Теперь ты моя

Комната пахла лавандой и страхом. Гермиона стояла перед высоким трюмо в тонкой сорочке из батиста, и Джинни Уизли затягивала шнуровку на корсете с такой яростью, что каждое движение отдавалось в рёбрах глухой болью. Воздух со свистом вырывался из лёгких, но Гермиона не просила ослабить — она знала, что это бесполезно. Свадебный корсет должен быть тугим. Свадебная невеста должна быть красивой. Свадебная жертва не имеет права дышать полной грудью. Солнце лилось из узкого стрельчатого окна, и в его свете танцевали пылинки — такие же беспомощные, как она сама. Гермиона смотрела на них и думала, что если бы она могла превратиться в одну из них, то просто выплыла бы в открытую форточку и растворилась в небе, оставив после себя только лёгкое золотое облачко. Но она не могла. Она была тяжелой, плотной, слишком настоящей. Джинни затянула последний узел и выдохнула. — Ты дышишь? — спросила она, не поднимая глаз. Её пальцы всё ещё лежали на шнуровке, и Гермиона чувствовала, как они дрожат — мелко, едва заметно. — Нет, — ответила Гермиона, и собственный голос показался ей чужим, тонким и далёким, будто доносился из соседней комнаты. — Это нормально, — сказала Джинни, и в её голосе появилась та самая фальшивая бодрость, которую она всегда надевала, как маску, когда нужно было успокаивать других. — Все невесты не дышат перед свадьбой. Это традиция. Ручаюсь, моя мама тоже не дышала, когда выходила за папу. Гермиона посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела чужая девушка — бледная до синевы, с тёмными кругами под глазами, которые никто не разрешал ей прятать. «Невесте нужен натуральный румянец», — сказала Молли Уизли, когда Гермиона робко попросила хотя бы капельку пудры. «От волнения, дорогая, щёки сами загорятся». Но щёки не горели. Они были холодными, как мрамор, и под ними проступала синева вен — как реки на старой карте, по которым никто никогда не проплывёт. Гермиона провела пальцами по обнажённым плечам и почувствовала, что кожа покрывается мурашками. В комнате было тепло — топили камин, хотя на улице стоял июль, — но дрожь не проходила. Она шла изнутри, из самого нутра, из того места, где обычно живёт спокойствие. Теперь там жил только ледяной ком. — Джинни, — прошептала Гермиона, и голос её дрогнул. — Я не могу. Джинни замерла. Её пальцы, только что поправлявшие кружевную оборку на подоле, остановились в воздухе, и на мгновение повисла та тягучая тишина, которая бывает перед грозой. В каштановых волосах Джинни мелькнула рыжая искра — такой же огненный оттенок, как у всех Уизли, — но сама Джинни всегда была другой. Более мягкой. Более понимающей. Она единственная, кто знал правду. Она единственная видела, как Гермиона плакала в подушку каждую ночь последние три недели. Как её плечи сотрясались от беззвучных рыданий, когда она думала, что никто не слышит. Как она впивалась ногтями в ладони до крови, потому что не могла кричать — в доме Уизли всегда было полно гостей, и любой крик стал бы сплетней, а сплетня — скандалом. Джинни тогда просто садилась рядом, молча, и клала голову Гермионе на плечо. Она не говорила «всё будет хорошо», потому что знала — не будет. Она не говорила «ты справишься», потому что это было слишком похоже на насмешку. Она просто была рядом, и в этом было больше утешения, чем в тысяче пустых слов. Но сегодня даже этого было мало. Гермиона повернулась к Джинни и посмотрела ей прямо в глаза — зелёные, почти изумрудные, с тёплыми искорками, которые сейчас погасли. — Джинни, — повторила она, и в голосе появилась та странная твёрдость, которая всегда возникала у неё в самые отчаянные моменты. — Я не могу выйти за него. Джинни отвела взгляд. Она посмотрела в окно, на зелёные холмы, на бесконечное небо, в котором парил ястреб, — и её губы сжались в тонкую линию. — Я знаю, — сказала она наконец. — Я знаю, что он тебе не подходит. Я знаю, что мама с папой устроили этот брак, потому что у семьи проблемы с долгами, потому что Рон проиграл в карты поместье, и теперь нужно было срочно наполнить казну, а твои родители… — она запнулась, и на мгновение в её глазах мелькнула такая боль, что Гермиона хотела отвести взгляд. — Твои родители хотели для тебя безопасности. — Они продали меня, — прошептала Гермиона. Слова прозвучали как приговор — не родителям, а ей самой, всей её жизни, всем её мечтам. — За мешок золота. За медяки, которые Рон спустит за месяц. — Нет, — резко сказала Джинни, и в её голосе прорезались стальные нотки. — Они отдали тебя, потому что думали, что так ты выживешь. Они не знали, что Рон делает по ночам в Лютном переулке. Они не знали, что он поднимает руку на служанок. Они думали, что ты будешь в безопасности. Что у тебя будет дом, еда, крыша над головой. Гермиона горько усмехнулась. — Крыша над головой, — повторила она, и в голосе зазвенел металл. — Да, у меня будет крыша. И решётки на окнах. И муж, который считает, что жена — это собственность, которую можно выставить на показ, а потом запереть в золотой клетке. — Это не клетка, — сказала Джинни, но в голосе уже не было уверенности. — Это забота. — Когда Рон в хорошем настроении — это забота, — отрезала Гермиона. — А когда он в плохом? Когда он проигрывает? Когда слуги подают ему холодный суп? Что тогда? Джинни молчала. Её щёки побелели, и она смотрела в пол, на свои руки, которые нервно теребили кружевной край фаты. Она знала правду. Она видела синяки на руках горничных. Она слышала, как Рон кричит на конюхов. Она помнила тот день, когда он разбил фамильный сервиз, доставшийся Уизли от самой королевы Виктории, — разбил, потому что чай был недостаточно горячим. Но она любила Гермиону. И она отчаянно хотела верить, что всё будет хорошо. Что брак изменит Рона. Что ответственность сделает его мягче. — Давай хотя бы доедем до церкви, — сказала она, поднимая голову, и в её глазах мелькнула мольба. — Давай хотя бы попробуем. А там посмотрим. Гермиона рассмеялась — сухо, безрадостно, тем смехом, который рождается не из веселья, а из отчаяния. — Посмотрим? — переспросила она. — На что? На чудо? — На чудо, — твёрдо повторила Джинни, и в её голосе прорезалась та самая уизлиевская упрямость, которая когда-то спасла её саму от навязчивого ухажёра. — Иногда чудеса случаются. — Не с такими, как я, — сказала Гермиона, но рука Джинни уже тянулась к платью — белоснежному, сверкающему, расшитому жемчугом и кружевом ручной работы. Платье было красивым. Слишком красивым. Таким красивым, что от него болели глаза. Шёлк переливался на солнце, как вода в горном ручье, и каждый стежок на лифе был сделан с такой любовью, будто портниха знала, что это платье станет саваном для чьей-то свободы. Длинный шлейф — целых пять метров — лежал на полу, как белая дорога, по которой Гермиона должна была пройти к алтарю. К алтарю, где её ждал не Бог и не любовь, а человек, который купил её. Мать Рона, Молли Уизли, лично выбирала этот наряд. «Невеста должна выглядеть достойно рода Уизли», — сказала она тогда, и в её голосе не было ни капли сомнения. Молли была доброй женщиной, но доброта её была слепой. Она видела только то, что хотела видеть: идеальную семью, идеальный брак, идеальное будущее. А то, что это будущее строят на костях её невестки, её не волновало. Джинни подняла платье и помогла Гермионе надеть его. Шёлк скользнул по коже, холодный и гладкий, как змеиная чешуя. Гермиона вздрогнула и почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. — Стой смирно, — сказала Джинни, застёгивая пуговицы на спине. — Не дёргайся. — Я не дёргаюсь. — Ты дрожишь. — Это от холода. — Здесь жарко, как в печи. Гермиона промолчала. Она не могла объяснить Джинни, что холод шёл не снаружи, а изнутри. Что её кости были ледяными, что кровь в жилах застыла, и что сердце билось медленно и тяжело, как колокол на похоронах. Она посмотрела в зеркало. Оттуда на неё смотрела фарфоровая кукла с пустыми глазами. Губы были слишком бледными, даже для той, у кого нет румян. Гермиона сжала их, пытаясь вернуть хоть немного цвета, но они оставались бескровными. — Дай мне шкатулку, — сказала она. Джинни протянула ей небольшую деревянную коробочку — подарок от матери, когда той стало ясно, что дочь выходит замуж не по любви. Внутри лежала маленькая серебряная брошь в виде раскрытой книги. Гермиона приколола её к корсажу — на самом видном месте. Это был её маленький бунт. Единственный, который она могла себе позволить. — Твоя мама будет недовольна, — заметила Джинни. — Она говорила, что украшения должны быть только с жемчугом. — Моя мама не будет на этой свадьбе, — ответила Гермиона, и голос её дрогнул. — Она не вынесла бы этого зрелища. Она не сказала, что мать накануне вечером пришла к ней в комнату, вся в слезах, и прошептала: «Прости меня, дочка. Прости, что я не смогла тебя защитить». Она не сказала, что мать несколько лет копила эту брошь, продавая свои старые платья, потому что хотела сделать хоть что-то, чтобы смягчить её участь. Она не сказала, что отец сидел в кабинете и пил бренди, глядя в одну точку, и не сказал ни слова прощания. Эти воспоминания были слишком болезненными. Кто-то постучал в дверь. Джинни приоткрыла, и в комнату вошла миссис Уизли — круглолицая, румяная, с вечно озабоченным видом. Её глаза сразу же упали на платье, и на лице расплылась та самая улыбка, которую Гермиона научилась ненавидеть за последние месяцы. — О, Гермиона! — Молли всплеснула руками, и бриллиантовое кольцо на её пальце сверкнуло в солнечном свете. — Ты просто красавица! Рон будет в восторге! Гермиона выдавила улыбку — ту самую, которой её научила мать: «Улыбайся, даже если внутри всё горит». — Спасибо, — сказала она. — Ну что ты такая бледная? — Молли подошла ближе и начала поправлять фату, хотя та и так лежала идеально. Её руки пахли корицей и ванилью — домашним уютом, которого Гермиона никогда не чувствовала в этом доме. — Джинни, принеси пуншу. Нет, сначала щипцы для завивки — я хочу сделать ей локоны у лица. И подвязку! Где подвязка? — Мама, — мягко, но твёрдо остановила её Джинни. — У нас осталось совсем немного до выезда. Всё уже готово. — Всегда есть, что поправить! — всплеснула руками Молли. Её взгляд упал на серебряную брошь, и брови поползли вверх. — Дорогая, а что это за безделушка? Я говорила тебе, что украшения должны быть из фамильной коллекции. Это же такой важный день! Гермиона посмотрела на неё, и в глазах мелькнула та стальная искра, которая так пугала Рона. — Это подарок моей матери, — сказала она, и голос её был спокоен. — Я хочу, чтобы она была со мной. Молли открыла было рот, но Джинни остановила её, коснувшись локтя. — Мама, оставь. Это её единственная просьба. Молли замялась, посмотрела на брошь, потом на Гермиону, и наконец махнула рукой. — Ладно, ладно. Пусть будет. Но у алтаря снимешь, договорились? «Нет, — подумала Гермиона. — Я не сниму. Это единственное, что я могу сделать для себя сегодня». Через полчаса карета тронулась с места. Гермиона сидела напротив Джинни, и обе молчали. Тяжёлый бархатный салон кареты пах кожей и ладаном — отцом Рона, который настоял, чтобы карету освятили в церкви. За окном проплывали зелёные холмы Англии, бесконечные изгороди, овечьи стада, серые каменные заборы. Небо было ясным, пронзительно-голубым, и в его яркости было что-то жестокое. Даже погода издевалась над ней. Гермиона смотрела на облака — медленные, ленивые, свободные — и чувствовала, как внутри нарастает тошнота. Она закрыла глаза. «Я могу сбежать», — пронеслось в голове. «Сейчас, прямо сейчас. Открыть дверцу, прыгнуть в канаву, побежать через поля. Они не поймают меня. Я быстрая». Но она знала, что не побежит. Не сейчас. Потому что за ней будет погоня. Потому что Рон придёт в ярость. Потому что он может сделать больно её родителям, если она осмелится ослушаться. Она была в ловушке. Золотой, роскошной, нарядной, но ловушке. Карета остановилась у церкви Святого Михаила через два часа. Когда дверца открылась, Гермиона услышала шум — гости собрались у входа, разодетые, улыбающиеся, сверкающие украшениями. Среди них она увидела отца. Он стоял поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и нервно крутил в руках шляпу. Его лицо было серым, и руки тряслись. Когда он заметил её, то подошёл. Он был старше, чем она помнила. Глубже морщины, седины больше, взгляд тусклее. — Дочка, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Ты прекрасна. Гермиона посмотрела на него. В его глазах стояли слёзы — настоящие, мужские, которых он не стеснялся. Он не спал несколько ночей. Он знал, что делал. — Пап, — тихо спросила она, и в голосе зазвенела такая боль, что он вздрогнул. — Ты можешь сказать всему этому «нет»? Он вздрогнул. — Что? — Скажи, что это неправильно. Скажи, что ты не отдашь меня ему. Скажи, что ты передумал. На лице отца мелькнула такая мука, что Гермиона на мгновение пожалела о своих словах. Он сделал шаг вперёд, взял её за руку — тонкую, ледяную, затянутую в кружевную перчатку. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — прошептал он, и его голос дрожал. — Рон… у него дом, деньги, положение. Ты будешь жить как королева. — Я буду жить в клетке. — Это не клетка, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — Это забота. — Ты продал меня, папа, — прошептала Гермиона, и слёзы навернулись на глаза. — За мешок золота. За то, чтобы покрыть его карточные долги. Отец сжал её руку так сильно, что она почувствовала боль. — Я хотел как лучше. — Лучше для кого? Для вас? Для Рона? Или для меня? Он ничего не ответил. Он просто опустил голову и отпустил её руку. Гермиона вошла в церковь. Внутри было душно. Сотни свечей горели на массивных люстрах, и их свет отражался от витражей, создавая причудливую игру теней. Витражные архангелы пронзали копьями змеев, и свет лился сквозь их разноцветные фигуры, ложась цветными пятнами на мраморный пол. Гермиона шла по алтарю, и каждый шаг давался с трудом. Платье было тяжёлым, шлейф волочился по полу, и кто-то — кажется, дальняя родственница Уизли, — шла сзади и поддерживала его. Рон стоял у алтаря в чёрном сюртуке. Он был высоким, широкоплечим, рыжим, с веснушками и наглой улыбкой, которая не сходила с его лица с самого утра. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Его глаза встретились с её, и в них мелькнула та самая победная искра — та самая, которая появлялась у него, когда он выигрывал в карты или когда очередная служанка падала перед ним на колени, умоляя о пощаде. — Ты чудесно выглядишь, — сказал он, когда она поравнялась с ним. Его голос был низким, вкрадчивым, как у кота, который нашёл мышку. — Настоящая невеста. Гермиона ничего не ответила. Она смотрела прямо перед собой — на алтарь, на распятие, на священника с белым воротничком, который уже открывал книгу. Священник начал читать. О любви. О верности. О святости брака. Его голос лился монотонно, как вода в ручье. Гермиона не слушала. Она смотрела на витраж с архангелом Михаилом, пронзающим копьём змея, который пытался укусить мужчину за ногу выплеснув яд через острые клыки, и думала о том, что быть змеем, пожалуй, лучше, чем быть жертвой. «Змей хотя бы борется, — подумала она. — Он умирает, но он борется. А я? Я просто стою здесь, и позволяю им надеть на меня это платье, и сказать эти слова, и сделать меня своей». Внезапно она почувствовала, как сердце забилось быстрее. Кровь прилила к щекам, и руки начали дрожать. «Я не хочу, — подумала она. — Я не хочу, я не хочу, я не хочу». Слова повторялись в голове, как мантра, но она не могла произнести их вслух. — Мисс Грейнджер? — голос священника вывел её из оцепенения. — Вы согласны стать женой Рональда Уизли? Тишина. Все взгляды были устремлены на неё. Джинни сжимала руки в молитве, и на её лице застыло выражение ужаса. Молли улыбалась — широко, открыто, счастливо. Отец смотрел в пол. Мать отсутствовала. А Рон смотрел на неё — и в его глазах было что-то тёмное, голодное, нетерпеливое. Ему нужна была не она. Ему нужно было доказательство того, что он может её получить. Что он может сломать её волю, как ломают хребет лошади. Гермиона открыла рот. Слова застряли в горле. Она хотела сказать «нет». Так сильно хотела, что дрожь пробежала по плечам. Но голос не слушался. — Я… — начала она. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри неё. Это было похоже на звук захлопнувшейся двери. На звон ломающегося стекла. На треск льда, который наконец-то треснул под ногами. Гермиона посмотрела на Рона. Посмотрела на гостей. На витражи с праведниками, которые терпели и страдали во имя долга. Она не хотела быть праведницей. Она хотела быть живой. — Я не могу, — сказала она. Её голос прозвучал громко и чисто, как колокольный звон. Тишина стала абсолютной. Рон нахмурился. — Ты…что? — переспросил он, и в голосе зазвенела опасная нотка. — Я не могу выйти за тебя замуж, Рональд. Шёпот пробежал по церкви. Молли охнула, прижав руки к груди. Кто-то из гостей ахнул. Кто-то засмеялся нервно, не веря своим ушам. Рон сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнула ярость — красная, страшная, та самая, которую она видела на его лице, когда он бил слуг и крушил мебель. — Ты шутишь, — произнёс он сквозь зубы. — Ты сейчас опозоришь меня перед всеми? — Я не хочу тебя позорить, — сказала Гермиона и, сама не веря себе, сделала шаг назад. Её сердце колотилось так громко, что заглушало собственный голос. — Я не хочу тебя вообще. Я никогда не хотела. Ты заставил меня. — Я заставил? — Рон рассмеялся — зло, яростно, почти безумно. — Твой отец сам привёл тебя сюда. Твоя мать сама подписала соглашение. — Моя мать не хотела этого! — голос Гермионы сорвался на крик. — Моя мать плакала, когда подписывала! А ты… ты купил меня, Рональд. Ты купил меня, как лошадь, как вещь, как фамильный сервиз, который можно выставить на полку и любоваться. Но я не вещь. Она повернулась к алтарю. К священнику, который стоял с открытым ртом, не зная, что делать. К гостям, которые замерли в шоке. К Джинни, на лице которой застыло выражение облегчения и ужаса одновременно. — Я ухожу, — сказала она. — Я ухожу, и вы не остановите меня. Она развернулась и побежала. Платье было слишком длинным, и шлейф запутался в ногах, но она не остановилась. Она рванула ткань, и послышался треск — кружево порвалось, жемчуг рассыпался по полу, под аханье и оханье всех собравшихся. Позади неё раздался крик Рона: — Держите её! Держите эту сумасшедшую! Кто-то сделал шаг в её сторону, но Джинни перекрыла проход, разведя руки в стороны. — Не трогайте её! — закричала она. — Вы слышите? Оставьте её! Гермиона бежала. Она бежала так быстро, как никогда в жизни, сбивая цветы, задевая локтями скамьи, спотыкаясь о собственные ноги, но не останавливаясь. Она вылетела из церкви, и солнечный свет ударил в глаза, ослепив на мгновение. Прямо перед ней обрывался утёс. Серые камни, покрытые мхом, пена внизу, вечный шум прибоя — и бескрайнее море, сверкающее на солнце, как расплавленное серебро. Гермиона остановилась на самом краю. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, разметал их по плечам. Солёные брызги диких волн долетели до губ, и она почувствовала их вкус — солёный, свежий, настоящий. Позади неё послышался топот. Рон выбежал из церкви, и в его руке сверкнул кинжал — он всегда носил его с собой, «для порядка непослушным». — Ты не уйдёшь! — заорал он, и в его голосе звучала та самая безумная ярость, которую она так боялась. — Ты моя! Ты слышишь меня?! Моя! Гермиона посмотрела на море. Волны бились о скалы, разбиваясь в белую пену. Вода была холодной, тёмной, опасной — такой же, какой она чувствовала себя внутри. Смерть ждала её внизу. Или свобода. Она сделала шаг. — Гермиона, нет! — в ужасе крикнула Джинни, но голос её был далёким, как будто доносился из другого мира. Гермиона обернулась. На мгновение она встретилась взглядом с Роном — и улыбнулась. Той самой улыбкой, которую он никогда не видел. Улыбкой победы. — Ты никогда не получишь меня, — сказала она. — Никогда. И шагнула в пустоту. Ветер завыл в ушах. Крик Рона оборвался где-то наверху. Падение длилось вечность — и в то же время мгновение. Холодная вода ударила по телу, обожгла, сжала лёгкие, ворвалась в нос и рот. Гермиона не пыталась всплыть. Она просто опускалась вниз, в тёмную тишину, в холодное объятие океана, и улыбалась. «Я свободна, — подумала она. — Я наконец-то свободна». Она потеряла сознание. *** Она очнулась от боли в груди. Кто-то давил на её рёбра, и вода выплёскивалась изо рта каждый раз, когда её переворачивали на бок. Гермиона закашлялась, и солёная жидкость потекла по подбородку, смешиваясь с кровью — она прикусила губу в падении. Голоса плыли над ней, как в тумане. — Ещё одна утопленница, — сказал чей-то голос — неуверенный и сломленный. — Господи, капитан, она жива? — Отойдите. Голос был другим. Низким, хриплым, похожим на скрип старого корабля. В нём звучало не любопытство. В нём звучала власть. Гермиона открыла глаза. Над ней склонилась женщина. Чёрные волосы, бледное, почти прозрачное лицо, черные глаза, в которых отражалось небо — серое, бесконечное, суровое. Она была высокой, накачанной, с резкими чертами, которые трудно было назвать красивыми, но в них была сила. Дикая, неуправляемая сила, которая чувствовалась даже в том, как она стояла. На её плече сидела чёрная ворона и смотрела на Гермиону с живым, почти человеческим любопытством. — Ты, — произнесла женщина, и её губы тронула усмешка. — Ты упала с утёса. Прямо перед моим носом. Ты сбежала со свадьбы? Гермиона хотела ответить, но вместо этого закашлялась, и изо рта потекла вода. — Я… я… — Не надо объяснений, — перебила женщина. Она выпрямилась во весь рост, и Гермиона поняла, насколько она высокая. — Люциус, принеси одеяло. Нарцисса, проверь её. Если она умрёт через час, я буду недовольна. Она оглянулась на Гермиону, и в её взгляде мелькнуло что-то странное — то ли уважение, то ли интерес. — Ты выбрала смерть вместо тюрьмы обязательств, — сказала она. — Я уважаю это. Она протянула руку — длинные пальцы, покрытые мозолями, с кольцом-черепом на указательном пальце. — Теперь ты моя. Гермиона не знала, что это именно значило. Но в тот момент она просто смотрела на женщину с вороной на плече, слышала шум волн и скрип парусов, и чувствовала, как в груди, где только что было ледяное отчаяние, прорастает странное, почти забытое чувство. Надежда. Палуба качнулась. Корабль скрипнул. И Гермиона поняла, что для неё началась новая жизнь — опасная, пугающая, неизведанная. Но свободная. Она взяла протянутую руку.