобы в будущем я служила Ему. И я хочу служить Ему, хочу служить Его великой идее. Хочу стать Невесомым разумом.

Лёша переворачивает страницу. Читает уже про себя.

После дежурства чувствую себя пустой. Будто часть меня осталась в кругу. С теми людьми, которые достигли духовного очищения, а я нет. Я каждый день езжу туда, проверяю собственную могилу. А Он положил туда другого. Он просто взял и занял мое место другим. Он объяснил мне, что из-за моего воскрешения передача энергии Невесомости прекратилась. Я разорвала круг, я виновата. Но я хочу туда. Хочу, как они, стать единым Невесомым разумом. Хочу быть ближе к Нему. Я чувствую, что моя Невесомость сильнее, чем тело. Оно бессмысленно, каждый день варьируется на пороге жизни и смерти. А я хочу стабильности, хочу Невесомости. Невесомость — вечна.

Как Рай, Божества — вечны.

Его руки дрожат, перед глазами — третья страница:

Сегодня снова видела глаза нового набора. Совсем дети. Школьники, еще ничего не повидали. Они же не понимают, им рано, они слишком слабы. Я никогда не отрекусь от Него, но стоит мне, как женщине, увидеть их, хочется крикнуть: «Бегите!», но я знаю, чем это кончится для меня. И для них тоже.

Их найдут. Тут все подвластно Невесомости. Эти дети безгрешны, они не могут стать частями моего Бога. Им не отчего очищаться. Они недостойны быть у Него перед лицом. Но если Он считает правильным взращивать сосуды двенадцати грехов с детства, то я не смею Ему перечить. Я не смею.

О чем я думаю?

Он — мое Божество, мой Невесомый разум.»

Лёша не выдерживает, захлопывая дневник. Душащая тишина бьёт по ушам, по мозгу, — какого чёрта? Что это, блять, такое? Божества, Божества, Божества! Этот дневник — древний экспонат из психушки, переданный сюда от пациентки с тяжёлым пороком шизофрении?! Невесомость-невесомость, Лёша чуть с ума не сошёл! Нет, ему нельзя молчать, Боги, нет, они в мыслях, они уже... — Читай сам. Я больше не могу. Женщина. Верующая женщина. Гипер-верующая женщина. Нет, она ему точно кого-то напоминает, — и напоминает так, что колени подкашиваются. Он выдыхает еле слышное «Я сейчас», проталкиваясь меж стеллажей: — ублюдок ловит дневник, но его глаза уже явно не на страницах — подальше, срочно куда-нибудь подальше, нет, слишком много слов о Богах из его мыслей, нет, они уже в голове, блять, невесомость, грёбаная невесомость... Дети безгрешны, Божества, рай — вечны... Лёша мечется между полками, — дышит рвано и сипло, упирается лбом в холодный, пыльный корешок какой-то книги. Всё по кругу в ней. Assenza di gravità. Peccatore. Cerchio. Слова из дневника вбиваются в мозг жирными, болючими пятнами, смешиваясь там с обрывками ненавистных ему материнских проповедей. «Грех тяжек, Лёшенька... только молитва даёт лёгкость... невесомость благодати...» Невесомость была сумасшествием. От которого мать лечила его стойками на гречке, многочасовыми молитвами, ежедневными походами в церковь и там же — ожогами от восковых свечей. Невесомость — чувство, что его вырывает из реальности, что он вот-вот оторвётся от своей опоры и улетит в какой-то мёртвый, безвоздушный потолок собственного черепа. Невесомость — когда пол уходит из-под ног, стены смыкаются, и он не падает вниз, а лишь зависает в ужасе, где единственная опора — собственные крики. Невесомость — лифты, ощущение безвозвратного падения и одновременно взлёта, того самого взлёта... который длится пару секунд, а потом, — твёрдая, грязная земля, чужие ботинки, кровь и бесконечно штурмующие его удары-удары-удары. Невесомость вечно спускала его на землю. Била об неё головой, давила разбитым лицом в асфальт, жгла, стоило ей перебраться в маленький огонь на церковной свече, — невесомость текла из его носа, когда он ломался в очередной раз, невесомость снилась ему в кошмарах и заставляла просыпаться в холодном поту, думать, что он умер. «С момента своего рождения человек несёт на своих плечах груз земного притяжения. — врываются в память слова батюшки из церкви: Лёша от безысходности скатывается спиной по стеллажу. — Он прикован к земле. Но стоит только человеку нырнуть под воду, как он обретает свободу» Невесомость в этом дневнике была сумасшествием. Только каким-то отличающимся от привычного ему. Мать давила на Лёшу грехом, чтобы прийти к лёгкости. А они собирают лёгкость, чтобы создать грех? Чтобы создать Бога? Лёша слышит чужие тихие голоса где-то рядом — Саша переговаривается с «А.» по поводу его поведения, видимо. Но Лёша слышит их плохо. Звон в ушах всё затмевает, будто он заткнул их себе толстыми берушами, — но нет, это снова невесомость. Она пришла за ним, она преследует его по пятам, она не отстанет, пока Лёша не научится не обращать на неё внимание. А он вряд ли научится. — Поднимайся, — разносится резкий голос «А.», перебивая звон, — там ещё двери есть. Не нервируй так, это просто записи. — Как мне, блять, по-твоему, не нервировать? — огрызается он, — Я только что прочитал записи какой-то психбольной сектантки. В здании, в котором обязан находиться ещё два месяца! — Ну и что теперь? Тебя так сильно эти старые бумажки пробили? — ...Слушай, я не виноват, что ты вообще ничего не воспринимаешь всерьёз. «Дети безгрешны». Снова мамин голос. Нет, не мамин — чужой, женский, из дневника, но он вшивается в ту же клетку в мозгу, ту же трещину, из которой годами вытравливался страх перед небесами... — А зачем мне воспринимать их всерьёз? — усмешки на его лице нет, но Лёша всем своим нутром чувствует этот грёбаный сарказм. — Ко мне эти записи не имеют никакого отношения. — Может затем, что ты тоже здесь находишься? — Какая разница, где я? — чужие губы всё-таки растягиваются в улыбке: Лёше сводит скулы, — Я жив. А эта твоя психбольная сектантка, думаю, уже давным-давно в гробу валяется. — Да, вау, спасибо, капитан Очевидность! — Лёша тоже ему не уступает, скалясь. Его до дрожи выбешивает чужое высокомерие: но ударить не может — страшно. — И мы просто сейчас пойдём дальше, забив на эти записи, потому что к тебе же, блять, они не имеют никакого отношения! У Лёши никогда не было синдрома спасателя. Лёша привык защищать только себя. — Ладно, давай на чистоту, — «А.» понижает тон, говоря тише: — если ты хочешь спокойно пережить эти два месяца, то тебе стоит перестать видеть в каждом упоминании бога личное оскорбление. Лёша недоумённо округляет на него глаза. Что он несёт? — Ты злишься на эту женщину потому, что она в него верит? Или злишься на того, кто заставил тебя в него поверить?... А-а, или, может, на меня? — он строит невинность, но тусклый свет фонарика делает только хуже, — Потому что я не падаю на колени от ужаса перед каждым огрызком про бога? — Просто завались, окей? Я не хочу с тобой разговаривать. — Очень жаль, — «А.» пожимает плечами, — но ты сам позвал меня сюда. Так что будь добр. Ублюдок кивает в сторону выхода из того тёмного вакуума полок, в котором Лёша пытался скрыться от невесомости. Разворачивается и шагает вперёд, думая, что Лёша уже послушно поспевает за ним. Но нет. Он лишь смотрит в чужую спину и чувствует, как где-то внутри закипает ярость. В первую очередь на «А.». Ну и на себя самого, конечно же. «Сам позвал», — это неоспоримый факт, с которым Лёша до сих пор не может смириться. Да, позвал. Да, думал, что в проходе есть что-то интересное, но в него мало кто поверит. А очкастый мог поверить. Лёша думал, что если расскажет ублюдку про проход, то ему не нужно будет оправдываться за своё сумашествие. Ведь его можно просто оправдать таблетками, да? Сопоставить их вместе с рассказом про проход в зеркале и понять, что Лёша живёт такими историями всю жизнь. Ему не нужно притворяться нормальным перед «А.», — тот уже обо всём в курсе. Тот уже узнал больше, чем стоило бы, хотя ничего для этого толком и не сделал. Он просто был. Был, доставал, доводил до истерик и драк, а потом исчез и... блять. Но Лёша до сих пор считает, что поступил, ну, правильно. Понимает же, что если из-за всей сегодняшней херни начнутся разбирательства, то «А.» точно привлекут за соучастие. Он первый залез туда, первый нажал на кнопки, первый ударил по дверям лифта. Он знает про таблетки. И если Лёша сегодня окончательно впустил его в свою, так скажем, галлюцинацию, то в глазах любых других людей они оба становятся свидетелями одной и той же аномалии. То есть, даже если «А.» в своё оправдание скажет начальству что-то типа «Я тут ни при чём, а этот парниша ж на таблетках, бывает», — то себя он оправдать ими не сможет! И его будут считать сумасшедшим. Тоже повесят клеймо и повяжут. Как и Илью с Сашей тоже. Блять. Они же тоже там были. Стояли на другой стороне зеркала, кашляли от той же пыли, слушали строчки с тех же страниц. Если вся эта херня когда-нибудь всплывёт — их тоже привлекут. И Лёша сам, своими же руками, привёл их в эту дыру. И если те записи — никакая не шизофрения, то он без понятия, как бежать отсюда. — Эй, — раздражённо окликает он, пытаясь догнать уходящую спину, — ты говорил, что там двери. — Ага. Они никуда не делись. — И мы все их обойдём? — Ага. — А потом что? Очкастый замалкивает, но не останавливается, проводя пальцами в перчатках по пыльным корешкам книг. — Потом будем думать, — наконец говорит он, усмехаясь, — ты же очень любишь думать. — А если серьёзно? Ну, — Лёша еле поспевает за ним: слишком быстрый, блять, — мы же, когда вернёмся, не заклеем зеркало скотчем и... не будем делать вид, что книжки по блогерству тут читали? — Я не умею делать вид. — Да знаю я, — цокает он, — ладно, тогда просто... переведи мне что-нибудь. «А.» хватает первый попавшийся ему корешок. Достаёт книжку, продолжая идти вперёд, и сдувает толстый слой пыли с обложки. Прыскает: — Пф-ф, тебе не понравится. — Да что? — «Двенадцать врат души. О божестве Лёгкости», — зачитывает урод. Но Лёша, даже сквозь груду чужого сарказма, расслышал в этом тоне что-то другое. — Пиздец, — констатирует он. «А.» же, явно улыбаясь, ставит книгу в другое место, — мы чё, в бывшей секте? Реально? — Не знаю, — задорно хмыкает в ответ ублюдок, наконец останавливаясь. Перед глазами — огромная металлическая дверь. А слева, на стене — современная, сенсорная чёрная панель. — Вау, — хмыкает очкастый, — двери лет пятьсот. А это что? — Не жми, погоди, — Лёша, делая шаг ближе, светит на неё. Пытается найти простые, СССРские кнопки, как было и с лифтом: звучит абсурдно, но они будут явно побезопаснее. Никаких кнопок нет. Пустая, чёрная панель. Блять, может сюда ещё и карточки нужно специальные приложить, чтобы войти?! ...И «А.», не дав ему времени даже подумать, отходит на шаг назад. Лёша уже знает, что сейчас будет. Удар приходится по двери так, что грохот от него разносится по всей библиотеке: Лёша, спустя несколько секунд еле приходя в себя, слышит, как с каких-то стеллажей повалились книги. Хочет остановить «А.», но тот, сам морщась от звука, уже замахивается для второго раза. Дверь никак не поддастся, а на панель он, видимо, нажимать и вправду не собирается. Лёша поддерживает эту идею, конечно, но можно же, блять, как-то по-другому это сделать! Ему же самому не в кайф явно! После второго удара к ним прибегает обеспокоенный Саша. Лёша, отошедший подальше от «А.», чтобы хоть на самую малость облегчить участь своих ушей, — оборачивается на него, жестами посылая обратно к Илье. Но тот в ответ отрицательно мотает головой, и Лёша слышит: ублюдок замахивается ботинком уже в третий раз. — Хватит! Тут сейчас всё нахуй обвалится! — кричит Лёша, пытаясь вразумить его. — Может, если мы навалимся на неё все вчетвером, то она откроется? М-м? — оборачивается на него с улыбкой очкастый, — А то я так себе ногу сломаю. — Ты вообще ебанулся?! — В теории, можно поискать лом, — задумчиво говорит Саша, — но я сомневаюсь, что... — О! Я придумал, — щёлкает пальцами «А.», не дав Саше договорить, — Алексей, подержи-ка! Ты, сходи за своим клаустрофобом! Быстро! Ублюдок бегло вручает ему в руки тот треклятый дневник, который держал всё это время, оказывается — и Лёша, мысленно разрывая тот на части, небрежно откидывает его куда-то на ближайший стеллаж. Пока наблюдает за тем, как «А.» медленно снимает перчатки. Саша же, немного подумав, сматывается, будто получил приказ, чему Лёша кривится, — и оборачивается обратно на чересчур сосредоточенного очкастого. — Не вздумай подходить ко мне. И опять этот тон. Промозглый, давящий на лёгкие. Лёша не смеет даже остроту какую-то в ответ выдумать, — голова пустеет, а он, вперив глаза в чужие голые ладони, стоит и старается не дышать. «А.» долго сверлит взглядом дверь, бережно держа перчатки в руке. И потом просто прикладывает к ней свободную, вторую ладонь. Лёшу чуть ли не на смех пробивает: столько пафоса, а толку-то? Тут все в состоянии эту дверь потрогать! А он там что, силы свои супергеройские активирует? Да, конечно, сейчас ещё скажет заклинание, — обязательно на итальянском — и дверь со всей дури отлетит назад? «А.» терпеливо ждёт. Где-то позади уже слышатся шаги. Но спустя несколько секунд — Лёша не верит своим собственным, блять, глазам, — в центре чёрной матовой панели загорается маленький красный кружочек. И тут же гаснет, стоит только осознать происходящее. — Твою мать, — неверяще выдыхает он, пока ублюдок спокойно убирает руку с двери, надевая перчатки обратно. — ты вообще кто нахуй? — Свезло-о, — беззаботно пропевает «А.», не обращая внимания на чужую панику. — Нет, что за? Ты что сделал?! — Да тут отпечаток какой-то, видишь? — очкастый большим пальцем указывает на дверь: никакого отпечатка Лёша не видит, потому что не может свести с «А.» ошарашенных глаз. — Оно меня как-то приняло. — «Как-то» это как, блять? — Ну, открыли? — спрашивает подошедший к ним Саша, продолжая держать обеспокоенного Илью за руку. Тот сразу начинает искать глазами спрятавшегося за стеллажами Лёшу: и когда находит, то с облегчением выдыхает, приветливо улыбаясь. И Лёша, улыбаясь в ответ, машет ему рукой. — А чё не открывается? — Открывается, — отвечает «А.», силком толкая дверь. И та действительно уезжает вперёд с диким скрежетом, от которого у них всех уши в трубочку сворачиваются. Особенно у ублюдка. Лёша видит, с каким кривым лицом он её на самом деле толкает. Там тоже темно: неудивительно. Но Лёша, кажется, всё-таки разглядывает где-то в глубине маленький источник света: очень тусклый, идущий откуда-то сверху, прям с потолка пляшущий вокруг по тёмным стенам. И вокруг буквально — зал за дверью круглый. Лёша понимает это не сразу, — свет от их фонарей захватывает только мелкие куски, которые мозг пытается собрать в единую картинку. Но потом он всё же замечает, как стена слева уходит дугой, заворачиваясь вдаль — в круг: и после всех этих жутко тесных коридоров, повсюду стоящих пыльных стеллажей... эта пустота как-то удивляет. Лёша поднимает взгляд, — туда, где был источник тусклого, пляшущего света. И он там, оказывается, действительно есть: освещает весь зал огромная чаша-лампада, подвешенная на тонких металлических цепях к исчезающему в темноте потолку. В ней что-то горит. Вряд ли дрова, может, масло, — Лёша не может разобрать, но это пламя даёт ровный, спокойный свет. И оно просто бесконечно горит. Горит на что-то. Он переводит глаза вниз. На то, что освещает горящее в чаше пламя. Первое, что он видит — круг: с чёткими, видимыми краями, будто его годами тут выдалбливали. А внутри ещё один, поменьше, и ещё, ещё... они все друг за другом уходят в центр, собираясь в прицел. Луч фонаря мечется к одному из этих краёв, выцепив какую-то причудливо изогнутую ветку, во что-то потрескавшееся обтянутую, — и будто слишком для неё даже толстоватую. Но до Лёши слишком поздно доходит, что ветка, по идее, должна заканчиваться стволом дерева, а не фалангами пальцев, — и таких веток слишком много: приходится зажать рот рукой. Они все в кругу. Даже через тусклый свет телефона Лёша видит тёмную, иссохшую кожу, плотно обтягивающую чужие кости. Она повторяет собой каждую выпуклость черепа, каждую впадину глазниц, каждый сустав пальцев. Лёша сдерживает рвоту, пятясь от того, что только теперь назвал про себя конкретным словом — от тел. Их одежда почти полностью истлела. Фонарь скользит лишь по старым лохмотьям, прилипшим к высохшей плоти. И переводить этот фонарь на лица явно не стоило. Они спокойны, пугающе спокойны — будто все до единого когда-то беззаботно умерли во сне. Впалые веки опущены, черты лица полностью разглажены, — и если бы не время, которое они здесь лежат, то Лёша бы подумал, что все эти люди просто спят. Он переводит дыхание, пытаясь унять дрожь в руках, и луч фонаря заново начинает скользить по кругу: двенадцать тел. Лёша считает их как-то механически, потому что это легче, чем просто разглядывать трупы и пытаться что-либо понимать. Двенадцать. Полный, замкнутый круг, но двенадцатое тело какое-то... другое — оно выглядит более свежим, чем остальные одиннадцать, и у него чересчур знакомая Лёше униформа, одетая вместо облезлых школьных лохмотий. Но лежит он при этом так же, — только голова слегка запрокинута, открывая шею, и Лёша на секунду замечает что-то странное в том, как на неё падает свет — как все, держась с ними за руки. Они все держатся друг с другом за руки. За руки... Он не думал, что увидит это снова. Вокруг чужих запястьев оборачиваются шрамы. Круги. Шрамы, будто девчачьи браслеты.

И пока Лёша водит дрожащими глазами по каждому из них, то один за другим начинают загораться.

Почти белые, застарелые, давным-давно вросшие в мёртвую кожу: по две штуки на каждой руке. Они все будто соединяются этими шрамами. Словно что-то друг другу передают: Лёша смотрит на эту цепь, и мир вокруг начинает плыть. Он не дышит. Совсем. Но воздух есть, конечно, Лёша стоит около «А.», который вообще признаков жизни не подаёт, однако... вокруг кислорода — и на десятерых хватит, но его лёгкие почему-то намертво отказываются работать. Сжимаются в две пустые трубки, совсем не принимая к себе воздух. Он пытается вдохнуть — и не может. Каждый глоток здешнего воздуха — согласие с тем, что всё это реально. — Эй? Алексей? Э-э? Шрамы, горящие кружевные шрамы на чужих запястьях. Он просто не может это осознать. Те шрамы, которые снились ему ещё в поезде, когда они с «А.» впервые коснулись друг друга, — тогда Лёша и увидел своё первое видение. И именно оно показало Лёше их. Показало дряхлую, иссохшую руку какого-то старика, чьи круги начали загораться церковным огнём, пытаясь перебраться на его собственное запястье. И Лёша тогда ничего не знал: думал, что это просто паника и кошмар от боли. Думал, что «А.» сжимал его руку от обиды тогда так сильно, что было ощущение, будто он сейчас её оторвёт. Но... ублюдок, наверное, при всём своём желании в тот момент не особо-то и отыгрывался. — Слышишь? Дыши давай. Здесь и так трупов хватает. Это просто за гранью человеческого понимания. Люди не проваливаются в сны после прикосновений к кому-то. А массивные металлические двери не открываются в мгновенье, стоит этому кому-то просто прижать к ней свою ладонь. И Лёша бы никогда в своей жизни не оттянул эту чёртову рамочку зеркала в ванной, будь он в здравом уме. «Да это просто кошмар», — и вот, пожалуйста: эти шрамы здесь. Перед Лёшиным лицом. Вколочены в запястья полусгнивших трупов, которые на его истерические вопросы вряд ли смогут сейчас поотвечать. Он хочет позвать ублюдка: это же ему не видится? Пальцы немеют. Он, кажется, видит свои собственные руки — чистые, без единой отметины. Лёша же не будет следующим? Он же не будет лежать в таком зале с вырезанными шрамами на запястьях, и держаться с кем-то за руки вокруг... Блять. В самом центре, куда сходятся все линии и головы, стоял чуть ли не сам Божественный престол. Как в настоящем храме. В церкви, которых Лёша повидал слишком много на своём веку, — но это первый раз, когда вместо привычного ему белого, золочёного дерева, полностью увешенного иконами, алтарь выглядел, как... сооружение, не похожее ни на сторону верующих в Бога, ни в Сатану. Эта старинная, СССРская штука вообще в принципе не выглядела, как алтарь. Но это был именно он — Лёша узнал жертвенник, используемый когда-то славянскими язычниками для приношения людей в жертву Божествам. В центре, там, где в церквях обычно лежит антиминс с частицами мощей православных мучеников, зияло невесомой пустотой углубление — человеческий силуэт. Голова, плечи, руки вдоль тела, ноги вместе. Как размозженный отпечаток, вдавленный в этот камень тысячами тел, которые здесь когда-либо лежали мёртвыми плашмя. Или живыми, на худой конец. Лёша смотрел на эту пародию на храм, и его собственная память вырывала из себя картинки: мать, стоящая на коленях перед иконами, — и её постоянный шёпот, стоило Лёше оказаться где-то поблизости: «Бог видит, Лёшенька, Бог всё видит» — Ало-о... Перед глазами проводят чересчур тёмной для человека рукой: «Перчатка», — наконец узнаёт реальность Лёша. Моргает. И только сейчас осознаёт, насколько сильно он вцепился в ублюдка. Они сидят на полу, всё ещё в этом круглом зале, и очкастый, видимо, пытается привести его в чувства (не очень-то и старается). Рука уже тряслась, схватившись за чужое запястье так, будто ублюдок сейчас уйдёт и издевательски захлопнет за ним металлическую дверь, — но тот толком не шевелился, смирившись, видимо, с тем, что Лёша слишком чувствительный. Но не надо быть, блять, гипер-чувствительным, чтобы испугаться ебанных трупов! Этот выродок — нечеловек, ему вообще плевать: дневник психбольной сектантки в здании блогерского проекта, или же полусгнившие тела людей в нём! Лёша наконец отпускает чужое покрасневшее запястье, отряхивая руку: болит. Сколько они так просидели? Дверь там уже проскрипела, уехав назад, в сторону библиотеки, — и оставив их двоих полностью наедине с трупами. Лёша на рефлексах снова прикрывает рот: сегодняшние макароны очень просятся наружу, — но он держит их, сжимая челюсти до болезненного скрежета зубов. — Дыши говорю, — раздражённо кряхтит «А.», усаживаясь поудобнее: и тоже еле потряхивает повреждённой рукой, — ты не отравишься, если будешь дышать. Лёша очень хочет огрызнуться. Хочет сказать, что и так знает, как работает дыхание, мол, — спасибо, блять, капитан Очевидность. Но вместо этого... делает судорожный вдох. Выдох. Потом ещё раз. И ещё. Старается следить за собственным дыханием, ощущая, как лёгкие постепенно возвращаются из состояния пустых трубок в своё нормальное. Воздух здесь слишком тяжёлый, но Лёша дышит. Наконец-то дышит. Как только окончательно приходит в себя, то тут же оглядывается: телефон ещё давно упал фонарём вниз, лёжа на холодном бетоне и освещая тусклым светом лишь одну мелкую точку в полу. «А.» же сидит напротив, молча наблюдая за ним. Почему он не ушёл? Они заперты, или что? — А... Мы собираемся уходить отсюда? — Да. Как только ты встанешь. Это успокаивает. Но Лёша знает, что как только попытается подняться, — то ватность собственных ног вернёт его в пол обратно. Поэтому пока предпочитает отсидеться. В зале с годовалыми трупами и «А.». Просто пиздец. Ползти начать, что ли... — Они же просто лежат, — тараторит себе под нос Лёша, не глядя на тела, — просто лежат, а мы... мы должны быть наверху? Долбаные посты снимать, эстетику выбирать, в игрушки играться... Тебе вот вообще всё равно? — ...Ты опять за своё? Да, мне всё равно. Sono stanco. Лёша выдыхает: бесполезно. Он непробиваемый. — И что это за слово? — шмыгает носом, пытаясь поговорить сейчас с ним хоть о чём-то. Потому что если Лёша будет молчать... — Ругаюсь просто, — «А.» лишь безразлично пожимает плечами, — бред, не слушай. — А эти где? Не решились? — Я их выгнал. — Ясно... — бездумно водит пальцами по полу Лёша, считая подсвечиваемые пылинки. Скомканно говорит: — спасибо, наверное. Ну, за то, что не кинул меня одного тут. Очкастый в ответ поджимает губы. Неохотно машет рукой в воздухе. — Очень хотелось. — отвечает спустя пару секунд. Лёша от его честности только кривится. — Но тут много интересного. — Я беру свои слова назад. — Нет уж, — «А.» наконец улыбается: привычно и в своей манере — до жути саркастично, но теперь он хотя бы не выглядит таким пугающе пустым. — тебе тоже, кстати, спасибо. Ну, за проход этот. Мне очень понравилось. — Просто... пошёл нахуй. Он в ответ смеётся: — Да когда ж ты встанешь уже, умник? — Никогда. — Ну Алексей! — Ты бесишь меня! Лёша медленно встаёт, позволяя ногам чуть привыкнуть. Поднимает телефон и проверяет его: пару царапин имеется, но старик ещё работает, слава Богу. Очкастый подскакивает за ним следом. Бегло шагает к двери, двумя руками хватаясь за неё и оттягивая назад. Там, в библиотеке, сразу виднеются два обеспокоенных лица: Илья выглядывает к ним, выискивая Лёшу, — тот же специально выключил фонарик. Он достаточно хорошо ориентируется в темноте, чтобы не позволить этим двоим увидеть зал, — того хотел и «А.». — Лёша? Всё хорошо? — Илья слабо бьёт друга по плечам, замечая, какие грязные у него брюки. Хмурится, но пока ничего не говорит. А Лёша хотел защитить себя. Хотел, чтобы у него было хоть какое-то доказательство, что он не сходит с ума. Но вместо этого он натянул петлю и на всех остальных. — О себе подумай, — отвечает ему, улыбаясь. Пока «А.» — Лёша чувствует его, блять, своей чёртовой спиной — стоит где-то сзади и снова молча за ним наблюдает.